Knight & Gypsy

Затрубил горн. Стая сизых откормленных почтовых голубей, потревоженная этим мощным зовом, вспорхнула в небо, понеслась в сторону торговых рядов. Рыцарь проводил птиц задумчивым взглядом. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал он цыгану, который шел рядом с его конем. — Теперь отступать уже поздно. — Отступать, когда я так близок к цели всей своей жизни? Ну уж нет, я на полпути не струхну, — цыган надменно повел плечом. — Что ж, — едко усмехнулся рыцарь, дернул конец веревки, обвязанной вокруг запястий цыгана. — Добро пожаловать в Рониравон, город света и лицемерия. В центре всех владений Церкви возвышались башни дворца, вокруг которого был выстроен город-крепость, поражавший своим изыском и инженерной мыслью. Рониравон обладал несколькими уровнями круговой защиты. Счастливчиком был бы тот, кто смог преодолеть хотя бы второй, но само проникновение в город явилось бы чудом. С трех сторон стены Рониравона выходили в открытое поле — никому не подобраться незамеченным. С четвертой же стороны находились опустошенные чумные земли. На западной стене давно уже не было ни наблюдательных пунктов, ни стражников — как огня боялись и люди, и маги последствий страшной болезни, не ходили в те гиблые места со времен мора. Обменявшись приветствиями со стражниками у ворот, рыцарь направил коня вглубь города. Цыган заметил, что часто они сворачивали то в одну, то в другую сторону, плутали как в лабиринте, из которого ни в жизнь не выберешься, коли дороги не знаешь. Рыцарь дорогу ведал. Поплутав меж узких улочек, на которых в полумраке нависающих этажей домов трудились гончары, сапожники, ткачи, рыцарь махнул стражникам, охранявшим проход в очередной крепостной стене. Стражники расступились, загремела лебедка, тянущая наверх тяжелую кованую решетку. Проход в сердце города был открыт. Едва вышли они из тени каменной стены, цыгану открылся такой вид, что уж сколь он повидал за свои странствия, а все ж таки присвистнул. Прекрасные остроконечные шпили, словно мачты огромных каменных кораблей, подпирали небо. Перед путниками горделиво вздымалась белоснежная ратуша — признак богатства и могущества Церкви. Изнутри дворец был таким диковинным, что цыган лишь успевал головой вертеть. Раскинувшиеся паутиной лестницы с тончайшими узорами на перилах устремлялись вверх, резные колонны украшали проходы и залы. Под кружевом тимпанов рядами стояли фигуры святых — почившие борцы против ереси. Над массивным рельефным обрамлением порталов цвели окна-розы. Ажурные окна заливали залы рассеянным мягким светом. Мощные многогранные колонны, стрельчатые полуарки галерей, светлые своды на нервюрах и монохромные скульптуры создавали впечатление величественное и строгое. На этом сдержанном фоне яркими красками выделялись лишь витражные окна трансепта. — Это же невозможно, давно бы все рухнуло. Как это все держится? — прошептал цыган. — На вере, — тихой усмешкой ответил рыцарь. На стене возле арочного прохода, под чей свод ступил рыцарь, цыган заметил изображение песочных часов. В небольшом помещении, напоминающем колодец, столпились человек десять. Пока цыган, задрав голову, пытался пересчитать все этажи, лестницами сплетавшиеся где-то далеко вверху, к рыцарю подошел мужчина в таком же серебряном латном доспехе и так же коротко стрижен. На этом сходство заканчивалось: мужчина был ниже ростом, волосы у него были темные, глянцевые, как и глаза, сверкающие из-под густых бровей. Кудрявая жесткая бородка обрамляла пухлые, почти женственные губы, искривленные горделивой усмешкой. — Ты припозднился, — нарочито снисходительно произнес мужчина. — Нет, Вольдсам*, я поспел как раз вовремя, — спокойно ответил рыцарь. — Суд дозволяет слушание новых обвиняемых, коли явились они до окончания заседания. Названный Вольдсамом пренебрежительно фыркнул: — И ты станешь тревожить судей по пустякам? Кто это у тебя, снова землеройка? Смотри, какого огнеплюя мы изловили с братцем, — он махнул за спину цыгана, но тот решил не оборачиваться: вдруг еще огненный маг окажется знакомым и узнает его. Рыцарь тоже оборачиваться не стал, лицо его было непроницаемо спокойным: — Нет, это некромант. По комнате эхом разнеслось это слово, другие разговоры разом смолкли. Глаза Вольдсама так и впились в смуглого парнишку: — Да неужели? И где же ты раздобыл его? — В северных землях. Наслал порчу на Сарод, погубил немало душ. Так и передайте суду, — последние его слова уже были обращены к секретарю, придерживающему дверь. Секретарь коротко кивнул и записал что-то в свитке. — Сказочное везение, брат, поистине сказочное, — усмехнулся Вольдсам, оценивающе оглядывая пленника с головы до босых ног. Цыган не отвел взора, с такой ненавистью сверкнув глазами, что Вольдсам даже губы покривил: — Не помешало бы тебе сбить спесь с этого еретика. Не ровен час, кукарекать начнет перед святейшими. — Не беспокойся, брат, — рыцарь позволил себе улыбнуться. — Этот маг и его грехи — моя забота. Двери распахнулись, пропуская процессию в зал суда. Святая палата насчитывала целый штат сотрудников — свидетелей и присяжных, секретарей и слуг, врачевателей и тюремщиков. Допрос и первичное рассмотрение дел проходили в присутствии секретарей и священников, которым было поручено наблюдать, чтобы писари верно записывали показания, кои зачитывались сразу же, в присутствии свидетелей. Свидетелями были члены Ордена (послушники, братья) и представители богатейших сословий. Для них событие было больше развлечением, театром, нежели судебной процедурой. Присяжные и судьи размещались за длинными деревянными скамьями, выстроенными лестницей по обе стороны палаты. За спинами же свидетелей высилась алтарная преграда, вызывавшая у прихожан благоговейные вздохи своим масштабом и сложностью. Вырезанная из цельного куска белого как кость камня, она все равно казалась невесомой, благодаря тонкой работе мастеров, в нишах размещались скульптуры почивших Настоятелей. Секретарь метнулся к скамье присяжных, потом подбежал к послушнику и зашептал что-то на ухо. Послушник насупил брови, кивнул и, поглядев на стражников, махнул им рукой. Цыгана подвели ближе, поставили в центре зала. Рыцарь встал возле колонны, не вслушиваясь в уже сотый раз озвученное при нем обвинение: — В присутствии его святейшества сего дня будет заслушано также дело о чернокнижии. Сей отрок обвиняется в еретической скверне, ибо творил он запретное черное колдовство, надругавшись над телами покойных. Послушник обернулся к обвиняемому и строго взглянул на него: — Признаете ли вы, черный маг, что являетесь оным? — Признаю, — спокойно ответил цыган. Рыцарь украдкой вздохнул с облегчением. Если обвиняемый в колдовстве сознался на допросе, его не будут пытать. Он спокойно дождется своей участи, которая решится через три дня на Алмен Дискуш — торжественной судебной церемонии, когда в присутствии горожан колдуну зачитают приговор и казнят. Даже Церкви необходимо было публично подтверждать свою власть. — Сей отрок обвиняется также и в том, что переманивал в свою веру богобоязную паству нашу, глумился над учением Церкви, — продолжил меж тем послушник зачитывать обвинение. — Признаете ли вы, что виновны в том, что… — Существую. — Что? — послушник быстро-быстро заморгал, сбитый с толку. — Я виновен в том, что существую, — повторил цыган. Свой взор, спокойный и вызывающий, он перевел на присяжных и судей. — Что живу. Что родился таким, какой есть. Это вы хотели сказать? Послушник снова заглянул в Книгу Закона в поисках подсказки. Никаких рекомендаций на случай подобного прерывания судебной процедуры у него не было. В растерянности он поглядел на присяжных, вытер пот со лба. В сей важный миг нельзя было ударить в грязь лицом, потому повторил послушник то, что слышал много раз от высших по сану братьев: — Такие, как ты — ошибка природы. Противоестественно то, какой ереси вы поддались. — Противоестественно вырубать леса и высушивать озера, дабы на их месте возвести каменные гробы, — парировал цыган. — Мы черпаем силу из природы и ее даров. — Из-за вашего преступного безрассудства приходят болезни и вымирает люд! — выкрикнул со скамьи один из присяжных. — Неправда! — возгорелись гневом подведенные сурьмой очи, цыган заговорил громче. — Ваша власть погрузила эту державу в пучину бед и раздора. Воистину, купеческие лавки пусты, подобно хлеву свинячьему. Чернь влачит жалкое существование, претерпевая муки голода и хвори. Лучше бы вы боролись с войнами, болезнями, нищетой и алчностью так, как с колдовством. Рыцарь скрипнул зубами, слушая, как поднялось эхо от перешептываний на скамьях. Это уже было оскорбление, которого Церковь не стерпит. Брат Иоанн поморщился брезгливо, раздался его скрипучий голос: — Всем известно, что судьбой вашей является болезнь, отвратительная и неизлечимая. Многие годы Церковь пыталась отучить вас, направить ко свету, но недуг, поразивший ваш разум, склоняет вас с праведного пути к ереси и разврату. — О, недуг? — рассмеялся цыган. — И как же заражаются им? В разговоре? Или при виде мага? Быть может, вы все тоже больны, раз смотрите на меня и говорите со мной? Брат Иоанн снова поморщился, сжимая правую руку в кулак, поцеловал перстень на своем среднем пальце. Послушник отложил Книгу Закона, ловко закатал рукава черной рясы и схватил колдуна под челюстью, надавливая пальцами на желваки, словно знаток, выбирающий себе добротную лошадь. Рыцарь покачал головой, уставился в пол. Он знал, что сейчас произойдет. Цыган сам виноват, просил же помалкивать. Не отстраняя руки своей от лица, брат Иоанн развернул кисть ладонью вверх, двумя перстами (указательным и средним) указал на колдуна. Мгновение-другое ничего не происходило, затем цыган затрясся, закричал, закрываясь было обеими руками, но стражники крепко схватили его, удерживая на месте. Брат Иоанн медленно потянул вперед руку. Чем ближе тянулись к цыгану два перста, тем сильнее была пронзительная режущая боль в зубах и деснах, куда тонкой струей сейчас бил сжатый воздух вперемешку с песчинками и пылью, поднятыми с пола. — Достаточно, брат мой, — послышался ровный мягкий голос. С задних рядов поднялась фигура в алой мантии, отороченной золотыми узорами: сначала возвысилась над склоненными раболепно головами, потом и вовсе воспарила в воздух. Настоятель проплыл над членами Ордена и опустился рядом с братом Иоанном. Ноги его в дорогих туфлях с длинными носами все еще не касались пола. Рыцарь тихо хмыкнул. Каждый Настоятель передавал своему преемнику особое тайное знание, позволяющее поднимать свое тело и предметы в воздух. И каждый Настоятель гордился этим знанием и демонстрировал его при любой возможности. — На сегодня достаточно, — с улыбкой повторил глава Церкви, почти нежно осматривая пленника. Рыцарь наконец поднял голову, покосился на цыгана. Тот оказался крепким орешком, даже не потерял сознание, как многие. Он больше не ухмылялся, был неестественно бледен, лицо его блестело выступившим потом. — Друг мой, вы хорошо потрудились, — рыцарь опомниться не успел, как подле него уже оказался брат Гефельшт*, взял под руку, зашептал льстиво. — Отведите нечестивца в карцер. Видите ли, темницы ПОКА забиты, а с предыдущим некромантом мы еще не закончили, — брат Гефельшт виновато улыбнулся, как улыбаются забывчивые мужья, не приготовившие подарок супруге на годовщину свадьбы. — Так вы отведите его в карцер, а сами отправляйтесь отдыхать. — Да, будет сделано, — отчеканил рыцарь, вежливо отцепляя от себя служителя Церкви. Настоятель и брат Иоанн уже покинули зал, расходились и другие члены Ордена. Теперь суд состоится лишь через три дня. Рыцарь взял под локоть бледного как смерть цыгана, повел его сквозь двустворчатые двери в правое крыло дворца, дал ему сплюнуть кровь и сполоснуть рот в питьевом фонтанчике. — Живой? — тихо спросил он. Получив утвердительный кивок в ответ, рыцарь дал волю своей досаде. — Просил же тебя держать язык за зубами. Не послушал же ты меня. — Зато как они меня слушали! — цыган улыбнулся самодовольно, ничуть не раскаиваясь. — Видел их лица? Да хоть тысячу раз перетерпел бы эту мерзость, чтобы высказывать в эти откормленные рожи все, что о них люди думают! Рыцарь усмехнулся, оглядываясь по сторонам, затем крепко схватил мага за локоть и увлек за собой в ответвление коридора. За сводчатой аркой обнаружилась темная комната, освещенная лишь тусклым светом из маленького оконца под самым потолком. Прежде, чем цыган снова начал ерничать, рыцарь прижал его лопатками к каменной стене, жадно припал к шее. — Н-нет, постой, подожди, — жарко ахнул цыган. — Я не буду ждать, — прорычал рыцарь, одним рывком стащил с него штаны вместе с бельем, опускаясь на колени. Как ему и думалось, цыган уже был возбужден. Знавал он таких, пьянеющих от чувства опасности. Рыцарь крепко держал колдуна за бедра, чтобы не рыпался, пока он насаживался своим ртом. Сосал рыцарь хорошо, будто всю душу хотел высушить. Цыган дернулся, замычал, стукнулся затылком о стену. Тонкие губы его покраснели от терзавших их острых зубов. Рыцарь улыбнулся, насколько это позволяло его положение, огладил ладонью подрагивающий живот. В коридоре послышались голоса и звякающие шаги. Цыган ощутимо напрягся, вот только возбуждение его лишь окрепло. Рыцарь усмехнулся, сдвинул голову назад, чтобы не слышно было хлюпающих звуков. Вместо этого он положил горячую бордовую головку на язык, неторопливо лаская ее и собирая смазку. Цыган выгнулся, страдальчески заломил брови. Еще немного и… Рыцарь среагировал вовремя, уперся ладонью в смуглую грудь. Рвущийся сладкий стон тоненьким свистом, как бывает переговариваются мыши, своровавшие крошки у кухарки из-под носа, вылетел меж губ цыгана, устремился сквозь проем в стене наружу и только там, на шумной улице, набрал полную силу. В полутьме комнаты, где по-прежнему царила тишина, рыцарь проглотил семя, одобрительно погладил цыгана по бедру. Этому трюку он научился несколько лет назад и гордился каждой возможностью показать его. Однако рыцарь не был уверен, что цыган вообще что-то заметил. Пришлось даже подхватить его под колени, чтобы тот не сполз на пол. — Ну, что-нибудь еще хочешь сказать? — приглушенно осведомился рыцарь, выпрямляясь и поднимая цыгана за собой. Юноша пробормотал что-то бессвязное, не смог даже с первой попытки завязать шнуровку на штанах. — То-то же, — усмехнулся рыцарь, взял его за плечо и повел дальше по коридору. Поприветствовав двух послушников, шествовавших им навстречу, рыцарь свернул влево и надавил на рычаг в стене. Загромыхала, поднимаясь, узкая клетка, в которой опускали в темницу плененных магов. — Встретимся внизу. Я пойду по лестнице. Тебе со мной нельзя, — коротко объяснил рыцарь. После нескольких несчастных случаев, приключившихся с церковниками, которые вели своих пленников по узкой крутой лестнице, магам на ступени вход был строжайше воспрещен. — Поздравляю с хорошим уловом, брат. Жди хорошую надбавку к жалованью, — пробасил начальник тюрьмы, грузный мужчина, хромающий на одну ногу после падения с лошади. Конь тогда протащил его несколько верст по земле, попал копытом в голову. Говорят, с тех пор Жолье* стал особо жесток, и его определили сюда, ибо самыми безжалостными и немилосердными в этих землях слыли не судьи или разбойники, а тюремщики. — А ну, остолопы, подите-ка сюда, определим этой барышне достойную перину, — Жолье постучал связкой ключей по прутьям клети. Цыган оскалился и по-волчьи клацнул зубами. — Да, валяйте, парни, — рыцарь потянулся и будто бы с ленцой зевнул. — А я пойду отосплюсь.