Последняя частота.

— Он снова барахлит, — сказал Серафим, склонившись над панелью в восточном коридоре. — Датчик давления у выхода на крышу. Иногда показывает минус шестьдесят, хотя мы точно не на Луне. — А если бы были? — отозвался Глеб, подходя ближе, с чашкой в руках. — Ты бы выжил? — Если бы ты был рядом — наверное. Улыбка коснулась уголков его губ, и Глеб в ответ чуть склонил голову, скрывая смущение. Утро было насыщено запахом масла, металла и пыли. Они решили: пора навести порядок в системах, в проводке, в замках. Станция не просила об этом — но требовала. То здесь что-то искрило, то там выключался свет. И в этом было что-то живое. Как будто место дышало, и сбои были его нервными вздохами. Глеб снял панель, осторожно вынул плату. — Кажется, тут перегорело сопротивление. Или контакт отходит. Дашь мне паяльник? — В нижнем ящике. Только осторожно — он у нас один. Серафим присел рядом, подбородком почти упираясь в плечо Глеба, наблюдая за его движениями. Пальцы Глеба были уверенными, точными — и всё же в них было что-то нежное. Как будто он не просто чинил технику, а трогал что-то живое, что боялся повредить. — Как ты вообще всё это умеешь? — пробормотал Серафим. — Когда ты научился так работать руками? Глеб усмехнулся. — Когда понял, что если не сделаю сам — никто не сделает. А ещё... мне всегда нравилось понимать, как устроены вещи. Как течёт ток. Как одно цепляется за другое, и из хаоса становится системой. — Это не только про технику, да? — Уже не знаю, — ответил он тихо. Они замолчали. Паяльник шипел, пока Глеб припаивал тонкий проводок, и Серафим молча держал фонарик, освещая нужное место. Их плечи соприкасались. Иногда дыхание совпадало. — Готово, — сказал Глеб, убирая инструмент. — Проверь. Серафим нажал на кнопку включения. Панель мягко загорелась ровным светом. Все датчики — в норме. — Гений, — прошептал Серафим. — Просто гений. — У нас ещё северная стена и старый генератор, — напомнил Глеб. — Не обольщайся. — А ты такой, какой есть, — и этого уже слишком много для одного человека. Они сидели рядом, облокотившись о холодную стену. Свет сверху мерцал, как будто станция подслушивала и смеялась тихо-тихо. — Как думаешь, — сказал вдруг Глеб. — А если бы ты не остался тогда? Я бы здесь... остался один? — Ты бы справился. Ты сильнее, чем кажешься. — Но мне не надо быть сильным, если ты рядом. Это было сказано негромко. Как будто сам Глеб удивился своим словам. Но уже не забрал их обратно. Не отступил. — Ты никогда не был один, — ответил Серафим. — Даже когда думал, что был. Он потянулся, взял Глеба за руку. Их пальцы переплелись без усилия. Мягко, словно давно знали, как это — быть рядом. — Пошли починим генератор? — спросил Глеб. — Пошли. В коридоре за их спинами моргнула лампа. Один короткий всплеск — будто предупреждение. Или знак. Или просто совпадение. Но Серафим на секунду сжал его ладонь чуть крепче. И этого хватило, чтобы поверить: пока они вместе — станция выдержит всё.

***

Генератор стоял в старом техническом отсеке — глубоко под станцией, почти на самом первом уровне, где даже воздух был гуще и тяжелее. Он давно нуждался в ремонте: иногда включался с задержкой, иногда — с треском, от которого по спине шли мурашки. Но именно сейчас, после спокойного, почти домашнего утра, они решили, что пора. — Я проверю кабели, — сказал Серафим, заглядывая внутрь корпуса. — А ты можешь принести ту штуку... с медными зубцами. Я забыл, как она называется. — Да понял я, понял, — усмехнулся Глеб, уже выпрямляясь. — Она в ящике возле запасного щита, на первом этаже. Он разогнул спину, шагнул к выходу — и почти автоматически схватил с полки старую рацию. Та давно не работала. Почти игрушка. Иногда они шутили с ней, перебрасывались парой слов в разные комнаты, изображая связь в стиле старых фильмов. Глеб взял её с собой просто так, машинально. Положил в карман и пошёл вниз. Лестница скрипела под шагами. Воздух становился всё холоднее. Освещение внизу было тусклым — экономили энергию. На первом уровне пахло ржавчиной, пылью и тишиной. Он дошёл до нужного ящика, нащупал знакомую деталь — тяжёлую, холодную, с гладкими углами. И вдруг…

Шшшрррх... ккшш…

Глеб замер. Звук вырвался из кармана — из рации, которую он даже не включал. Он медленно вынул её. Пластик был тёплым, будто под кожей у него пульс. Рация вспыхнула тусклым зелёным светом, как будто поймала волну.

…пшшшш…

— Это… — выдохнул он, но не закончил. Внезапно — прорыв. — Ты слышишь меня? — донёсся голос. Хриплый. Протяжный. Словно из очень глубокой воды. — Ты же знаешь. Знаешь, что мы не одни. Что ты не один. Глеб… Он задохнулся. Сердце застучало в горле, в висках. — Кто ты? Молчание. Потом — короткий, пугающе знакомый смех. Он не мог сказать, чей он. То ли свой. То ли чужой. То ли… слишком близкий. — Ты ведь уже видел меня. В том месте. Под глазами церкви. За стеклом. За плотью. Прикосновение без рук. Ты уже почти дома… — Заткнись, — прошептал Глеб. — Замолчи, замолчи. Но рация продолжала, будто не слыша его слов: — Скажи ему правду. Пока не поздно. Пока ты ещё не… со мной. Связь оборвалась резко — будто ножом. Глеб в ужасе уронил рацию — она с глухим звуком ударилась об пол и замерла, мёртвая и тихая, как прежде. Он стоял посреди первого этажа, с зажатой в руках деталью, и не мог понять, чего больше — холода вокруг или внутри. Тогда он сделал единственное, что мог: сжал кулак, чтобы успокоиться, подобрал рацию, как мёртвую птицу, и побежал вверх.

***

— Долго ты, — сказал Серафим, не оборачиваясь. Паяльник в руке уже почти дотрагивался до тонкой жилы провода. Он говорил вслух, просто чтобы Глеб знал: тот тут не один, его ждут. — Ну что там, нашёл эту… штуку? Тишина. Серафим отложил инструмент, обернулся. В проёме никого. Только лёгкий шорох вентиляции и ровный гул электрики в стенах. Он выпрямился. — Глеб? — чуть громче. Снова тишина. Даже слишком чистая. Он вытер ладони о штаны, бросил взгляд на хронометр. Тот ушёл десять минут назад. Слишком много. Слишком странно. Если бы просто застрял — крикнул бы. Если бы пошутить хотел — давно бы вернулся, хихикая в полголоса. А сей час… Слишком тихо. — Не смешно, — Серафим сдвинул брови. Сердце чуть подскочило, но он заставил себя идти спокойно. Шаг за шагом. До выхода из комнаты. До лестницы вниз. До того самого ящика с деталями. Но Глеба не было. В помещении всё стояло на месте. Пыль не тронута. Генераторное масло не пролито. Никакого шума, никакого признака суеты или… хотя бы дыхания. — Глеб, мать твою, ты где? — теперь голос был резче, чуть надтреснут. Он прошёлся вдоль стены, заглянул за каждый угол. Поднял валявшуюся на полу рацию. Она была выключена. Пальцы дрожали. Он побежал обратно — вдруг тот вернулся наверх, просто проскочили друг друга. Но и там — пусто. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни теней в коридоре. Только гул станции, равномерный и мёртвый, как всегда. — Нет. Нет. Нет, — выдохнул Серафим. Его бросило в жар, потом в холод. Он стоял посреди коридора, оглушённый, и в голове выстреливало только одно: исчез. Не ушёл. Не спрятался. Не разыграл. Исчез. Он накинул куртку на голую майку, сунул фонарь в карман, рацию — тоже, всё равно она не работала, но держать её в руке было легче, чем не держать. Дверь со скрипом раскрылась в ночь. Ветер выл над станцией, резкий, но не холодный. Воздух был сырой, пах мхом, старым железом и дождём. Он побежал. Бежал, почти не чувствуя ног, по протоптанной дорожке, что вела в сторону леса. Только туда мог уйти Глеб. Только там — его страхи, его тени, его необъяснимое притяжение к этой церкви. С каждой секундой деревья вокруг казались выше, темнее, ближе. Серафим врезался в ветки, спотыкался о корни, не замечал царапин. Только шёл. Слишком быстро. Слишком остро. — Глеб! — крикнул он, но голос разлетелся меж стволов, не встретив ни одного отклика. Только эхо. Только пустота. Он не остановился. Он не имел права. Не сейчас.

Ты не мог просто уйти. Ты не мог исчезнуть. Ты не мог оставить меня, чёрт тебя побери…

Сквозь гул ветра слышались отголоски — не слова, а почти звуки: как будто кто-то шептал его имя сквозь деревья. Или это ветер. Или... Он знал, куда бежать. Он знал, где искать. Старая церковь ждала впереди.

***

Серафим бежал сквозь ночной лес, хватая ртом воздух, который казался ржавым, будто старый гвоздь, воткнутый в лёгкое. Под ногами хрустели ветки и пружинила подмёрзшая трава. Всё внутри его тянулось вперёд, будто сам воздух умолял ускориться, будто кто-то или что-то уже подбиралось к Глебу — медленно, неумолимо. Фонарь в руке дрожал. Лес был нем, но в этой тишине слышались тысячи голосов, как будто сами деревья шептали ему на ухо, пытались отговорить от приближающейся церкви. Она возникла внезапно, за поворотом. Чёрная громада среди мёртвых деревьев. Стены — облупленные, словно сожжённые солнцем и временем. Купол треснул, крест был кривой, будто кто-то изогнул его руками. Серафим медленно подошёл к дверям. Они были приоткрыты. Оттуда тянуло сыростью и чем-то металлическим, как будто внутри недавно резали железо. Или плоть. Он вошёл. Внутри пахло ладаном. Или тем, что когда-то было ладаном, а теперь стало тухлой смесью гари и плесени. Пол под ногами скрипел. Иконы на стенах были перекрашены, лица — замазаны, а на их месте — чужие, чуждые лики. Где-то наверху поскрипывали балки. Воздух был густым, тёмным. Серафиму казалось, что если он вдохнёт слишком глубоко, то задохнётся. Он прошёл вглубь. И увидел это. Алтарь. Перед ним — следы. Сначала пятна, будто от ржавчины. Потом — отчётливая кровь. И дальше, к центру — фотография. Глеб. Совсем недавняя. Станция на фоне. Его взгляд. Слишком живой. И слишком неуместный в этом мраке. А под фотографией — слова, нацарапанные углём:

"Его выбрал он. Он — сосуд."

Серафим почувствовал, как в груди что-то надрывается. Сердце билось где-то в горле. Он отступил на шаг, два… и услышал: — Сим… Голос. Тихий. Знакомый. Безжизненный. Он рванулся вперёд, повернул за угол — и увидел Глеба. Тот стоял п      осреди зала, босой, с пустыми глазами. На нём — чужая одежда. Вся в пыли. Он дрожал. Серафим выдохнул, как будто его проткнули и выпустили весь воздух разом. — Глеб… — вырвалось у него.