яблоки

Денджи просыпается ближе к обеду. Так он решает, лениво щурясь одним глазом на зашторенное окно. Оно слишком светлое - пора вставать. Рукой он чешет живот под майкой, второй отталкивается от футона. Ноги со сна ватные, тело толком не слушается. Он на автомате идёт в ванную, спотыкаясь о какой-то журнал. - Пава! - кричит он недовольно и с неожиданной для себя хрипотцой. Прокашливается, повторяет: - Пава, убирай свой хлам с дороги, а то прибью! - но выходит все равно как-то надрывно и тихо. Денджи недовольно косится на окно - ну точно! Оно открыто, по полу тянет сквозняк, вздымая подол занавесок. Денджи присматривается, делает пометку - занавескам пора в стирку, а, может, и на помойку, судя по въевшимся жирным пятнам и выжженным подгоревшим кругам. То ли Аки был не в духе и украсил их вонючим пеплом с сигареты, то ли Денджи перемудрил с готовкой. А, может, и Пауэр что-то патылась делать - хер её поймёшь, у неё в башке так же пусто, как у него самого. Одно он знает точно: занавески нравятся Аки, так что, наверное, придётся стирать. Благо, машинку они с Пауэр, вроде, не доломали - чинить её выходит дорого и запарно. Аки орёт постоянно, Пауэр ржёт, как конь, - один шум кругом, он к нему сейчас не готов. Дверь в ванную оказывается открыта - это утро благословлено, не иначе. У Дэнджи всего лишь болит голова да ломит все тело. И горло, может, саднит, зато никто не ругает, не кусает, не пытается убить. Пахнет тоже вкусно: едва-едва сигаретами из кухни и клубничным джемом. Дэнджи не любит сигареты, но их любит Аки. За столько месяцев, проведённых бок о бок, с таким смиряешься. С дурными привычками, он имеет в виду. У Аки их не так много, так что и переваривать его легче. Он ещё и готовит, так что сигаретный запах - меньшее из того, что Дэнджи должен стерпеть ради сытного завтрака. С Пауэр посложнее, конечно, но на то она и демон. Демоница. Она девочка, ей, по мнению Дэнджи, вообще все можно, даже не смотря на то, что он ничего не хочет с ней сделать. Ну, в том смысле, в каком обычно он проявляет симпатию к женщинам. Целовать там, лапать, заниматься сексом. Даже мять сиськи не охота. Пауэр это Пауэр, и точка. Этого вполне достаточно, чтобы её терпеть. Чтобы её любить. Чтобы любить их обоих. Мысли Дэнджи путаются, ватные и вялые. Не будет же он любить Аки за то, что Пава - девчонка? Или будет. Вполне закономерная причина для того, кто проснулся десять минут назад. Он трясёт головой, пока елозит щёткой по зубам и щекам. По щекам случайно, но так ведь даже чище - не нужно будет умываться. Главное, успеть вытереться до того, как Аки заглянет проверить и позвать за стол. Не успеет - получит влажным полотенцем по хребту. Он, конечно, бессмертный, только боли это не отменяет. На кухне на удивление пусто. Ни Аки, ни Пауэр не видно. Дэнджи лезет в холодильник - смотреть, чё есть пожрать перед завтраком, который ему приготовят, и вместе с этим пытается смотреть за занавески. За ними балкон, балкон - место Аки. Он любит на нём прятаться, когда сил справляться с их выходками не хватает. Дэнджи не говорит ему, что знает: пусть думает, словно в их семье есть место, которое принадлежит только ему. В холодильнике находится только одно яблоко. Порезанное в форме зайца. Дэнджи воровать оглядывается, вслушивается. Пауэр не шумит, не сопит и, кажется, даже не прячется где-то позади, чтобы наброситься на его перекус и заявить, будто это её. Странно. Квартира вообще по-пустому странная. Тихая и неразговорчивая. Бесвкусная и бесцветная. Только занавески эти дурацкие, прозрачно-голубые, хоть как-то скрашивают. Дэнджи закидывает дольку яблока в рот и жуёт. Необычно медленно, но челюсть по-другому не двигается. Усмехается: а вот в былые времена он мог сожрать всё, даже не поморщившись, за рекордное время. Почита им бы гордился. А Аки гордился бы сейчас, если бы увидел. Аки... И почему он не видит? Дэнджи откидывается на спинку стула. Закидывает в рот предпоследнюю дольку, над последней замирает рука. Оглядывается по сторонам, на пробу зовёт: - Пауэр! Морщится сам себе: он что, этой дуре отдаст последний кусок яблока? Ну не смешно ли? Вместо того, чтобы прикончить последнего яблочного зайца, он продолжает: - Пауэр, ну! Ответа нет. Дэнджи чувствует себя неуютно. Ладно, она могла уйти куда-то, куда она там обычно ходит. Погулять с кошкой, например, потому что Мявки он тоже не нашёл, или пройтись по магазинам, чтобы набрать им всякой фигни на ужин. Это логично и правильно, что даже успокаивает. Отлично. - Аки, - снова зовёт он в полголоса. Этот, вроде, съел тогда яблоко, которое он оставил в больнице, наверное, и от этого не откажется. - Аки, бушь яблоко? Ветер колышет занавески, капает соседский кондиционер, слабо жужжит холодильник. Вот и весь ответ. Все звуки. Дэнджи даже начинает злиться: он, значит, последний кусок от сердца отнимает, лишь бы с этими двумя разделить, так сказать, самый важный приём пищи, а они... они... Что-то капает на дешёвую тарелку. Дэнджи с удивлением смотрит на растекшуюся маленькую прозрачную каплю. За ней падает ещё одна, уродливо сливаясь с первой. Дэнджи моргает - лужица на тарелке становится больше. Того и гляди утопить несчастного зайца. Или засолит, а Дэнджи не любит солёные яблоки, это он точно может сказать. Слёзы ведь солёные, верно? Так что его нужно спасать. Дэнджи утирается тыльной стороной ладони - она сразу становится неприятно влажной, мелкие ранки слегка пощипывает, кожу неприятно стягивает. Ногтем тыкает в яблочного зайца, чтобы он съехал по тарелке чуть выше, подальше от слёз. Он ведь правда последний - последний из тех, что успел нарезать Аки перед тем... перед тем, как... Дэнджи утыкается лбом в столешницу. Плечи дрожат, горло горит, а глаза все равно ощущаются сухими, несмотря на то, что слёзы льют водопадом. Пожалуй, из всех вопросов, на которые он хотел бы знать ответ, тот, перед палатой Аки, он хотел бы знать меньше всего. По иронии судьбы, этот ответ - единственный, который он познал на собственной шкуре. Стул противно скрипит, когда он встаёт из-за стола, чтобы убрать тарелку обратно в холодильник. Нужно готовить завтрак, думается замутненно, нужно приготовить хоть что-то, иначе Пауэр будет ныть и канючить, а Аки наверняка придёт уставший, и ему будет приятно, если... Колени подгибаются сами собой, холодный кафель жжется и набивает болезненные синяки на них и локтях. Дэнджи опирается спиной о дверцу духовки, подтягивает колени к груди, утыкается влажным, сопливым носом. Эта квартира по-пустому странная. По-странному пустая для него одного. Ему не нравится. Не нравится. Не нравится. Ничего больше не нравится. Даже тосты с джемом и стэйк вагю. Дэнджи хочет верить, что это не навсегда. Но пока что... пока что только убеждается, что сердце у него, оказывается, действительно осталось. И никакие три дня не в силах заставить его перестать плакать.