Пепел иллюзий

Тёплый, серебристый рассвет пробивается в комнату, окрашивая светлые стены в оттенок спокойствия, внутреннего умиротворения. Прохладный воздух врывается внутрь с открытой створки, вызывая рой мурашек по хрупкому телу. Этот день не должен был отличаться от остальных. Не должен был. Но отличался. Внутри Кацуми разгорается пламя. Злости, непринятия, желания дать отпор, бросить вызов несправедливости. Их Деревня Скрытой Луны сегодня примет гостей. Гостей из Листа. Гостей, что с самых, кажется, пелёнок вызывали в ней далеко не светлые чувства. Клан Кацуми — Цукияма, обитающие в Стране Луны как островное государство и владеющие кеккей генкаем: Гэнсоуган — с давних времён ведёт тихую, а порой и ужасно громкую вражду с кланом Учиха. С давних, мать их, времён. Что же изменилось сейчас? Как плевок на могилы её людей — главы кланов решились на перемирие. Как будто бы те жертвы, те люди, что бросили собственные семьи с детьми, когда-то отдали свои жизни за «просто так». Кулаки сжимаются, пока губы растягиваются в кровожадном оскале, что смотрит на неё отражением из стекла окна. Её старшую сестру. Любимую, дорогую, нежную, как сам цветок, отдают замуж за монстра, носящего имя Итачи Учиха. Его репутация идёт дальше него самого. Сколько крови её людей на его руках?.. Её Нао отдают как разменную монету. Как инструмент. Как материал для эксперимента с эмблемой «а получится ли?» Несправедливо… Несправедливо. Несправедливо! Она резким движением смахивает на пол изящную вазу со столика, разбивая ту вдребезги. Эмоциям нужен выход, поэтому Кацуми продолжает бить стёкла, осыпая мягкий ковёр острыми осколками. Дыхание прерывисто, глаза горят чистейшим гневом. — Этого не может быть, — шипит она сквозь плотно стиснутые зубы в пустоту комнаты, останавливаясь в самом центре. Нао-Итачи-Коноха-продажа-предательство-враг… — мысленная петля, гоняемая с самой первой секунды, как только Кацуми открыла глаза. Ненависть к Учиха — древняя, как камни их гор — кипит в жилах, течёт по венам. Жжёт, усиленная личной катастрофой. Дверь тихо открывается без стука, впуская незванного, но всегда желаемого гостя. Нао стоит на пороге, одетая в элегантное кимоно с маской невозмутимости на нежном лице. Но глаза не могут обмануть — в них, подобно тем, что на полу, битые стёкла да глубокая печаль с принятием собственной судьбы. — Кацуми, — голос ласковый, успокаивающий, как если бы она подходила к затравленному зверю. — Опять твоя комната… — её серебристые глаза мажут по полу, а брови ломаются в виноватом выражении. — Разбитые вазы не изменят решения отца, — она осторожно перешагивает осколки, подходит к напряжённой Кацуми и ласково проводит рукой по её щеке. В Кацуми что-то срывается. Ломается. Как её сестра может… Может быть спокойной в этой ситуации?! Ками-сама, насколько же они разные. Характером: Нао — тихая и спокойная, как ручей; как шелест листьев векового дерева в лесу. Кацуми — громкая, взрывная, как извергающийся вулкан; как огонь, охвативший тот самый лес. Внешностью: у Нао мягкие черты лица и грациозные, медленные движения. Цвет волос совсем как у матери, полностью окрашен серебристым оттенком, пепельным переливом. У Кацуми черты лица более острые, буквально отражающие её нрав, а некоторые чёрные пряди волос, что охватывают такой же пепельный, лишь добавляют её фигуре вечное противостояние. Она грубым движением отталкивает руку сестры, заводится лишь сильнее. — Не изменят?! Нао, они тебя продают! Как скот на базаре этим… этим Учихам! — она кричит, срывает связки, пока в груди сердце готово пробить рёбра. Лишь бы агония прошла. — За Учиху, мать его, Итачи! А ты просто стоишь и улыбаешься?! — Я понимаю, сестрёнка, — Нао тихо вздыхает с лицом мудреца. Жертвенника. Самоубийцы, принявшего свой выбор. — Это мир для нашего клана, Кацуми. Чтобы кровь больше не проливалась, — она вновь поднимает руку и мягко касается макушки младшей сестры, слегка взъерошивая и без того запутанные локоны. — Мне не страшно, милая. Ты же знаешь, я со всем справлюсь, я сильная. Кацуми сильнее скалится, подавляет желание схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть, привести в чувство. Мир для нашего клана. Мир для клана Цукияма наступит тогда, когда прольётся кровь последнего красноглазого ублюдка. И только тогда настанет покой. Она фыркает, отворачивается к окну и смотрит на залитые лунным серебром остатки ночи. — Сильная? — она усмехается, стараясь не вложить в свой голос весь тот яд, что осел на языке. — Сильная — это сжечь их к чертям, когда они придут! Сильная — это не позволять использовать себя как пешку! — голос против воли срывается, ломается на последнем слове, и Кацуми приходится сделать глубокий вздох. — Ты — моя сестра. Единственная, и они тебя забирают. В дверях стоят зрители. Рэн и Миюки. Отец и мать. Первый в парадном хаори клана и ледяным лицом, но в глазах ярко горит усталость и… вина. Безысходность, отчаяние. Груз принятого решения и его же последствий. Вторая напряжённо сжимает в руках ткань кимоно, подходит осторожно, уверено. За шестнадцать лет Миюки остаётся единственным для Кацуми человеком, кто одними лишь объятиями может успокоить-унять-расслабить. Совсем, как сейчас. Мать обнимает трепетно, шепчет ей в волосы успокаивающие слова из рода: — Моя драгоценная буря, не терзай себя так, — разбавляет тихий шёпот мягкими прикосновениями губ в макушку. — Мы любим вас больше жизни. Драгоценная буря — так её прозвали в три года, когда маленькая и крайне любопытная девочка впервые показала свой характер, до крови укусив одну из прислужниц. Называют по сей день. — Кацуми. Контроль. Сегодня важный день, — их контраст общения так заметен, что хочется смеяться. Кацуми слышит в голосе отца, за той поверхностной властностью, теплоту и заботу. Знает, каким бы твёрдым и строгим мужчиной он не был — как никак глава целого клана — к дочерям он относится с любовью и трепетом, просто не выставляет напоказ, как мать. — Твой характер — роскошь, которую клан не может себе позволить. — Любите? — угрожающим шипением из губ и глаза в глаза с отцом. — Тогда почему отдаёте её им? Почему не сожгли их предложение вместе с посыльным? Ты же глава! Можешь всё! — бросает ему вызов, потому что знает: никакого наказания не понесёт. — Потому что иногда одна жертва спасает тысячи, — Рэн сжимает кулаки, но не смотрит на дочь, взгляд сфокусирован в высокий потолок. — Приведи себя в порядок, они придут к полудню. Он уходит со сгорбленной спиной, пока Миюки берёт руку Нао и придвигает её к себе. Обнимает их, словно пытается укрыть от всего мира. Обволакивает любовью и теплом. — Будьте сильными, мои девочки. Обе. Для нас и за нас, — голос едва не дрогнул, и Миюки следует за мужем.

***

Полдень. Солнце кажется Кацуми слишком ярким и назойливым. На плацу перед главным домом Цукияма выстроилась процессия Учиха. Фугаку Учиха — внушительный, с виду строгий, с твёрдым взглядом. Рядом Микото — её красота спокойна, но взгляд внимательный, оценивающий как обстановку, так и представительниц их клана. Итачи — безупречен, чёрт его побери, невозмутим, глубокие глаза скользят по Нао с вежливым, но нечитаемым интересом. Лишь незаметно приподнятый уголок губ показывает, что он доволен товаром. Судя по всему, его младший брат, Саске — стоит чуть позади, со спрятанными в карманах брюк руками и абсолютным видом скуки с лёгким презрением к окружающей обстановке. Паршивец. Церемония знакомства происходит сухо, чрезмерно формально. Обмен вежливыми, но холодными фразами между Фугаку и Рэном. Представление старших наследников — она кланяется с достоинством, её спокойствие кажется умиротворяющим, лёгким. Кацуми слишком хорошо знает свою сестру, поэтому видит в серебристых глазах немое напряжение. Итачи отвечает ей не менее безупречным поклоном, пока Кацуми старается не закатить глаза от этого фарса. Она стоит рядом с матерью, пылая негодованием. Злость, утихшая утром, вернулась с тройной силой, стоило в поле её зрения появится им. Не в её принципах притворяться, скрываться за масками — поэтому Кацуми без какого-либо стыда прожигает чистейшим омерзением чёрные фигуры. Ощущает на себе такой же взгляд, но более насмешливый, более ядовитый — Саске Учиха. Насмехается над ней. Надменный ублюдок. Кацуми против воли подмечает, насколько этот паршивец красив. Статен, холоден, дерзок. Он, кажется, её сверстник, такая же шестнадцатилетняя заноза в одном месте. Они смотрят друг на друга неотрывно, бросая безмолвный вызов, мол, чей яд смертельнее? — пока отец не приглашает их семьи внутрь. Главная гостиная встречает их большим накрытым столом в центре. Несмотря на изысканные блюда и разнообразие алкоголя, атмосфера остаётся натянутой, как струна. Разговоры — о погоде, о дороге, о формальностях договора — текут медленно и искусственно. Кацуми не сводит прямого взгляда с гостей, сидящих напротив. Сидит, как на иголках, с силой сжимая в руках палочки. Каждое слово Учиха, каждый их взгляд — нож. Итачи что-то тихо спрашивает у Нао, и как та вежливо отвечает. Цирк уродов. Он притворяется. Они все здесь притворяются! Она краем уха слышит, как Фугаку делает замечание — замечание! — о «твердости традиций Цукияма», что звучит для Кацуми как насмешка. Как тот самый плевок. Они ведь проходили кладбище по пути к дому главы, наверняка упивались удовольствием от количества могил… Взрыв. Последний штрих по нервной системе, по какой-никакой выдержке. Кацуми с громким стуком ставит бокал на стол. Звон стекла режет слух, все взгляды устремлены на неё. Хорошо. — Традиции? Это вы о традиции предательства, господин Учиха? — голос нарочито громкий, пропитанный ядом. — Или о традиции загребать славу чужими руками? Стол замер. Кажется, даже время остановилось, а плотная тишина ложится на плечи камнем, тянущем вниз. — Юная Цукияма, твой тон неуместен, — сталью в голосе отвечает Фугаку, пока один из его сынков, сидящих напротив неё, прожигает своим взглядом дыру на коже. Кацуми резко выпрямляется, рядом сидящая Нао пытается перехватить под столом её руку, успокоить, не позволить сделать ошибку. Но Кацуми уже активирует Гэнсоуган — глаза вспыхивают бледно-сиреневым цветом, а зрачки мерцают лунным узором. — Неуместен? А что уместно? Вот это?! — она не целится в кого-то конкретного. Она насылает на стол иллюзию гниения. Изысканная еда на глазах у всех покрывается плесенью, червями, истлевает. Над столом встаёт смрадный тухлый запах, а мерзкие звуки ползающих червей остается единственным в тяжелой тишине. Нао вскрикивает и прикрывает рот рукой. Миюки бледнеет, смотря в одну точку. Рэн хмурится, но не останавливает — возможно, в глубине души он понимает её боль. Возможно, этот блеск в глазах — некоторая гордость за дочь. Несмотря на обстоятельства. Глаза Итачи Учиха вспыхивают красным на несколько жалких секунд. Кацуми видит, ему заметна иллюзия, заметны потоки чакры, исходящие от неё. Видит холодное любопытство и… лёгкое презрение к грубости приёма. Ей не впервой видеть Шаринган этих ублюдков. К сожалению, не впервой. Фугаку медленно встаёт, чрезмерно величаво. В глазах те же алые отливы с чернотой ночи. Она знает, он мог бы остановить её иллюзию. Каждый из них мог бы, но блюда продолжают гнить, а запах лишь усиливается с каждой минутой. — Достаточно, — твёрдым приказом, угрозой в ледяном голосе. — Интересные… способности у вашей дочери, Цукияма-доно, — он обращается к отцу, но глаз не сводит от напряженной фигуры Кацуми. — Дикие, необузданные, как и её нрав, — отец начинает злиться, это заметно по вздёрнутой вверх брови. Он никогда не даст в обиду любимых дочерей. Не даст ведь и сейчас?.. — Не беспокойтесь, в Конохе её быстро научат манерам. Там умеют усмирять строптивых, — в голосе уже не угроза, а констатация факта, от которой неприятный холодок пробегается по спине. Это обещание дисциплины. Возможно, жестокой. Кацуми ухмыляется. Мерзко, гадко. Иллюзия гаснет, но Гэнсоуган продолжает слабо светиться в светлой гостиной. Она медленно мажет взглядом по ним, явственно видит эмоции на лице паршивца-Саске — его ярость её забавляет, теперь она насмехается над ним, сильнее приподнимая уголок губ в оскале. Но в глазах родителей она видит боль, и всего лишь на миг — её высокомерие даёт трещину. Пора заканчивать. Серебристо-сиреневый свет медленно гаснет в глазах, оставляя лишь тёмную, кипящую ярость. Её пепельные волосы с чёрными прядями — как клякса чернилами на лунном свитке — растрёпаны от напряжения. Она встаёт. Движение резкое, но исполненное странной, хищной грацией. Чёрные пряди падают на лицо, обрамляя губы, растянутые в ухмылке настолько вызывающей и широкой, что она кажется почти болезненной. Этот контраст — мягкий пепел, жестокий чёрный цвет, безумная улыбка — гипнотизирует. — Научат манерам? В Конохе-то? — она посмеивается, выставляет его слова полной глупостью, вздёргивает нос и продолжает с ядом. — Не переоценивайте, ради Ками, свои силы, — делает преувеличенно вежливый, насмешливый поклон, не сводя с него бесстыдного взгляда. — Приятного аппетита, надеюсь, не подавитесь. Чёрные пряди мелькают в воздухе, как крылья разгневанного ворона. И она — буря в образе шестнадцатилетней девушки — вылетает из зала, оставляя за собой гулкую тишину и хлопнувшую дверь, звук которой эхом бьётся о стены, словно последний аккорд её дерзкого вызова. Плевать. Ублюдок-старший решил заняться её перевоспитанием? Что ж, Кацуми ответит со всей отдачей. Он совершенно не представляет, кому кидал угрозы. У Кацуми в арсенале ни один способ подпортить им жизнь, пока будет гостить в их доме. Узнать тайны, слабые места. И забрать свою сестру силой. Семена ненависти и будущей войны посажены. Дорога в Коноху начнётся с грозы.

***

Она вырвалась из дома, как ураган, сметающий всё на своём пути. Чтобы успокоиться. Чтобы взять передышку. Она бежала, не разбирая дороги, пока не почувствовала под ногами мягкий мох и не услышала тихое плескание воды. Озеро. Её место. Единственное, где она могла остаться наедине с собой. Луна отражается в воде, разбиваясь на тысячи серебристых осколков. Кацуми хватает камень за камнем и кидает те в озеро — всё равно что бросить вызов самой луне. — Ты выглядишь так, будто хочешь утопить весь мир. Голос прозвучал за её спиной. Слишком спокойный. Слишком… снисходительный. Кацуми резко оборачивается. Итачи Учиха. Он стоит в нескольких шагах. Руки скрещены на груди, чёрные глаза смотрят на неё с лёгкой, почти отцовской усмешкой. Как будто она — капризный ребёнок, а не дочь главы клана, которая сегодня унизила за столом его семью. — Ты… — её голос дрожит от ярости. — Как ты посмел пойти за мной?! — Я решил, что нам стоит поговорить, — он делает шаг вперёд, но не угрожающий. Но от него веет опасностью, во всей его фигуре, ауре. Его слава далеко впереди, а кровь омывает руки. — Ты несправедлива ко мне, Кацуми-чан. «Чан» Это добивает её. Ломает, переворачивает. — Не называй меня так! — она резко вскидывает руку и вода в озере вздыбилась за её спиной, как разъярённый зверь. — Ты не имеешь права! Ты вообще не имеешь права на неё! Итачи лишь слегка приподнимает брови, не меняя собственной позы. — Я не причиню Нао-сан вред, — его голос мягкий, но твёрдый, как обещание. Как клятва. — Этот брак — шанс для наших кланов. — Шанс?! Да что ты, мать твою, знаешь о шансах?! — Кацуми смеётся нервно, скрывает за этим смехом пережитую несколько лет назад боль. Боль, что до сих пор раной остаётся на сердце. Раной, что до сих пор кровоточит изнутри. — Ты сломаешь её! Ты — Учиха! Вы… Вы чёртовы ублюдки, которые наслаждаются видом умирающего… умоляющего… — вода за её спиной заклубилась, сжимаясь в огромного размера шар. — Ты даже не знаешь её! Ты не заслуживаешь её! Итачи вздыхает, но по его взгляду Кацуми видит, что он сделал для себя неясные выводы. Что ухватился за что-то конкретное из её выкриков. Также она замечает, как по его лицу пробегает тень… понимания? Жалости? Что это было, чёрт возьми?! — Ты слишком эмоциональна, — и это стало последней каплей её терпения. — Драконья лапа! Вода взревелась, обрушилась на Итачи сокрушительным потоком. Он не стал уклоняться, лишь поднял руку, рассекая водный смерч ударом ладони. Но сила всё же отбросила его немного назад, намочила одежду, волосы, невозмутимое лицо. Шум привлекает внимание. — Что здесь происходит?! — голос отца прогремел, как гром. Яростный, недовольный. Рядом с ним вся делегация Учиха вместе с Миюки и Нао. Кацуми дрожит от гнева, сжимает кулаки, хочет бросить что-то едкое, унижающее клан Учиха, но Итачи её опережает. — Мы просто общались, — он отряхивает рукав, выглядит глупо в намокшей одежде и с липнувшими на спокойно улыбающемся лице мокрыми волосами. Его взгляд скользит по Кацуми, и есть в этом взгляде что-то… странное. Чрезмерно странное. Она когда-то видела такой же взгляд, полный братской защиты. Да, братской защиты. Вот только Итачи для неё не брат, и защищать себя она не позволит. — Общались? — Фугаку фыркает, презрительно наблюдая за своим сыном. — Да, — Итачи слегка склоняет голову. — Кацуми-чан просто очень… темперамента. Она ненавидит этого человека. Она ненавидит его младшего братца, что злорадно смотрит на неё, лениво облокачиваясь плечом на дерево. — Тебе не надоело позорить свой клан, Цукияма? — усмешкой комментирует Саске, вздёргивая вверх бровь и делая такой явственный акцент на её фамилии. — Какой ещё жалкий приём выкинешь? — А ты, Учиха, хочешь проверить все мои приёмы? — Достаточно! — терпению отца приходит конец, и Кацуми невольно тушуется, вздрагивает и прижимает голову к плечам. — В дом, живо! Нао быстро подбегает к Кацуми, хватает её за руку и закрывает обзор на разъярённого отца. — Пойдём домой, — она хочет вырваться, продолжать выплёвывать яд и крушить-крушить-крушить, но в глазах сестры отражается просьба. Мольба. И Кацуми сдаётся.