Пепел иллюзий

Деревня предстаёт для них весьма… разнообразной. В сравнении с поместьем Цукияма, где главную роль играет строгая лаконичность — здесь творится настоящий сумбур. Кварталы, главная улица и чрезмерное количество гражданских. Коноха встретила теплом, шумом и буйством красок — опять же, такими чужими после вечной прохлады Какурэцуки. Узкие улочки, запахи еды, смех пробегающих детей, разноцветные крыши домов — всё это бьёт в глаза, как солнечные блики. Походка Кацуми важно-ленивая, от бедра, подбородок приподнят, а высокомерный взгляд не отражает той действительной заинтересованности, которая полностью охватила всё нутро восторгом. Потому что не стоит этим проклятым Учихам видеть то, что их дом ей… понравился. Возгордятся ещё. Нет, Кацуми такого наслаждения им не предоставит. Слишком много любопытных глаз. И слишком много восхищённых женских, обращённых на Учиху-младшего. Кацуми догадывалась, что Саске, разумеется, пользуется популярностью среди девушек. Ведь помимо привлекательности, есть в нём что-то такое завораживающее. Холодная стать, наглая ухмылка и полная, как ей кажется, недоступность. Кто-то задевает её плечом, пока Кацуми отвечала на тихий шёпот Нао. Оборачивается на паренька, вкладывая в свой взгляд всю неприязнь. — Приношу извинения, не заметил вас, — голос приятный, ровный, как, собственно, и взгляд. Он делает короткий поклон, выдавая с головой клановую принадлежность. Хьюга? И эти глаза… Точно он. Кацуми лишь фыркает, окидывает презренным взглядом и отворачивается. Плевать ей на каждого в этой проклятой деревне. Она здесь на месяц, лишние знакомства ни к чему. — Милая, это грубый тон, — лепечет на ухо Нао, что весь путь встречалась глазами со своим… женихом. Да, Нао и Итачи, кажется, нашли общий язык: вежливые беседы, заинтересованные взгляды, её алеющие стеснительностью щёки… Давай, Нао, расскажи мне о тоне. Квартал Учиха почти не отличается от её поместья. Пока они идут до дома главы, Кацуми ловит на себе ни один десяток ониксовых глаз. Таких же высокомерных, таких же любопытных и оценивающих. Вот оно — логово тварей. Логово убийц. Она запоминает каждого, так, на всякий случай. Выстраивает в голове карту квартала — чтобы не заблудиться. — Вы, наверное, проголодались с дороги, — Микото тепло улыбается, когда они, один за другим заходят в огромный, двухэтажный дом. Длинный, с внутренним садом. Традиционный, пропитанный запахом старых свитков и дерева. — Я покажу вам гостевые комнаты. Можете принять ванну, а как будет готов ужин — я вас позову. То ли случайно, то ли намеренно — её комната ровно напротив комнаты Саске. Комната Нао чуть дальше, и, конечно, напротив комнаты Итачи. — Я могу занять другую комнату? — скрипя зубами произносит Кацуми, останавливаясь возле своей двери. Саске, стоящий в дверях своей комнаты, облокачивается плечом о косяк и насмешливо приподнимает бровь, смотря чётко на неё. — Боишься, что загляну ночью? — Боюсь, что меня будет тошнить каждое утро при столкновениях с тобой, — парирует Кацуми под взглядом замявшейся Микото. Фугаку тяжело вздыхает, Нао упрёком качает головой, а Итачи подавляет улыбку, пока Кацуми и Саске прожигают друг друга глазами. И это напряжение между ними осязаемо настолько, что кажется, до него можно дотронуться. Обжечься. Порезаться. — Вот тут твоя ванная комната, Кацуми, — мягко напоминает о себе Микото, указывая на следующую дверь слева от её комнаты. — А вот здесь… Кацуми уже не слушает — закатывает глаза и распахивает проклятую дверь проклятых хозяев. В комнате спокойного оттенка стены, стол, кресло, кровать и шкаф. Она раскидывает по полу вещи, рассчитывая разложить их по полкам под мягкие голоса в коридоре. Микото так старается угодить-понравиться-расположить, что ей становится тошно от бесполезных и назойливых попыток. Может быть эта святая «гостеприимность» откликнется Нао — как никак теперь это и её дом — но с Кацуми подобные игры навряд ли пройдут. Месяц. Целый, мать их, месяц ей придётся провести в чужом доме. Чужой деревне. Под чужим руководством. У семейства Учих, чтоб их. Злость разливается по венам вместе с кровью — кипит, разгоняет пульс. Она не знает, сколько прошло времени с тех пор, как под не совсем положительными размышлениями закончила раскладывать огромное количество вещей. Эти стены давят; тишина давит; ощущение дискомфорта давит. Ей хочется вздохнуть, отвлечься, расслабиться. Вытряхнуть с себя всю накопленную желчь, что приходилось проглатывать, в знак некого уважения. И потому что родители попросили. Родители… Они остались там, в Какурэцуки, но обещали за день до свадьбы появится здесь, чтобы проводить Нао в другую семью. Кацуми вновь сжимает челюсть — она не может принять, не может молчать и не может бездействовать. При каждой мысли о чёртовой свадьбе в душе тонким голоском вопит что-то тревожное, обволакивающее липким слоем страха. Она не умеет договариваться с собой, как не умеет и мыслить с холодным расчётом. Кацуми всегда действует на эмоциях, идёт у них на поводу, и именно поэтому при очередном импульсе буквально выбегает из комнаты, с силой захлопывая дверь. Вниз по лестнице, прямиком на улицу. Хочется спрятаться от этих взглядов, отмыться, убежать. Схватить Нао за руку и скрыться где-нибудь далеко-далеко. Чтобы не нашли. Это неприятное ощущение развивается, как только Кацуми выходит из квартала и направляется в центр деревни, на самую оживленную улицу. Она шагает медленно, крутит головой в разные стороны, разглядывая множество витрин, пока внутри всё переворачивается от искреннего интереса. Действительно, в Какурэцуки нет столько красок, столько жизни… — Ай! Кацуми делает шаг назад и дотрагивается до пульсирующего болью лба, а перед глазами тем временем точками прыгают яркие звёзды. Она щурится, смотрит перед собой на расплывчатое оранжевое пятно около двух-трёх секунд; болевые ощущения проходят, звёзды под веками меркнут. — Ты что, слепой?! — вырывается злым шипением на такого же, трущего свой лоб, паренька. — Это ты влетела в меня, даттебайо! — его звучный крик неприятно режет слух, пока он эмоционально тычет в неё пальцем под заинтересованные взгляды прохожих. — Я?.. — Кацуми надменно вздёргивает бровь и фыркает так демонстративно, как если бы он был обычной пылью на её одежде. — Тебя что, воспитывали дикари? — Что-о-о?! — он вновь вопит как девчонка, пылая гневом под её язвительную улыбку. — У тебя есть хоть капля вежливости, а?! — Больше, чем у тебя мозговых извилин, — она разворачивается, собираясь оставить этот бессмысленный диалог и уйти. Но тут… По спине пробегает холодок, а воздух позади вибрирует под резкий, пронзительный звук. Режущий, острый. Кацуми спешно оборачивается — голубая сфера уже летит в неё. Её глаза распахиваются, а тело прирастает к земле от парализующего страха. Она не успела среагировать, мысленно попрощалась со своей семьей за те жалкие секунды, под которые летящая сфера направлялась точно в её фигуру. Она не успела, но успел кто-то другой. Чёрный силуэт, резкий прыжок — и её отрывает от земли. Кацуми машинально обхватывает ногами талию Саске в прыжке; сжимает руками его плечи и прячет лицо в изгибе шеи. Запах чёрного перца и ветивера пробивается в ноздри. Она чувствует его руки на спине, крепко сжимающие и резко отрывающие её безвольное тельце от себя. Он грубо ставит её на ноги, а она озирается по сторонам: крыша. Они на крыше, и где-то там, внизу, звучат громкие, злые выкрики после взрыва. — Браво, Цукияма, — он язвительно ухмыляется-издевается под её гулко стучащее сердце и прерывистое дыхание. — Надо постараться, чтобы так позорно умереть. Саске расслабленно стоит в паре метров и наблюдает за ней: сбитой с толку, испуганной. И Кацуми уверена, что этот плачевный вид доставляет паршивцу удовольствие. Ублюдок наверняка гордится своим шансом оскорбить и унизить её за такую глупую заминку, стоящую жизни. Ведь действительно, ещё бы одна секунда, и… — Я бы справилась! — огрызается, сжимая подол короткого платья и переводя дыхание под его скептично приподнятую бровь. — Конечно, справилась, — он едко обводит высокомерным взглядом с ног до головы, и Кацуми задыхается в возмущении. — Особенно после того, как тебя бы размазало по улице. Она хочет ответить, хочет нагрубить, чтобы сбросить дрожь, окутавшую тело. Привести в порядок хаотичные мысли и унять внутренний ураган, состоявший из ужаса осознания: ещё бы одна жадная секунда, и от неё осталось бы кровавое месиво. Нервный смешок вырывается из плотно сжатых губ — первый день в Конохе стал поистине запоминающимся. В периферийном зрении рядом с ними возникает яркое, оранжевое пятно. Нервно дёргающее пятно с такими же глазами, полными чистейшего ужаса. — Теме! Я чуть не убил человека! — он кричит, смотря то на Саске, то на Кацуми, активно размахивая своими руками в разные стороны. — Понимаешь, я чуть не убил её! А ты… ты сама виновата, даттебайо! Саске тяжело вздыхает и спрыгивает вниз — парень с истерикой следует за ним под громкие возгласы. А Кацуми остаётся одна на крыше под уходящее солнце.

***

Ужин в доме Учиха проходит в гробовой тишине, нарушаемой лишь стуком палочек о фарфор. Кацуми вернулась около часа назад, сразу направляясь в ванную комнату, чтобы смыть с себя этот день. И вот сейчас сидит за столом, окружении семейства красноглазых, изредка кидает в сторону скучающего Саске, сидящего ровно напротив, весьма красноречивые взгляды. Сжимая зубы, она методично кромсает рыбу на тарелке, представляя на её месте нахального паршивца. Да, рядом с ним, почти вплотную, сидит тот самый парнишка — Наруто Узумаки, сын Хокаге деревни. Кацуми иронично посчитала, что если бы он совершил убийство, то ему бы сошло это с рук. Может, поэтому он без особого страха направил на неё свою технику? К тому же, слишком очевидно его тёплое отношение с семьей Саске. — Так значит, — голос Фугаку раздаётся как удар гонга: тяжелый, ровный. — Ты не только напал на гостя Конохи, но и чуть не убил её? — Но она сама начала, Фугаку-сан! — Молчать, — глава клана не повысил голоса, но тем не менее одним приказом вернул потерянную тишину. — Я не буду докладывать о данном инциденте твоим родителям, но… — Кто бы сомневался, — Кацуми, закатывая глаза, прерывает его речь, ловя на себе неоднозначные взгляды. — Ваша деревня так убийственно заботится о своих гостях, что, конечно, не стоит привлекать к этому излишнее внимание. Нао хватает её за руку под столом, смотрит этими-чёртовыми-умоляющими-глазками, безмолвно просит остыть. Не нагнетать обстановку, но Кацуми хмыкает, вспоминая, как несколькими минутами ранее её сестра в отдалённой комнате угрожала Наруто со всем смертоносным ядом, что в ней присутствует. Нао бывает опасна, когда речь идёт о близких, и Наруто ощутил ярость старшей сестры всем своим нутром. — Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, Кацуми, — голос Фугаку стальной, как и взгляд из-под нахмуренных бровей. — Напоминаю: ты не в своей деревне. Здесь другие порядки. Не стоит переходить черту, в которой мне придётся научить тебя уважению. — А ты — как тюремный надзиратель, — она смотрит с вызовом, с бескрайней уверенностью и неприязнью. Воздух становится тяжелым, ощутимым. Между ними расстояние рассекают молнии, добавляя большего напряжения в просторной, светлой кухне. — Саске, — не отрывая строго-ледяных глаз от Кацуми, тихо, но жестко произносит Фугаку. — С сегодняшнего дня ты отвечаешь за Кацуми. Будешь сопровождать её везде. На улице. На тренировках. На миссиях, — он холодно обращает взгляд на сына. — Это твоя обязанность. — На миссиях? Но Кацуми никогда не… — растерянно начала Нао, но резко остановилась, когда Итачи посмотрел на неё. И было в этом взгляде что-то понятное лишь им двоим. Сокровенное и обещающее. Доверительное, но Нао неожиданно переводит острое внимание на главу. — Кацуми никогда не была на миссиях. Вы действительно готовы подвергнуть мою сестру опасности? Может быть, мне стоить напомнить вам, Фугаку-сан, о возможных последствиях? — её голос обретает силу, как и взгляд с приподнятым подбородком. Спина идеально ровная, а лицо без единой эмоции. — При всём уважении к вам и вашему дому. Не заставляйте меня принимать меры. Кацуми приоткрывает в удивлении рот. Нао — она сейчас так напомнила их маму. Спокойную, стойкую, рассудительную, со шлейфом угрозы в глазах цвета серого неба. Дипломатично подкованную и непоколебимую. Эта открывшаяся сторона сестры что-то переворачивает в сознании Кацуми. Что-то похожее на восторженность и понимание — Нао не слабая, она может постоять за себя. За других. В ней есть стержень, есть сила. — Я не нанимался нянькой для неё, — Саске буквально выплёвывает последнее слово, сморщив в презрении нос, пока Наруто, затаив дыхание, вертит головой в разные стороны и дёргает ногой под столом. — Она нуждается в дисциплине, — ни к кому-то конкретно обращается Фугаку, прикрыв в усталости глаза. — И Саске обеспечит её. Как и полную безопасность на миссиях. Я, как глава клана Учиха, даю слово клану Цукияма, что в случае критического последствия для младшей наследницы прольётся кровь моего сына. Её жизнь стоит жизни Саске. С этого момента. Микото роняет палочки под рваный вдох — и это единственный звук, наполняющий пространство. Саске же выглядит так, будто готов сжечь взглядом и отца, и её, и всю Коноху в целом. От него волнами исходит ярость, а в глазах горит не угасающее пламя, хоть лицо и остаётся холодно-отстранённым. — Я не собираюсь… — Это приказ. Всё. Точка. Кацуми дрожит от гнева под размышляющий взгляд старшей сестры. Резко встаёт со стола, не оборачиваясь на прогнившую обстановку, и тяжелыми шагами поднимается вверх по лестнице. К себе в комнату. Это не просто наказание. Это унижение. Заставить её следовать за высокомерным паршивцем? Выполнять их приказы? Нет. Доходит до окна, полностью распахивая его. Свежий воздух наполняет жгучую грудь, холодит пылающее лицо. Здесь живёт клан, который забрал у неё всё. Друга. Сестру. Свободу. Друга. Вспышками воспоминаний в сознании появляются картинки с его голосом. С его задорной улыбкой в окружении луговых цветов под лунным светом. — Кац, смотри! — он бежит к ней с букетом ромашек, улыбаясь во все зубы. Так искренне и жизнерадостно, что Кацуми затаивает дыхание. — Это тебе! А следом тень с алыми глазами. Холодный клинок. Кровь. Последний вздох: — Беги… Она сжимает пальцами подоконник, открывая не предвещающие сомнений глаза. Хорошо. Её взгляд устремился вперёд, на однотипные домики квартала. План поместья — она запомнит каждую щель, каждую слабость. И когда-нибудь они все заплатят.