Когда Истина горит

Лес становился гуще, и тьма в нём уже не была просто отсутствием света. Она дышала, спрессованная между стволами, вползала в щели между ребрами. Воздух уплотнялся, будто в нем растворили невидимую смолу. Ветки нависали над тропой не как укрытие, а как руки, что тянутся удержать, не выпуская. Казалось, сам мир противился их движению — и дорога вперёд медленно превращалась в упрямый вызов. Отряд молчал. Даже Лэйн, который мог насвистывать на собственных похоронах, теперь держал губы плотно сжатыми. Поток здесь был вязким, тугим. Он цеплялся за сухожилия, чуть тянул в сторону, соблазняя ступить туда, где дорога обрывалась в неизвестность. Рин замедлила свою лошадь, наклонила голову, прищурила глаза, но слушала она не ушами — кожей, дыханием, внутренней тишиной. Нити её магии уже были распущены, тонкие, как паутина в утренней росе. Где-то на краю восприятия они начали дрожать, предупреждая. — Контакт, — её голос прозвучал как отрывок сна, в котором нельзя дышать. — Четыре точки. Впереди. Двигаются к нам. Тавиан спешился и оказался рядом быстрее, чем можно было осознать. Катана в руке, клинок отражал лишь тусклое дыхание леса. Глаза стали острыми, речь — короткой, резаной. — Сможем обойти? — Нет, — она сжала губы. — Они уже нас видят. Мияр замер, прижав пальцы к переносице. — Поток искажен. Кто-то жжёт его… как сухую бумагу. Фара тихо выругалась, проверяя амулеты. В её движениях чувствовалась привычка готовиться к худшему. Из-за деревьев шагнула фигура в капюшоне. Пустые руки, серая ткань. За ним — трое. У одного лицо скрывала будто застывшая восковая маска, где человеческое угадывалось только в неправильных складках. Плоть была переплавлена, как металл в плохом тигле. — Ты, — сказал первый. Его голос не был пропитан угрозой. Он был утверждением, в котором уже нет сомнений. — Ты — Око. Ты слышишь их ложь. Смех вырвался из него внезапно, истерично, с надрывом. Нити Рин содрогнулись, словно этот смех был лезвием. Почему-то фигуры источали ложь сами по себе, будто полностью из неё состояли. — Отряд, наготове, — тихо бросил Тавиан, но в этой тишине его слова прозвучали как команда колоколу. — Вы не уйдёте, — сказал фанатик. — И она не должна жить. Через неё мы увидим. Оружие появилось, как если бы оно уже было в их руках всё это время. Кинжалы с матовыми клинками. Один меч — чёрный, как уголь, дрожал в воздухе, будто сам не был уверен, тверд ли он. Они двинулись разом. Сеть Рин раскрылась, как выброшенный в воздуху свиток. Нити прорезали пространство, натягиваясь между камнями и деревьями, формируя живое, дышащее поле. Каждый шаг врага отзывался в ней вибрацией, каждый вдох касался её кожи. Один попытался обойти слева. Одна из нитей дрогнула, и Рин послала туда импульс. Разряд хлестнул, как кнут. Тело рухнуло, грудь обожжена до костей. Тавиан работал рядом. Катана скользила бесшумно, а лёд, рождаемый его магией, резал воздух с той же точностью, что и сталь. Он не отступал, не колебался, но успел заметить краем глаза, как Рин пошатнулась и рухнула с седла, глаза затуманены, дыхание сбилось. Фанатик прорвался через сеть. Его шёпот был похож на рваный шёлк. — Все лгут. Даже твой Поток. Ты — трещина. Удар. Клинок вспорол бок. Рин вскрикнула — не от боли, а от того, что ложь прорезала её изнутри и заглушала всё вокруг. Поток взорвался в ней, как перегретый сосуд, и сеть рухнула, нити порвались, оставив воздух пустым и голым. Тавиан был уже рядом. Удар — и враг упал, лицо мгновенно застыло, трещины льда поползли по коже. Но он успел понять: поздно. Рин держалась за бок, стиснув зубы. Фара и Лорас добивали оставшихся. Илин так и не достал оружия. Он всё это время писал, линии ложились на страницу ровно, как если бы бой был заранее известным фактом, а он лишь фиксировал его неизбежность. Они ушли оттуда быстро. Не стали осматривать тела. Лагерь разбили в ложбине, между камней. Лорас занялся раной. Кровь шла умеренно, рана неглубокая и затянется быстро, но Поток внутри Рин всё ещё вибрировал. Как будто сам магический мир пытался её переварить. Тавиан метался у костра, как зверь, которого загнали в клетку. — Это всё было чертовски предсказуемо, — рыкнул он, глядя в сторону леса. — Но ты не отступила. Какого хрена ты не отступила? — Потому что я знала, что они шли за мной, — прохрипела Рин. — Блять, Мейн! Ну больно же! Лорас вскинул бровь. — Может, потому что я тебя зашиваю? Будешь звать по фамилии — обижусь. Мы это с тобой уже проходили. — И невозмутимо продолжил работу. Рин скривилась и надула губы. Когда Лорас закончил, он отвел Рин в её палатку, забрал все запасы алкоголя и оставил отдыхать. Рин готова была выть. Тавиан всё не находил себе места. Глубоко в душе он всё-таки переживал за Рин. В порыве эмоций он оказался у её палатки. Немного помедлив, всё-таки зашел. — Почему ты снова лезешь куда не надо, ненормальная? — Ой давай без твоих этих нотаций, ладно? Меня переклинило, я начала терять сознание. Из-за твоего вранья это, между прочим, тоже происходит, хоть и не с такими последствиями, но бывает всё равно глушит! — Чегооооо? — Того! Ты живешь во лжи. Ты ходишь, дышишь, живешь с проклятым доспехом из недоверия и думаешь, что это делает тебя сильнее. Он замер, в глазах появились огоньки ярости. — Мой брат умер в операции, где разведка передала ложные координаты. Их вывели под удар. Вся ваша работа построена на лжи, а ты упрекаешь меня?! — Я не могу врать. — Ну конечно! Сначала свою гнильцу вычисти. Вот поэтому, я вас, разведчиков, терпеть не могу! Она медленно приподнялась. Посмотрела ему в глаза. — Я не могу врать. Я чувствую ложь. Всегда. Это дар, да, о котором почти никто не знает. Но и проклятие. Если я начну врать сама — Поток меня сожжёт. Я не могу солгать в большом. Даже если хочу. Могу… чуть недосказать, когда пьяна. Могу улыбнуться, когда внутри пусто. Но врать по-настоящему — никогда. Он отступил на шаг. — Это бред. — Проверь. Тавиан помедлил. Лицо напряжено, губы сжаты. Потом резко сел на табурет, будто решился войти в холодную воду. — Хорошо. Мой возраст — тридцать четыре. — Правда. — Я родом из Арлинты. — Ложь. Это всё было в твоём досье. Думаешь, я его не читала? Давай, Альварис, мы играем по-крупному. Он дёрнулся, будто от удара. Несколько секунд смотрел на неё пристально, потом резко сменил тему: — Мой брат умер быстро. — Ложь. Воздух между ними сгустился. Рин почти физически почувствовала, как внутри него что-то ломается. Он медленно выдохнул, как будто признавался не ей, а себе: — Он… умирал долго. Когда я нашёл его, он просил передать отцу, что был неправ. А отец умер за год до этого. — Правда, — тихо ответила Рин. Он придвинулся ближе. Достал из пояса фляжку, будто ему срочно понадобилось чем-то занять руки. — Мир не делится на правду и ложь. Всё гораздо грязнее. Она прищурилась. — А ты бывал на таких грязных заданиях, что скрывал даже от Совета? — Нет, — отрезал он слишком быстро. — Вот и попался. Врёшь. Убедился? Дальше рыть не стану. И вообще, считай, что я этого не слышала. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Лицо его оставалось каменным, только в глазах мелькнула тень — то ли злость, то ли облегчение, то ли страх. Рин вдруг почувствовала, как тяжелеет воздух в комнате, и сказала глухо, почти не глядя на него: — А я в этом и живу. Ты не представляешь, каково это — когда человек говорит, что любит тебя, и ты сразу знаешь, что он врёт. Когда мать смотрит в глаза и говорит, что всё хорошо, а вокруг воздух трещит от лжи. Каждый день. Я чувствую каждое прикосновение чужой фальши. Секунду он просто смотрел на неё. Без привычной холодной маски. Как будто впервые видел её не частью отряда, не инструментом, а человеком, у которого тоже есть свои шрамы. Потом протянул флягу. — Ладно. Перемирие? У неё загорелись глаза. — Бука-капитан решил нарушать правила? Лорас убьёт, если узнает, он вытащил все мои запасы! Он усмехнулся. «Ей что в лоб, что по лбу, неугомонная» Тавиан смотрел в пустоту. Уже не жёстко, не отстранённо. А как человек, который впервые за долгое время пытается не защищаться. — Ты и Лорас? Он проговорил это не как подозрение, а как вопрос, который не успел превратиться во что-то большее. Рин усмехнулась. — Не «и». Скорее «через». Через Академию. Через пару провальных операций. Через горечь. Он… помог, когда я почти сломалась. Тавиан медленно перевел на неё взгляд. — Потеря, после которой остался жетон? — Даже не буду спрашивать, откуда знаешь. Да, после него, — кивнула она. — Мы с Алеком даже не успели толком быть вместе. Только… знаешь, эта стадия, когда ты уже понимаешь, что хочешь быть с этим человеком, но боишься сказать? Вот на этом и остановились. Навсегда. Она замолчала. Потом, вдруг, фыркнула. — Я помню, как Лорас пытался заставить меня жрать суп. С проклятыми специями, от которых пахло так, будто кто-то сварил старое одеяло. И я всё равно ела, потому что он сидел и смотрел. С этой своей «медицинской строгостью». Почти как ты, когда думаешь, что я не вижу твоих взглядов. Тавиан чуть склонил голову. — Только вот я знаю, что ты их видишь и чувствуешь. Уголки её губ дрогнули. — Осторожнее, капитан. Такие комментарии могут быть расценены как непрофессиональное поведение. — Сейчас у нас отдых. — Ах, да. — Она сделала глоток из фляжки. — А я уже начала думать, что ты служишь даже в постели. Он усмехнулся. — Не совсем. Но по уставу могу составить подробный рапорт после. — Оценка взаимодействия, обратная связь, график повторений? — Только если партнёр заслуживает отметку «превосходно». «Что я блять несу?!» Она чуть вскинула бровь. — Ты что, хочешь меня протестировать, Альварис? Он спокойно выдержал её взгляд. — Уже тестирую. Пока ты ведешь себя как человек, а не как оборванный провод. — Ну так не дёргай за изоляцию, может и не замкнёт, — проговорила она, чуть хрипло. Пламя напряжения между ними взметнулось. Тавиан протянул руку, плотно закрыл крышку на фляжке. — Всё-таки ты ненормальная. Ты — кошмар для тех, кто любит контролировать. — Я?! Я же такая милая. — Ага, как опасный дракон. Он сказал это без укора. Словно оценка. Или… комплимент. Рин откинулась на подушку. — А ты, оказывается, умеешь не рычать. Даже немного флиртовать, капитан Ледышка. — Я не флиртую. — Он сделал паузу. — Я проверяю, как далеко ты готова зайти, не прячась за сарказмом. — Дальше, чем ты думаешь. Молчание повисло между ними. Не гнетущее — теплое. Как одеяло, которое не спасает от холода, но делает ночь менее одинокой. — Завтра снова в путь, — напомнила она, будто для себя. — А сегодня у тебя ещё полфляги, — ответил он. Она посмотрела на него. Открыто, без маски. — А у тебя? — Только я, сигарета и несколько не самых приличных мыслей. — Слава богам. Хоть кто-то тут может приятно провести время. И оба — впервые — рассмеялись. Настоящим, теплым, даже немного уставшим смехом. Словно на миг позволили себе забыть, что всё это — только затишье. Что за этой ночью придет снова ложь, снова Поток, снова смерть.