Печаль утопили, вино осталось

Личные покои императора У выглядели так, будто в них давно никто не жил. Пропитанные холодом стены покрылись инеем, несмотря на то, что в них вовсю горела и дышала жаром большая печь. Всепоглощающий холод исходил от клубящегося чёрного тумана, расходящегося по всей комнате, он проглатывал не только тепло печи, но и любой свет, что пытался проникнуть в помещение сквозь окна. Тьма и мороз стали истинными властителями этих покоев, отгоняя от них любого желающего навестить одинокого императора. Вскоре в печи истлели последние угольки, и лёгкая дымка от них быстро развеялась вместе с последней надеждой хозяина покоев. Как и в его жизни наступила вечная ночь. Император не чувствовал ни тепла, ни холода, не видел света и давно привык ко тьме. Единственным раздражителем оставалось собственное сердце, что ни на миг не переставало изнывать от боли. Он мог не двигаться, ни о чём не думать, ни на что не смотреть и ни к чему не прикасаться, отгородить себя от всех семи чувств и шести страстей, но не мог одолеть ту сердечную боль, что тянула его на дно ледяного озера Коцит. Шэн Линъюань правда считал себя предателем. Но предал он не только Сяо Цзи, но и себя самого... Он не защитил его, когда должен был, не вернул его, не пожертвовал собой ради его спасения и, в конечном итоге, утратил надежду. Он опустил руки и оставил попытки вернуть себе свой клинок, разве это не было равносильно предательству? Он отвернулся от Сюань Цзи, не исполнив ни одного своего обещания. Тишину нарушил звон осколков клинка, осыпавшихся на пол. Следом затрепетали ткани императорских убранств. Шэн Линъюань опустился на пол голыми коленями, но, как и ожидалось, не ощутил холода. Холод его собственного тела был в разы сильнее, а тепла во взгляде, смотрящего на осколки, не хватало ровным счётом ни на что. Это тепло быстро испарилось, будучи лишь отголоском воспоминаний, связанных с этим мечом. Как только разум Шэн Линъюаня вернулся к реальности, его глаза превратились в два черных омута, не вмещающих в себе ничего кроме боли. Он поклонился бездушным осколкам, касаясь лбом пола, и неслышно произнёс одними губами жалкое "прости", не способное воскресить из мёртвых ни Сюань Цзи, ни его самого. Выпрямившись, он вернул себе императорскую стать. На его белом лице испарились последние эмоции, и он стал ещё больше походить на мертвеца.  Рука скользнула по голой груди и остановилась в области сердца – единственного свидетеля того, что в этом теле ещё теплится ненужная жизнь. Пришлось приложить усилия, чтобы пронзить пальцами собственную кожу и добраться до него. Грудная клетка, или, скорее, грудная тюрьма не хотела выпускать сердце и до последнего его оберегала, но Линъюань был настойчив. Оно не переставало биться даже покинув грудь, но на окровавленной ладони выглядело ещё более хрупким и жалким. Глядя на него, Шэн Линъюань слабо улыбнулся. –Жаль, что я не могу отдать его тебе. Взгляд снова упал на пустые осколки. В них больше не было истинного хозяина его сердца, но у него остались только они... И теперь эти осколки были единственной вещью, что осталась ему дорога. –Спи, спи, Сяо Цзи, – Шэн Линъюань тихо напевал с лёгкой улыбкой на губах, пока каждый осколок, проникая в его грудь, врезался в плоть и врастал в неё подобно новому органу, снабжающему каждую частицу его тела жизненными силами. Он не устраивал Сюань Цзи похорон, до сих пор отказывался верить, что их разлука вечна, потому и сейчас.. предпочёл думать, что его Сяо Цзи уснул и только поэтому его голоса больше не слышно. – Во сне, сне, увидишь ты приключения разные. Те, о которых мечтал ты, те, о которых мне пел. Последний осколок был самым большим, и Шэн Линъюань запнулся от боли, когда тот с трудом вместился в зияющую в груди дыру. Изо рта тонкой струйкой пошла кровь и в глазах на секунду потемнело, но как только ему стало легче, и он вновь выпрямился, то увидел, что в комнату сквозь весь густой туман проник один единственный золотой луч уходящего солнца. Шэн Линъюань понял, что сделал всё правильно. Последний осколок был внутри, и дыра в груди зажила, будто ее никогда и не было. –Когда ты вырастешь, Сяо Цзи, мне больше не придётся тебя защищать, а до тех пор спи спокойно, я буду петь тебе песни и прогонять все кошмары.