Мэднесс

***

Я, как преданный пёс,

буду хранить тебе верность

"Мэднесс" - Щенки

      Генрих никогда не имел склонности верить кому-либо или чему-либо, предпочитая подстраиваться под обстоятельства и высказывать недовольство в те моменты, когда в организме рекой плещутся спиртные напитки. Тогда почему-то накатывало внезапное осознание, насколько мир лживый, насколько люди в нём обманчивые.       В подобные моменты сомнение накатывало буквально по отношению ко всем: товарищам, руководству, родственникам. Каждый из них делался мерзким, прогнившим вплоть до костей лгуном, плюющим желчью прямо в лицо.       И Генрих злился на каждого из них.       Искренне.       Почти истерично.       Он считал всех сопливыми лжецами, но не Йогана.       Тот не врал, пусть и недоговаривал нечто важное, едва ощутимое, но будто недостаточно весомое, чтобы сделаться лгуном. Ему хочется верить беспрекословно, наивно, отчаянно и до последнего подобно фанатику, возведшему религию в абсолют.       Наверное, просто тяжело было не верить человеку, с которым связывало столько всего: страстные поцелуи, нежные касания, переглядывания украдкой, тихий секс, а потом раскуривание сигарет в приятной тишине, мёдом ложащейся на душу.       Ни один человек не смог бы сымитировать ту страсть, которую излучал Йоган, когда впивается в губы, кусает их, терзает, смакует, облизывает. У Генриха был опыт поцелуев с другими людьми, все они оказывались лживыми и двуличными. Каждый чего-то хотел от Генриха, а с его чувствами просто играл, словно кошка, пинающая клубок ниток.       Нитки и связывают Генриха с Йоганом.       К нему влечёт, по-ненормальному сильно, по-мерзкому неправильно. Генрих читал статьи, слышал о том. Насколько гомосексуализм – отвратительное явление, разрушающее общество изнутри. Геи, рецидивисты, евреи – главные враги Рейха, те, кого необходимо подобно скотине забивать, но не съедать, а сразу отправлять в утиль, чтобы не позорить нацию.       Конечно, Генрих знает это.       И он был бы самым большим лжецом, если бы не признался хотя бы себе в том, что он и есть воплощение той порочности, что его чувства к Йогану намного сильнее того, что стремится навязать государства, страха за сохранность своей шкуры в случае, если кто-то узнает, сможет заглянуть в крохотную замочную скважину и увидеть, как он, впивается в губы Йогана. Если кто-то пронюхает – последствия настигнуть по истине страшные.       Генрих стал бы лжецом, если бы не сказал, что ему плевать.       Он любит человека, а не страну, запрещающую чувствовать.       Поэтому плотно занавешивает шторы, запирает двери на сотни засовов, кусает угол подушку, чтобы не быть шумным, пока Йоган рядом, с ним, в нём.       В своей страсти Йоган честен, он беспокоится о сохранности их обоих, потому может подорваться среди процесса и проверить, почему солнечный свет пробивается сквозь шторы, есть ли кто-то посторонний за стеной, насколько шумно сбивчатое от толчков дыхание. Нежность в прикосновениях скользит, Генрих жадно её смакует, зная, что он честно готов признать, что готов отдать каждый клочок Родины ради того, чтобы продлить мгновения, проведённые бок о бок с Йоганом, слышать чуть дольше обычного его голос и сдавленные стоны.       Йоган – самый честный человек в жизни Генриха.       Тот не стесняется повторять это после секса, лёжа рядом с Йоганом, глядя на него преданными собачьими глазами. Правда, порой кажется, будто сам Йоган испытывает долю сомнений. В какие-то моменты его глаза странно мутнеют, словно его колет обман колоссального масштаба. Но Генрих упорно отгоняет от себя подобные мысли.       Кому, кому, а ему Йоган не может врать.       Ему приятно верить, отдаваться.       Его хорошо любить.       Но потом Генрих узнает, насколько больно ждать возвращения Йогана.       Ещё позже поймёт, что значит выражение «мир перевернулся», когда станет известно о подвигах советского разведчика Александра Белова, называвшего себя Йоганом Вайсом на чужбине.

***