Потом, когда вернусь

— Я поеду. Поживу немного у родителей, — тихо сказал Лайт, застёгивая куртку и отводя взгляд. Эл стоял в дверях, босиком, в своей обычной белой футболке, с растрёпанными волосами и непроницаемым лицом. В комнате пахло кофе, но запах будто повис в воздухе, не дотягивая до уюта. — Мы расстаёмся? — спросил он после долгой паузы, глядя на Лайта. Лайт замер на мгновение. Плечи его были напряжены, в глазах — тяжёлое колебание. — Я не знаю, Эл, — глухо произнёс он. — Мне нужно подумать. Он не стал обнимать его на прощание. Просто открыл дверь, шагнул в холодный воздух и сел в такси, которое уже ждало у ворот. Два месяца под одной крышей в доме Эла превратились в настоящее испытание для Лайта. Всё начиналось как мечта — жить вдвоём, без оглядки, с кофе по утрам и ленивыми вечерами в объятиях. Но реальность быстро сбила розовые краски. Эл не знал, что такое распорядок дня, обязанности и прочие, как он говорил, «мелочи». Он мог бодрствовать трое суток подряд, забывая есть, а потом провалиться в сон на двадцать часов. Он отказывался от нормальной еды, питаясь исключительно тортами, фруктами и чаем. Мог часами пялиться в монитор, распутывая очередное дело, не обращая внимания на Лайта. А все попытки Лайта изменить это встречались глухим, тихим, но упрямым сопротивлением. Они ссорились. Всё чаще и громче. В какой-то момент Лайт вспылил, сказал, что устал быть и «домработницей, и медсестрой, и любовником в одном лице». Эл ушёл в себя, как всегда. И так было почти каждый раз. Лайт чувствовал, как задыхается. Он не хотел уходить навсегда. Просто хотел тишины, понять, где он, кто он и чего на самом деле хочет. Щелчок двери — глухой, будто пуля. Эл стоял у порога, где ещё пару минут назад был Лайт. «Я не знаю, мне надо подумать», — прозвучало в его голове в сотый раз. Он даже не успел сказать, что жалеет. Что не хотел доводить всё до этого. Что... не умеет по-другому. Он не двинулся. Минуты шли, а он всё стоял, как будто если задержится здесь ещё чуть-чуть, Лайт передумает. Вернётся. Скажет, что пошутил. Что, как всегда, перегнул. Но дверь не открывалась. Эл прошёл вглубь дома. Тихо. Пахло Лайтом — кофе, дорогим одеколоном и мятой. Эл просто сел на диван. Сгорбился. Закрыл лицо руками. Это были его первые отношения. Первые, по-настоящему. До Лайта он не знал, что значит жить с кем-то. Он не знал, что любовь — это не только то, что в голове. Это ещё и ложки, оставленные в раковине, и борьба за то, кто выключит свет. И он, чёрт побери, не справился. Он думал, что Лайт потерпит его странности. Что поймёт. Но он, кажется, слишком сильно надеялся, что любовь — это когда тебя принимают полностью. Эл откинулся на спинку дивана и смотрел в потолок. Нужно было работать над новым делом, но Эл просто не мог. Всё казалось пустым и ненужным. Кто-то пропал — и что? Пусть ищут, ничего нового. Он не мог сосредоточиться. Он хотел только одного — чтобы рядом был Лайт. Чтобы тот дотронулся до его лица и сказал, что всё хорошо. Что он никуда не уходит. А теперь — ушёл. Эл не плакал почти никогда, но сейчас… не мог сдержать. Его плечи дрожали. Он сидел и не знал, что делать. Надо было уехать. Прокатиться. Просто… быть в движении. Не в этом доме. Не среди их вещей. Он схватил ключи от машины. Накинул пальто. Не оглянулся. Мокрый асфальт сливался с небом, Токио плыл за окнами размытыми бликами света. Мимо проносились чужие жизни — витрины, силуэты, неон — а он не чувствовал ни времени, ни пространства. Руль дрожал в руках, дворники судорожно скребли стекло, не справляясь с ливнем. Наверное, в каком-то смысле это было похоже на его мысли. Размытые. Сбивчивые. Громкие внутри, но глухие снаружи. Эл почти не моргал. Рассечённая линия дороги, фонари — всё плывёт мимо. Он не смотрел на указатели, не знал, в какой части города. Просто ехал. Пустота в груди колотилась сильнее, чем мотор. "Мы расстаёмся?" — пронеслось в голове. Он не мог забыть, как Лайт не ответил. Не сказал ни да, ни нет. Это хуже. Намного хуже. Потому что, если не да — значит нет. Сквозь шум дождя он не сразу понял, что плачет. Горячие слёзы размывали и без того мутную картинку, затуманивали стёкла. Он стирал их с лица запястьем, но они текли снова. Их нельзя было остановить — так же, как и мысли, врезающиеся в виски: "Ты слишком странный." "Я не могу так жить." "Ты упрямый, как ребёнок." Он ударил по рулю ладонью. Бессильно. Где-то внутри зашевелился страх, но он его не слушал. В небе ударила молния, подсвечивая улицу, и тут — движение. Маленькая тень на мокром асфальте. Котёнок. Эл заметил его в последний момент. Тормоза. Машина дёрнулась в сторону. Удар. Глухой. Сильный. Металл вмиг смялся в фонарный столб, стекло разлетелось, как лёд. И наступила тишина. Дождь всё так же стучал по крыше, но в салоне стало… странно тихо. Размыто. Замедленно. Эл сидел за рулём, глаза полуприкрыты. Капля крови скатилась по его виску, смешалась с дождевой водой. Пальцы всё ещё сжимали руль, будто тело отказывалось отпускать контроль даже после удара. Мир плыл. Голова гудела. Он не понимал, жив ли. Или уже всё. Он только подумал: "Лайт… я… прости меня."