Потом, когда вернусь

Прошло два дня. Два долгих, глухих дня, в которых Лайт учился не проверять телефон. Не ждать. Не думать. И всё равно — каждые пару часов пальцы сами тянулись разблокировать экран. Но Эл не писал. И Лайт тоже. Он жил в доме родителей, как будто ничего не случилось. Ходил на пары, помогал Саю с математикой. Даже встретился с друзьями — говорил, шутил, смеялся. Но как только оставался один, возвращалось это глухое ощущение пустоты. Словно часть его осталась там — в доме, где никто не мыл посуду, где пили кофе в два часа ночи и спорили о смысле справедливости прямо на кухне. — Ты надолго? — как-то спросила мама, когда он третий вечер подряд не собирался уезжать. Лайт пожал плечами. — Сосед по квартире достал. Решил отдохнуть от него. Это была полуправда. Эл действительно доводил его до бешенства. Своими ночными бодрствованиями. Тортами вместо ужина. Манерой игнорировать бытовые вещи и временами самого Лайта. Да, он был странный. Но Лайта это… умиляло. И бесило. И цепляло. Особенно — его глаза. Большие, будто у ночной птицы. С пронзительным, внимательным взглядом. И волосы — вечно растрёпанные, как будто Эл только что встал с постели, хотя иногда это было правдой. И то, как он сидел, поджав ноги на стуле, прижимая подбородок к коленям, как будто стеснялся места, которое занимает. По дому его становилось слишком много — в странных привычках, в кружках с остатками чая, в бесконечных блокнотах с заметками. Но сейчас его не было — и было слишком тихо. Лайт устало опустился на кровать. Сестра визжала где-то внизу — что-то про мальчиков и музыку. Отец слушал вечерние новости. Всё как обычно. Только внутри что-то зудело. Тянуло. Неопределённость. Они ведь даже… не говорили об этом вслух. О своих чувствах. Ни «люблю», ни даже «ты мне важен». И всё же — когда Эл смотрел на него снизу вверх, положив голову на грудь, прижимаясь, будто котёнок, когда выговаривал очередную безумную теорию, когда тянулся первым за поцелуем… В эти моменты Лайту казалось, что мир может быть терпимее. Даже идеальнее. Он сжал телефон в руке, сдерживая порыв. Нет. Он не будет первым. Он дал себе время подумать — и подумает. Даже если скучает. Даже если уже почти невыносимо. Четвёртый день. Лайт держался. С утра он по привычке пошёл на пары, пил кофе с одногруппниками, отвлекался на лекции, но всё сильнее ловил себя на ощущении… тишины. Пугающей. Эл всё ещё не написал. Не появился. Лайт открыл его профиль в социальной сети. «Не в сети с 3 июля». Он моргнул. Закрыл. Открыл снова. Та же строчка. Два с половиной дня. Ни одного выхода в сеть. Ни одной активности. Для Эл это… слишком. Даже если он ушёл с головой в работу. Даже если решил специально не подавать вида. Тревога вползла под кожу. Горячая, липкая. Он попытался успокоить себя. Может, Эл действительно закрылся в своём кабинете, погружённый в очередной запутанный кейс. Такое уже бывало. Но всё же… нет. К вечеру Лайт уже не мог выносить собственную нерешительность. Сказал родителям, что хочет прогуляться, взял сумку и поехал на автобусе в сторону их дома. Автобус ехал чертовски медленно. Каждая остановка казалась вечностью. Когда Лайт наконец вышел и прошёл пару кварталов, сразу понял — что-то не так. Машины не было. Его машины. Она всегда стояла тут, у поворота. Эл редко ездил, особенно в такую погоду — было сыро, душно, и уже надвигались тучи. Нервы натянулись как струна. Лайт подошёл к двери, постучал. Тишина. Ещё раз. Громче. Ничего. — Лайт, это ты? — раздался знакомый голос. Он обернулся — на крыльце соседнего дома стояла старая госпожа Ямаока. Лайт быстро спустился по ступенькам и поздоровался: — Добрый вечер. Да, это я. Простите, не видели Рюзаки? Женщина нахмурилась. — Слышала, что он… попал в аварию. Несколько дней назад. Машину увозили, тут все говорили. У Лайта в ушах зашумело. — Авария? — переспросил он, чуть не спотыкаясь о собственный голос. — Пару дней… Это когда? Он… — он не договорил, голос сорвался. — Он… жив? С ним всё в порядке? — Ой, милый, я не знаю. Я только видела, как полиция приехала, потом скорая. Но я не спрашивала. Надо тебе позвонить в больницы. Только они скажут. Больше ничего не услышал. Только гул в ушах и бешеный стук сердца. Лайт достал телефон, сбивчиво открывая поиск. Автомобильные аварии. Госпитализации. Больницы в черте Токио. Руки дрожали. Лайт нервно нажимал на кнопки телефона, листая в поиске названия больниц одну за другой. Его голос становился всё напряжённее: — Четыре дня назад... авария... молодой человек, черные волосы, очень бледный, рост примерно 180... — он делал паузу, ожидая ответ. — Как его имя? — снова и снова спрашивали на том конце провода. Лайт замирал. — Я... я не знаю точно. Эл. Или Рьюзаки. Это может быть псевдоним... Я не видел его документов. Он чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он жил с ним два месяца, спал с ним, ел с ним, целовал его каждое утро — и не знал его полного имени. Лайт стиснул зубы от бессилия и страха. На четвёртый звонок ему наконец-то повезло. — Подождите... Да, у нас действительно поступил мужчина под таким описанием. Лайт вскочил на ноги. — Назовите адрес! Я уже еду. Он вызвал такси, почти вылетел на улицу, пока ждал машину — сердце колотилось, руки дрожали. У него внутри всё кричало: «Пусть будет жив. Пусть всё будет не так серьёзно. Пожалуйста...»