Бабочка со сломанными крыльями

Хару не помнит, когда именно в его горле застрял этот ком — может, когда Умути в сотый раз отстранился от него перед камерами, а может, когда Руи впервые положил руку ему на плечо, и тот не оттолкнул его, а рассмеялся, как будто это было естественно, как будто так и должно быть. Но сейчас этот ком разросся, заполнил собой всё — гортань, грудную клетку, даже пальцы, которые сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя на коже полумесяцы, похожие на те, что он когда-то видел на руках матери, когда она стирала в холодной воде. Он стоит за кулисами, прижавшись спиной к стене, и смотрит, как Руи что-то шепчет Умути на ухо, а тот улыбается — не той сдержанной улыбкой, которую он дарит Хару, когда думает, что никто не видит, а широкой, открытой, как будто Руи сказал что-то настолько прекрасное, что сдержать радость невозможно. И тогда этот ком рвётся наружу. Хару не бежит — он идёт, медленно, как будто сквозь воду, и его руки уже знают, что они сделают, ещё до того, как он сам это осознаёт. Первый удар приходится в живот — резкий, чёткий, будто он отрабатывает связку на тренировке. Руи даже не успевает вскрикнуть, только выдыхает весь воздух разом, и его тело сгибается пополам, но Хару уже тянет его за волосы, заставляя выпрямиться, и бьёт снова, теперь в челюсть, чувствуя, как его костяшки встречаются с кожей, костью, чем-то тёплым и влажным, что тут же размазывается по его суставам. — Заебал, — его голос хриплый, будто он только что пробежал марафон, — заебал лезть к нему. Руи пытается что-то сказать, но Хару не даёт — он бьёт ещё раз, теперь в переносицу, и слышит хруст, который отдаётся в его собственных костях эхом. Кровь брызгает на его рубашку, на лицо, на пол — яркие, липкие капли, которые тут же впитываются в ткань, оставляя тёмные пятна. — Заебал прогибаться под менеджеров, — он хватает Руи за горло, чувствуя, как тот дрожит под его пальцами, как его дыхание стало частым и прерывистым, — заебал делать вид, что так надо. Руи хрипит, его пальцы царапают Хару по рукам, но он уже не может сопротивляться — его тело обмякло, стало тяжёлым, как мешок с песком, и Хару с силой бросает его на пол, чувствуя, как его собственные мышцы горят от напряжения. Он стоит над ним, глядя, как кровь медленно растекается по полу, как Руи пытается подняться, но его руки подкашиваются, и он снова падает. — Просто заебал. Тишина после этих слов звенит, как разбитое стекло. Руи лежит на полу, его дыхание хрипит, пузырясь кровавой пеной на губах. Хару смотрит на свои руки — суставы распухли, кожа содрана, а между пальцами липкие нити крови, тёплой и густой, будто расплавленный металл. Он наклоняется, вновь хватает Руи за волосы — они слиплись от пота и крови, скользкие, как мокрые водоросли — и с силой бьёт его головой об пол. Раз. Два. — Ты думал, я не замечу? — каждый удар сопровождается хрустом, глухим, как падение спелого фрукта на асфальт. — Как ты на него смотришь? Как трогаешь? Как смеешь слишком много дышать рядом с ним? Руи пытается прикрыть лицо руками, но Хару ломает эту жалкую защиту одним движением — хватает за запястье и с силой выкручивает, пока не услышит щелчок сустава. Крик, резкий и животный, разрывает тишину, но Хару уже замахивается снова. Удар в рёбра — он чувствует, как они поддаются под его кулаком, как что-то ломается внутри с мокрым хрустом. Руи сводится в судороге, его тело выгибается, а изо рта вылетает струйка алой слюны. Последний удар — в лицо. Нос ломается с сочным хрустом, кровь брызгает веером, попадая Хару на щёки, на губы. Он чувствует её вкус — металлический, тёплый, как слезы. Руи больше не двигается. Только дышит — прерывисто, хрипло. Хару встаёт. Его колени дрожат, в висках стучит, а в груди — пустота, огромная и чёрная, как провал в земле. Он вытирает руки о брюки. Оставляет кровавые отпечатки. — З-а-е-б-а-л.