Бабочка со сломанными крыльями

Хён застывает в дверном проёме, и воздух выходит из его лёгких одним резким толчком, будто кто-то ударил его в солнечное сплетение. Пол — в крови. В её отблесках дрожит свет лампы, разливаясь по линолеуму тёмно-рубиновыми лужами. А посередине — Руи. Он лежит, как сброшенная кукла, с неестественно вывернутой рукой, с лицом, которое уже не узнать. Губы — разбитые, в трещинах, одна бровь рассечена, и кровь медленно стекает по виску, смешиваясь с потом и слезами. Его грудь едва поднимается — короткие, хриплые вдохи, будто лёгкие наполнены битым стеклом. Хён падает перед ним на колени, и его пальцы, всегда такие твёрдые на сцене, теперь дрожат, как листья под ветром. Он не говорит ни слова — просто касается Руи, осторожно, будто боится, что тот рассыплется от одного неверного движения. Первое — полотенце, смоченное в тёплой воде. Он проводит им по лицу Руи, смывая кровь, и капли, розовые от разбавленного железа, капают на его собственные брюки, оставляя следы. Кожа под тканью — горячая, воспалённая, с уже проступающими синяками, тёмно-лиловыми, как спелый виноград. — Тихо... — его голос — шёпот, едва слышный даже в тишине комнаты. Он наклоняется, и его губы касаются рассечённой брови — лёгкий, едва ощутимый поцелуй, будто он хочет вдохнуть в эту рану жизнь. Потом — щека, где уже цветёт огромный синяк, потом — нос, сломанный, опухший, но всё ещё прекрасный для него. Руи стонет, но не отстраняется. Его пальцы слабо сжимают ткань рубашки Хёна, как будто он боится, что тот исчезнет, если отпустит. — Я здесь... — Хён прижимает лоб к его плечу, вдыхая запах крови, пота и чего-то ещё — того, что всегда было Руи. Он берёт антисептик, и первая капля, попавшая на рану, заставляет Руи дёрнуться. Хён немедленно прижимает ладонь к его груди, чувствуя под пальцами бешеный стук сердца. — Прости... прости... — он шепчет это между касаниями, между перевязками, между поцелуями, которые оставляет на каждом сантиметре повреждённой кожи. Его пальцы скользят по рёбрам — одно, два, три... перелом. Он чувствует это по тому, как Руи замирает, как его дыхание становится ещё более поверхностным. — Всё будет хорошо... — но он сам не верит в эти слова. Он берёт Руи на руки — тот лёгкий, слишком лёгкий, как пустое пальто, — и прижимает к себе. Его губы находят запястье — там, где уже проступают тёмные отпечатки пальцев Хару. — Я склею твои крылья... И всего тебя — обещание, молитва, проклятие. Он целует его в губы — осторожно, едва касаясь, будто боится, что они рассыпятся, как сухие лепестки. Руи не отвечает на поцелуй. Хён чувствует, как тонкие пальцы Руи впиваются в его рубашку, цепляются за складки ткани, будто это последняя нить, связывающая его с реальностью. Кровь на губах Руи уже подсохла, превратившись в тонкие корочки, но Хён всё равно осторожно проводит по ним влажным ватным диском, смачивая, размягчая, чтобы не причинить боли. Он опускает голову, касаясь лбом груди Руи, и слышит, как под тонкой кожей бьётся сердце — неровно, часто, как пойманная птица. Его собственные пальцы дрожат, когда он наносит мазь на синяк под ребром, где кожа уже потемнела до цвета грозовой тучи. Руи вздрагивает, и Хён замирает, его дыхание смешивается с дыханием Руи, горячим и прерывистым. — Ты можешь сжать мою руку, если больно, — шепчет он, но Руи не сжимает. Его пальцы лишь слабее дрожат на ткани. Хён продолжает. Каждое движение — ритуал. Каждое прикосновение — молитва. Он перевязывает запястье, где уже проступили тёмные следы, как ожоги, и его губы касаются повязки — нежно, почти неосязаемо. Потом — колени, исцарапанные о грубый линолеум, ссадины, на которые он дует, как когда-то дул на детские царапины. Руи молчит. Его глаза полуприкрыты, ресницы отбрасывают тени на синяки под ними. Но он не спит. Он слушает. Чувствует. Хён наклоняется ближе, его губы почти касаются уха Руи. — Я не уйду. Только три слова. Но они звучат как клятва. Руи медленно, с трудом, поворачивает голову. Его взгляд мутный, несфокусированный, но он ищет Хёна. Находит. И тогда его пальцы наконец разжимаются. Он протягивает руку — слабую, дрожащую — и касается лица Хёна. Пальцы скользят по щеке, оставляя следы крови, слёз и чего-то ещё, что нельзя назвать. Хён закрывает глаза. Его губы прижимаются к ладони Руи. И в этой тишине, между болью и обещаниями, они находят то, что нельзя выразить словами. Только дыхание. Только прикосновения. Только это.