Игра в психолога

«Снайперы - люди тщательные и терпеливые. В их понимании Бог - это не Христос или Будда, а План. Они изучают противника, находя наилучшую позицию для стрельбы и ждут. Хоть несколько дней, не зная сна и отдыха, не меняя местоположения, пока в объективе прицела не покажется цель. Только жуют, не глядя, питательные батончики, а если они закончатся - голод им не помеха.» Полуденное солнце, яркое и бессмысленное, заливало пыльные стеллажи школьной библиотеки. Пыль висела в лучах света неподвижными частицами, как застывшая вселенная. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь редким шелестом страниц и скрипом стула библиотекаря, Дазай находил подобие покоя. Вернее, отсутствие агрессивного шума. Он сидел в углу, заваленном томами японской классики - Акутагава Рюноскэ, Дадзай Осаму (ирония имени никогда его не удивляла, лишь вызывала тусклую усмешку), Ода Сакуноскэ. Он не читал. Его взгляд скользил по строчкам, но слова не складывались в смысл. Они были просто узорами на бумаге, такими же бессмысленными, как узор линолеума под ногами или трещина на потолке. Обед. Время, когда школа извергала своих обитателей в столовую или двор, заполняя пространство гомоном, запахом еды и навязчивой энергией стадности. Дазай избегал этого. Его желудок пуст и сжимался холодным узлом, но физический дискомфорт был лишь отдаленным эхом. Голод был привычен, как давление бинтов на запястьях: тупое, постоянное напоминание о теле, которое он считал неудобной оболочкой. Он не приносил еды. В детдоме еду приходилось отвоёвывать или воровать, здесь он предпочёл просто… не участвовать. Зачем? Процесс жевания, вкус - всё это казалось ему банальным, лишённым глубины. Как и большинство вещей, которыми увлекались его сверстники: сплетни, мода, тупые шутки, флирт. Всё это было плоско. Предсказуемо. Скучно до тошноты. Серая масса, – подумал он, глядя в окно на кучку смеющихся учеников. - Они как муравьи. Бегают по своим тропинкам, не видя неба. - Его собственное отражение в стекле было бледным, с тёмными кругами под глазами цвета старой синячной гнили. Бинты на шее и руках казались в этом свете особенно яркими, белыми полосами на фоне синей школьной рубашки. Маркерами его отличия. Его тюрьмы. Внезапно тишину нарушили шаги. Не осторожные, не крадущиеся, а уверенные, чуть громче, чем требовалось в библиотеке. Дазай не обернулся. Он почувствовал присутствие прежде, чем увидел. Энергия, исходившая от вошедшего, была плотной, живой, и от этого раздражающей. Как яркий навязчивый свет. Рыжие волосы мелькнули в периферийном зрении. Чуя Накахара остановился рядом со столом. Он стоял, заложив руки в карманы узких джинсов, его карие глаза смотрели на Дазая с открытым, почти болезненным для Дазая выражением - смесью озабоченности и… этого. Того, что Дазай ненавидел больше всего. Жалости. - Осаму, - начал Чуя, голос его был чуть хрипловат от привычки громко говорить, но сейчас он старался снизить тон. - Ты опять здесь. Вместо столовой. Дазай медленно поднял голову. Его взгляд был пустым, как стекло. Он не ответил. Просто смотрел, анализируя Чую как неинтересный экспонат. Популярный. Искренний. «Человечный», как о нём говорили. Для Дазая это означало лишь одно: глупый. Легко предсказуемый. Уязвимый из-за своих дурацких принципов и ненужных переживаний за других. - Я… э… - Чуя явно нервничал. Он ненавидел эту неловкость, но что-то в этом бледном, забинтованном парне, вечно прячущемся в библиотеке, не давало ему пройти мимо. - Видел, ты не с обедом. Опять. - Он потрогал свой рюкзак. - У меня тут… лишний онигири. Мама всегда кладёт слишком много. Не пропадать же добру. Он вытащил аккуратно завёрнутый треугольник риса с нори. Действие было неловким, поспешным. Чуя не мог просто дать, это было бы слишком откровенным актом милосердия, которое Дазай воспринял бы как оскорбление. Нужно было прикрыть это ложью о "лишнем", о маминой заботе, о чём-то нормальном, человеческом, что должно было сделать жест менее унизительным. Дазай посмотрел на онгигири, потом на лицо Чуи. Внутри него что-то холодное и острое кольнуло. Не голод. Не благодарность. Ярость. Горячая, тихая ярость от этой жалости. От этого притворства. От того, что Чуя считает его настолько слабым, настолько жалким, что нуждается в подачке. В его пустых глазах вспыхнул на миг холодный огонёк насмешки. - Ого, - произнёс Дазай, его голос был тихим, но резким. - Чуя Накахара, герой заблудившихся щенят и голодающих сирот? Как трогательно. Твоя мама, наверное, так гордится своим альтруистом. – Он намеренно растянул слово «альтруистом», вкладывая в него всю свою презрительную язвительность. - Но знаешь, твой "лишний" обед… он пахнет снисхождением. А это, пожалуй, хуже голода. Чуя сжал онигири так, что нори хрустнула. Его лицо покраснело от обиды и смущения. Он ожидал молчаливого принятия или грубого отказа, но не этой ядовитой насмешки. - Ты… дурак! - вырвалось у него, но без настоящей злости, больше от растерянности. - Я просто… чёрт с тобой! Голодай, если так хочешь! Он швырнул онигири на стол перед Дазаем. Рис чуть высыпался из уголка. Чуя резко развернулся и зашагал прочь, его рыжие волосы, казалось, горели от возмущения. Дазай смотрел ему вслед. Ярость улеглась так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя лишь привычную, тягучую апатию и… удовлетворение. Он спровоцировал. Вызвал реакцию. Нарушил спокойствие этого глупого, доброго идиота. Это был крошечный всплеск в море рутины. Миг контроля. Он не тронул онигири. Вид слегка помятого риса и нори вызывал не голод, а отвращение. Отвращение к самому жесту, к навязчивой нормальности, которую он олицетворял. Жалость, - подумал Дазай, глядя на уходящую спину Чуи. - самое отвратительное чувство. Оно ставит тебя ниже. Делает объектом. Жалким.- Он ненавидел быть жалким. Ненавидел беспомощность. Но парадоксальным образом он ничего не делал, чтобы изменить своё положение. Апатия была бронёй, тяжёлой и неудобной, но единственной, что у него было. Бороться? За что? За место в этой стае муравьёв? За право есть вонючий рис в шумной столовой? За призрачное уважение тех, кого он презирал? Бессмысленно. Внезапно перед его внутренним взором всплыли не стены библиотеки, а другие стены - выцветшие, с облупившейся краской, пропахшие дешёвым дезинфектантом и отчаянием. Детский дом «Рассвет». Никакого рассвета там не было. Только серая, беспросветная тоска. Но там Дазай был другим. Не тихим призраком из библиотеки. Там он был проблемой. Тишина в общей спальне была звенящей, напряжённой. Десять коек, десять детей, притворяющихся спящими. Все знали: пока не уснёт Дазай Осаму, спать нельзя. Он редко спал, обычно сидел на своей койке у окна, спиной к комнате, глядя в решётку, за которой копошился унылый двор. Его пальцы бесцельно теребили край простыни. Скука. Вселенская, давящая скука. Она заполняла его изнутри, как чёрная смола, не оставляя места ничему другому. Ни страху, ни тоске по родителям, ни желанию дружить. Только скука. Он встал. Бесшумно, как тень. Не оглядываясь, ведь знал - все следили за ним. Осаму прошёл мимо ряда коек к тумбочке самого большого и злого из старших мальчишек - Хаято. На тумбочке лежала единственная ценная вещь Хаято - потрёпанная, но любимая машинка, подарок давно исчезнувшего "дяди". Дазай взял её. Не украдкой. Открыто. Он повернулся и глянул на Хаято. Тот притворялся спящим, но веки его дрожали. Тогда Дазай подошёл к окну. Поднял машинку. И бросил её в решётку. Пластик со звоном разлетелся на куски. В комнате повисло гробовое молчание. Потом - рык. Хаято вскочил с кровати, лицо перекошено яростью. - ТЫ… УБЛЮДОК! - Он бросился на Дазая. Дазай не уклонялся. Удар кулаком в живот согнул его пополам, выбивая воздух. Боль была острой, яркой. Наконец-то. Он упал на пол, Хаято набросился сверху, осыпая ударами. Дазай почти не сопротивлялся. Он лишь подставлялся, принимая удары, глядя сквозь припухшие веки на искажённое яростью лицо Хаято. В глазах Дазая не было страха. Было… любопытство. Интерес к пределу боли, к дикой, животной реакции, которую он вызвал. К тому, как другие дети в ужасе жались к стенам, как за дверью застучали и закричал дежурный воспитатель. Его оттащили. Хаято в "карцер" (так называли сами дети эту одиночную серую комнату без окон и потока воздуха), Дазая в медпункт. Синяки, ссадина на скуле, подбитый глаз. Воспитательница, молодая и уже измотанная, обрабатывала раны, её голос дрожал от злости и бессилия: - Зачем, Осаму? Зачем ты это делаешь? Ты же умный мальчик! Почему ты постоянно провоцируешь? Почему не можешь быть… нормальным? Дазай молчал. Он смотрел в потолок. Боль от ударов была ощутимой, реальной. Она пробивала скуку. Она была чем-то. А её вопросы… «Нормальным». Что это значит? Быть как они? Как эти испуганные мышки в спальне? Как этот тупоголовый Хаято? Как эта воспитательница, которая верила в какие-то правила в этом месте, где правила были лишь для слабых? Быть нормальным значило быть пустым. Быть мёртвым при жизни. Провоцировать значит существовать, - думал он, ощущая жгучую боль от йода на ссадине. - Боль – доказательство того, что я ещё не совсем растворился в этой серости. Дазая наказывали. Лишали прогулок, ставили в угол. Он становился изгоем среди изгоев. Его боялись, ненавидели, сторонились. Это было… приемлемо. Лучше, чем быть невидимым. Лучше, чем жалость. Лучше, чем быть жалким. Дазай моргнул. Картинка детдома растворилась. Перед ним снова был помятый онигири на столе и пыльные книги. Боль от ударов Хаято была лишь эхом в памяти. Здесь, в школе, он выбрал другую тактику. Не провокацию ярости, а тотальную отстранённость. Полную апатию. Он стал невидимкой. Тенью. Серым камнем в фундаменте системы. Это тоже вызывало реакцию - игнорирование, насмешки, иногда побои. Но это была приемлема реакция на его пассивность. Это не требовало от него энергии. Это был экономно. Как и голод. Он встал. Подошёл к окну. На улице Чуя Накахара, уже оправившись от досады, что-то оживлённо рассказывал своим друзьям, жестикулируя. Солнце играло в его рыжих волосах. Он был полон жизни. Глупой, бессмысленной, но жизни. Дазай почувствовал прилив той же холодной ярости, что и в детдоме, но направленной внутрь. Ярости от собственной неспособности ощущать то, что ощущали они. От своей пустоты. От вечной скуки. От того, что даже боль от голода или ударов хулиганов за школой уже не давала того острого ощущения бытия, что было раньше. Юноша посмотрел на свои забинтованные запястья. Под тканью скрывались старые и новые линии - свидетельства его попыток прорваться сквозь апатию, найти что-то, что заставит его почувствовать себя живым, а не просто функционирующей оболочкой. Боль от лезвия была острее, чище, чем боль от кулаков. Она была под его контролем. Но и она притуплялась. Может, стоит попробовать глубже? - промелькнула мысль, холодная и чёткая, как лезвие бритвы. - Глубже, туда, где больше не будет ни скуки, ни голода, ни жалости, ни этой невыносимой серости. - Мысль о небытии не пугала. Она манила. Как единственный логичный выход из тупика. Единственное действие, которое имело смысл в этом бессмысленном мире муравьёв и рыжих идиотов. Он отвернулся от окна. От солнца. От Чуи. От помятого онигири. Пошёл к выходу из библиотеки. Навстречу пустому коридору, пустому желудку, пустому будущему. В его глазах не было слёз. Только бесконечная, мёртвая пустыня апатии, на горизонте которой мерцала единственная, холодная, как звезда, точка окончательного решения. Пока ещё не сегодня. Но мысль о ней была единственным, что согревало его изнутри ледяным утешением.

***

Последние лучи солнца, косые и бесполезные, пробивались сквозь высокие окна школы, отбрасывая длинные тени на стены коридоров. Звонок на последний урок прозвенел, как похоронный колокол для обычных учеников. Для Дазая же Осаму он был лишь сигналом к переходу в очередную зону ожидания смерти под названием «математика». Учитель, фанатично преданный логике и порядку, казалось, излучал энергию, абсолютно чуждую Дазаю. Его голос, чёткий и требовательный, резал воздух формулами и теоремами - сухими, бессмысленными конструкциями в глазах Дазая. Он сидел на своём привычном месте у окна, в последнем ряду, превратившись в неподвижную статую апатии. Тетрадь перед ним была пуста. Карандаш лежал нетронутый. Его взгляд был устремлён в пустоту за стеклом, где ветер шевелил листья того самого вяза - единственного наблюдателя, которому, возможно, не было дела до его существования. Но его апатия, его попытка раствориться в фоне, была как красная тряпка для определённого типа одноклассников. Тех, кто видел в его тишине и бинтах не угрозу, а мишень. Беззащитную. Способ первый: "Случайный" толчок. Крепкий парень с нагловатой ухмылкой, проходя мимо к доске, "нечаянно" задел его плечом так, что Дазай едва не съехал со стула. Удар был ощутим, но Дазай лишь слегка качнулся, даже не обернувшись. Его реакция - полное её отсутствие - вызвала разочарованное фырканье. Способ второй: "Потерянная" записка. Бумажный самолётик, запущенный из средних рядов, аккуратно приземлился ему на голову. Громкий смешок. На самолётике коряво нарисован человечек в бинтах и надпись: «Мумия-неудачник». Дазай медленно снял его, смял в ладони и бросил под парту. Без выражения. Без злости. Без интереса. Смешки затихли, сменившись недоумением. Способ третий: «Вопрос от всего класса». Куникида, заметив его отрешённость, резко спросил: - Осаму! Приведи пример применения теоремы Пифагора в реальной жизни! Все головы повернулись к нему. Тишина. Дазай медленно перевёл взгляд с окна на учителя. В его глазах не было ни страха, ни растерянности, только пустота, словно он смотрел на говорящую стену. - Не знаю, - произнёс он монотонно. - Может, чтобы рассчитать, как далеко нужно отойти от этой школы, чтобы её не было видно? В классе повисло гробовое молчание. Куникида покраснел от возмущения такой наглости, смешанной с абсолютным равнодушием. - На перемене останешься! И подумай о своём поведении! - рявкнул он. Дазай лишь снова отвернулся к окну. Остаться? Значит избежать немедленного столкновения с толпой у выхода. Побочный положительный эффект. Наказание как награда. Ирония была настолько тонкой, что даже не вызвала в нём тени усмешки. Только усиливающуюся тяжесть скуки. Когда школа извергла своих обитателей, парковка ожила: смех, крики, объятия, дорогие машины родителей, забиравших своих чад. Группки друзей шли в кафе или просто болтали, заполняя воздух бессмысленным гомоном. Дазай выбрался боковым выходом, избегая основного потока. Он шёл по тихой улочке, примыкавшей к школьному двору, мимо высокого забора и кустов сирени. Здесь было относительно пусто, лишь далёкий шум города и шелест листвы. Он чувствовал их приближение раньше, чем услышал шаги. Энергия стаи, целеустремлённая и агрессивная. Три парня и одна девчонка. Знакомые лица из тех, кто чаще других "случайно" толкал его в коридорах или отпускал громкие остроты в его адрес. Лидер, Кенто, плотный, с тупым лицом боксёра-любителя. С ним двое подпевал и Миюки - хрупкая на вид, но с острым языком и вечно включённой камерой телефона. Она была их летописцем. - О, смотрите-ка, кто у нас тут! Мумия сама по себе! - Кенто перегородил дорогу, широко расставив ноги. Его друзья встали по бокам, отрезая пути к отступлению. Миюки тут же включила камеру, наведя объектив на Дазая. Её лицо светилось предвкушением. Дазай остановился. Ни страха, ни паники. Только холодная, знакомая апатия, смешанная с нарастающим раздражением. Опять. Как предсказуемо. - Чего молчишь, уродик? - фыркнул один из подпевал. - Скучно тебе под бинтами? Давай посмотрим, что ты там прячешь? Может, лицо как у Франкенштейна? Кенто шагнул вперёд. Быстро, неожиданно. Его грубая рука вцепилась в бинт на лице Дазая, у виска. Резкий рывок. Бинт размотался с шелестом. Дазай не сопротивлялся. Он стоял, позволяя им срывать повязку, как позволял всё в этой жизни. Бинт упал на асфальт. Под ним оказалось… абсолютно обычное лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, но без шрамов, ожогов или уродств. Глаз был цел, скула гладкая. Разочарованное «ооох» прокатилось по группе. - Да фигня! - раздражённо буркнул Кенто. - Просто дебил, который косит под калеку?! Ну ладно, руки! Давай смотри, что там под завязочками! Может, руки-крюки? Смешки. Дазай почувствовал, как его запястья схватили двое. Грубо, больно. Он не дёрнулся. Его ненависть к ним, к их тупости, к этой ситуации была горячей и острой внутри, но запертой за толстыми стенами апатии. Он видел их лица: возбуждённые, жестокие, тупые. Видел камеру Миюки, её довольную ухмылку. Летопись позора для их развлечения. Бинты на запястьях разматывали с издевательской медлительностью. Сначала одно. Потом другое. И когда последние слои хлопка спали, открылось то, что они так жаждали увидеть, но в другом ключе. Переплетение тонких, белых и розоватых линий. Старых и новых. Аккуратных и не очень. Шрамы. Множество шрамов. Следы лезвий, идущие вдоль вен, поперек, образуя жутковатый узор на слишком бледной коже. Тишина повисла на мгновение. Потом взрыв. - Уооооу! - заорал один из парней, тыча пальцем. - Смотрите! Резался! -Да он конченый нытик! - заржал другой. - Увеличь, Мию, увеличь! - командовал Кенто, сам смотря с откровенным, животным любопытством. - Вау, да тут целая карта! Куда ты собрался? К мамочке в могилу? Миюки, с горящими глазами, приблизила камеру. Объектив сфокусировался на изуродованной коже, крупным планом. Она хихикала: - Ловите в сторис, ребят! Тайна мумии раскрыта! Реальный лайфхак для дипрессивных! Насмешки, грубые шутки, презрительные взгляды - всё это обрушилось на Дазая. Он стоял, руки всё ещё в захватах, обнажённые, выставленные на всеобщее обозрение и запись. Жалость он ненавидел. Но это… это было другим. Это было публичное унижение. Разоблачение. Превращение его внутренней боли, его единственного способа чувствовать в дешёвое шоу для тупых зрителей. Апатия треснула. Из щели хлынула ледяная, всепоглощающая ярость. Не за себя. За осквернение его тайны, его последнего убежища. Его взгляд, пустой до этого, нашел Миюки. Упёрся в её довольное лицо за экраном телефона. Внутри него щёлкнул холодный расчётливый переключатель. Слабое звено. - Миюки-чан, - его голос прозвучал тихо, но вдруг прорезал гогот, как лезвие. Он намеренно сделал его слащавым, ядовитым. - Как мило, что ты так стараешься для своих… друзей. Интересно, они знают, у скольких парней ты отсосала за углом спортзала на прошлой неделе? Или что ты продала тесты по химии со стола учителя сенпаю за его новый айфон? Такая деловая шалава. Эффект был мгновенным. Веселье сменилось шоком. Миюки побледнела, потом побагровела. Её глаза округлились от ярости и страха. - Ты… ты врёшь! - выкрикнула она, но голос дрожал. Взгляды парней метнулись от Дазая к ней, наполняясь внезапным подозрением и злорадством. Она не успела сказать больше. Кулак Кенто со всей дури врезался Дазаю в живот. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Боль, острая и долгожданная, пронзила апатию, как электрический разряд. - Заткнись, ублюдок! - зарычал Кенто. - Кто тебе разрешил языком чесать? Удар в лицо. Пощёчина от Миюки, дикая, с криком: «Я тебя убью!». Пинки, толчки. Они набросились на него всей стаей, вымещая злобу за испорченное веселье и его ядовитые слова. Дазай не сопротивлялся. Он упал на асфальт, подставив спину и голову ударам. Он лишь прикрывал лицо руками, уже снова обнажёнными, с их мерзкими шрамами. Каждый удар, каждый пинок был вспышкой жизни в его мёртвом мире. Боль была реальной. Яркой. Он чувствовал. Сквозь звон в ушах он слышал их ругань, визг Миюки, хруст камеры под чьим-то неосторожным сапогом. Видел их искажённые злобой лица. Жалкие, - подумал он сквозь боль. - Все они жалкие, тупые звери. Они избивали его недолго, но с ожесточением. Пока кто-то не крикнул: «Копы!» (хотя полиции не было видно). Они отпрянули, плюнули в его сторону, Миюки что-то выкрикивала сквозь слёзы, и вся группа поспешно скрылась за углом. Дазай остался лежать на холодном асфальте. Дыхание было прерывистым, в боку горело огнём (возможно, сломано ребро), губа распухла и кровоточила, один глаз заплывал, всё тело ныло от синяков и ссадин. Кровь тёплой струйкой текла из носа. Он смотрел в серое небо. Боль пульсировала во всём теле, но странным образом… успокаивала. Она заполняла пустоту. Она была доказательством того, что он всё ещё может что-то ощущать. И он спровоцировал это. Он вызвал их ярость. Он разрушил их идиотское веселье. Он задел Миюки так, что ей теперь придётся оправдываться. С трудом поднявшись, он ощупал лицо. Распухшее, липкое от крови. Бинты валялись рядом, грязные и растоптанные. Он не стал их поднимать. Пусть шрамы видят все. Какая разница? Он собрался с силами и заковылял в сторону детдома, оставляя за собой кровавый след на асфальте и каплю слюны Миюки. Войдя в знакомую, пропахшую капустой и отчаянием прихожую, он вызвал тихий ажиотаж. Младшие дети шарахнулись в стороны. Старшие смотрели с немым ужасом или злорадством. Воспитательница, та самая, вечно уставшая, вышла из кухни, увидела его, и буквально схватилась за голову. - Осаму! Боже мой! Что с тобой случилось?! - Её голос сорвался на визг. Она подбежала, пытаясь прикоснуться к его лицу, но он резко отшатнулся. Её глаза, полные ужаса, жалости и беспомощности, были для него невыносимы. Хуже ударов. - Драка, - пробормотал он сквозь распухшую губу. Слова давались с трудом. Больно было дышать. - Драка?! - Она замахала руками. - Да на тебе лица нет! Кто это сделал?! Полицию надо вызывать! Немедленно! Он лишь покачал головой, вызывая новый приступ боли. Полиция. Разборки. Её нытье. Ещё больше внимания. Ещё больше жалости. Бессмысленно. Он просто прошёл мимо неё, направляясь в сторону умывальников. Ему нужно было смыть кровь. Смыть их прикосновения. Смыть её взгляд. - Осаму! Стой! Ты должен… - её голос дрожал, - …должен к врачу! Посмотри на себя! Он остановился у двери в ванную. Обернулся. Один глаз почти не видел, но он поймал её взгляд, полный той самой ненавистной жалости, смешанной с отчаянием и страхом перед его непонятностью. - Заткнись, - прошипел он с неожиданной для своего состояния силой. Голос был хриплым, но ледяным. - Или я разобью здесь все зеркала. Она замерла, открыв рот. Страх и злость мелькнули в её глазах. Она вспомнила историю с машинкой Хаято. Вспомнила его взгляд тогда. Такой же пустой и опасный. Осаму развернулся и вошёл в ванную, громко хлопнув дверью. Опёрся о раковину. Вода была ледяной. Он смывал кровь, грязь, чувствуя, как боль в боку усиливается с каждым движением. В тусклом свете лампочки он видел в зеркале своё избитое лицо. Распухшее, окровавленное, с одним заплывшим глазом. Жалкое. Но внутри не было жалости к себе. Была только знакомая, гнетущая апатия, медленно затягивающая трещины, пробитые болью и яростью. И снова мысль о лезвии. О холодной стали. О глубоком, окончательном порезе, который положит конец и боли, и скуке, и этой бесконечной, унизительной жалости. Он посмотрел на свои запястья. Шрамы под холодной водой казались ещё заметнее. Белыми нитями на бледной коже. Как дорожная карта в никуда. Или указатель к единственному логичному выходу. Сегодня он был слишком слаб физически. Но завтра… Завтра он снова возьмёт в руки бритву. Чтобы почувствовать что-то. Чтобы нанести ещё один удар по этому жалкому миру. И по себе.