Игра в психолога

Холодный свет утреннего солнца пробивался сквозь грязное окно спальни детдома. Дазай открыл один глаз, второй оставался слипшимся, заплывшим, отдавая тупой пульсацией. Каждое движение отзывалось каскадом боли: колющей в боку, где, вероятно, треснуло ребро, ноющей по всему телу от синяков, тянущей в растянутых мышцах шеи. Данные сенсоров. Неприятные, но всего лишь данные. Воспитательница, та самая, с глазами, полными хронической усталости и страха, стояла в дверях. Она не решалась войти, наблюдая, как он с трудом садится на койке. - Осаму… - начала она, голос дрожал. - Дай я… давай вызовем врача. Или хотя бы обработаем… - Аптечку, - перебил он, голос хриплый, но ровный. - Принесите аптечку. Она замерла, потом кивнула, исчезнув в коридоре. Он слышал её вздох облегчения, ей не пришлось с ним спорить или прикасаться к нему. Она принесла старую жестяную коробку с крестом, поставила на тумбочку и быстро ретировалась, притворив дверь, но не закрывая до конца. Присматривать. На расстоянии. Чтобы "уберечь от других". Или чтобы он не разбил что-нибудь ценное в приступе очередной "проблемности". Дазай не стал тратить силы на усмешку. Он открыл аптечку. Йод, зелёнка, бинты, пластыри, жгут - стандартный набор для косметического ремонта человеческого мяса. Он взял рулон бинтов. Самый большой. Обработка? Бессмысленная трата времени. Грязь, инфекция - это были абстрактные понятия где-то в будущем, которое его не интересовало. Главное - скрыть. Он снял грязную, пропитанную потом и кровью майку. Рёбра слева были окрашены в глубокий, зловещий фиолетово-синий цвет, кожа горячая на ощупь. Дыхание было поверхностным - глубокий вдох вызывал острую, режущую боль. Он начал бинтовать грудную клетку. Туго. Очень туго. Давящая повязка, как его последний доспех. Он чувствовал, как рёбра протестуют, как боль заостряется, но это было ощутимо. Реально. Он затянул узел. Потом взял другой бинт, обработал ссадины на лице пластырями и марлей, забинтовал снова запястья, скрывая ненавистные шрамы. Надевая школьную рубашку поверх тугой повязки, он почувствовал, как мир слегка поплыл. Головокружение. Слабость. Потеря крови, вероятно. Или просто тело наконец подавало сигналы о бедствии, которые его разум упорно игнорировал. Он проигнорировал и это. Сон. Скоро будет сон. На уроках он был призраком. Более бледным, чем обычно, с ещё более глубокими тенями под глазами. Движения скованны, дыхание мелкое и частое. Он сидел, уставившись в одну точку, не слыша голоса учителей. Мир сузился до пульсирующей боли в боку и тяжёлой ваты в голове. Апатия, усиленная физическим истощением, окутала его плотным коконом. Он даже не заметил, как перемена сменилась звонком на физкультуру. Гул голосов, скрип кроссовок по паркету, звонкий удар мяча - всё это доносилось до него как сквозь толщу воды. Он сидел на холодной деревянной скамейке у стены, в своей синей школьной форме, глядя пустым взглядом на прыгающих, бегающих, кричащих одноклассников. Они были похожи на ярких птиц в клетке. Бессмысленные. Шумные. Живые. Игра в баскетбол шла своим чередом. Мяч, оранжевое пятно, летал туда-сюда. И вот - нелепый сбой. Неудачный пас, мяч вылетел за пределы площадки, отскочил от стены и с глухим, неожиданно громким звуком ударил Дазаю прямо в грудь, чуть левее центра, и покатился под скамейку. Боль. Острая, белая, как молния. Она пронзила апатичный туман, заставив его резко втянуть воздух и непроизвольно шикнуть. Дазай не схватился за бок. Не застонал. Просто замер, сжавшись внутренне, пока волна тошноты и головокружения накатывала на него. Глаза затуманились. - Эй, извини, Осаму! - крикнул кто-то с площадки, не особо обеспокоенный. - Всё нормально? Дазай медленно кивнул, не глядя в ту сторону. Голос его был тихим, но удивительно чётким в гулком зале: - Нормально. Он снова уставился в пустоту. Всего лишь мяч. Всего лишь боль. Скоро пройдёт. Но боль не проходила. Она горела в боку, где мяч задел краем его забинтованные рёбра. Он чувствовал, как что-то тёплое и липкое медленно расползается под рубашкой, под тугой повязкой. Предательская краска. Данные сенсоров: давление, тепло, влажность. Кровь. Прошло минут пять. Он сидел неподвижно, пытаясь отключиться, но тепло расползалось всё шире. И вот, на серой ткани его рубашки, чуть ниже рёбер, проступило тёмное, влажное пятно. Маленькое сначала. Потом оно стало расти, медленно, неумолимо, как чернильная клякса на промокашке. - Э… Осаму? - голос рядом. Один из тех, кто обычно не обращал на него внимания, смотрел с внезапным испугом на его бок. - У тебя… у тебя кровь! Дазай медленно опустил взгляд. Увидел пятно. А, вот оно. Наконец-то заметили. Теперь придётся что-то делать. Какая досадная трата энергии. Двое парней, не из тех, кто его бил, а просто оказавшиеся ближе, подошли неуверенно. - Ты в порядке? Выглядишь ужасно. Пойдём в медпункт? Дазай молча встал. Голова закружилась сильнее. Он позволил им взять себя под локти - слабое, безвольное подобие поддержки. Их прикосновения были чужими, неприятными, но не более того. Они повели его по коридорам, мимо удивлённых взглядов. Он шёл, спотыкаясь, глядя себе под ноги, сосредоточившись только на том, чтобы не упасть. Кровь сочилась, пропитывая бинты и рубашку. Дверь распахнулась. Резкий запах антисептика ударил в нос. Йосано Акико, склонившаяся над какими-то бумагами, подняла голову. Её глаза, обычно скептические, острые, сначала отразили привычную настороженность при виде Дазая. Потом они расширились, заметив его бледность, потухший взгляд, и… кровавое пятно на боку. - Боже… - вырвалось у неё. Она вскочила, отшвырнув стул. В её движениях не была резкая, профессиональная собранность. - Что случилось? Уложите его на кушетку! Быстро! Парни уложили Дазая на жёсткое покрытие кушетки и тут же ретировались, бормоча что-то невнятное про физру. Йосано уже хваталась за аптечку, гораздо более внушительную, чем детдомовская. Её пальцы летали: ножницы, стерильные салфетки, антисептик, давящая повязка. Она расстегнула его рубашку, не обращая внимания на его слабый, почти отсутствующий протест. Увидев самодельную тугую повязку на рёбрах, просочившуюся кровью, она резко выдохнула. - Идиотизм… - прошипела она, но не ему, а ситуации. Ножницы разрезали бинты. Под ними открылся зловещий синяк размером с ладонь, горячий на ощупь, и неглубокая, но зияющая ссадина на рёбрах, видимо, от удара мячом по уже травмированным тканям, которая и дала кровотечение. Самое страшное было под рёбрами - глубокая, пульсирующая боль при пальпации говорила о возможном переломе и внутреннем кровотечении. Его бледность, холодный пот на лбу, слабый пульс подтверждали худшие подозрения. Йосано работала быстро и безжалостно: очистка раны (Дазай лишь замер, не издав звука, его глаза были полуприкрыты), давящая повязка поверх стерильной ткани, чтобы остановить наружное кровотечение. - Как это случилось? - спросила она резко, закрепляя бинт. Её взгляд впился в его лицо. - Это не от мяча. Мяч лишь сорвал корочку. Эта травма скорее всего вчерашняя. Кто это сделал? И зачем ты туго забинтовал перелом?! Ты мог повредить лёгкое! Дазай медленно открыл глаза. Взгляд его был мутным, отрешенным. Он смотрел сквозь Йосано, на потолок. - Упал, - пробормотал он. - Лестница. Темно было. Ложь была немудрёной. Ему было всё равно, поверит ли она. Йосано сжала губы. В её глазах мелькнуло что-то, не жалость, нет. Гнев? Разочарование? Отчаяние перед тупостью человеческого саморазрушения? Она знала, что не добьётся правды. Не сейчас. Он был слишком слаб, слишком отрешён. Но она видела синяки на лице, заплывший глаз. Видела состояние его рёбер. Из своей практики школьной медсестры она могла определить: это было групповое избиение. Жестокое. - Тебе нужен рентген. И хирург. Срочно, - сказала она твёрдо, уже доставая телефон, чтобы вызвать скорую или связаться с администрацией для транспортировки. Но её взгляд упал на его руки. На старые бинты на запястьях, которые он, в полубессознательном состоянии после вчерашнего, не смог заменить утром должным образом. Один рукав рубашки был закатан выше локтя из-за её манипуляций. - Дай я посмотрю руки, - приказала она, голос потерял резкость, стал… осторожным. - Там тоже может быть повреждение. Дазай, погружённый в туман боли и истощения, не сопротивлялся. Он даже не осознал угрозы. Он просто позволил ей взять его запястье. Йосано осторожно отодвинула грязный, ослабевший бинт. И снова открылись шрамы. Белые, розовые, багровые. Старые и свежие. Переплетение линий, говорящее о долгом, методичном саморазрушении. Йосано замерла. Её профессиональное спокойствие дало трещину. Она видела многое - драки, несчастные случаи, подростковую глупость. Но это… Это был другой уровень. Это был крик души, вырезанный на собственной плоти. Крик, который никто не слышал. Или не хотел слышать. Она осторожно опустила его руку. Не стала смотреть второе запястье. И без того было ясно. Она посмотрела на его лицо. Осаму смотрел в потолок, его дыхание было поверхностным, веки тяжёлыми. Он выглядел не просто больным. Он выглядел потерянным. Йосано глубоко вдохнула. Отложила телефон на секунду. Её голос, когда она заговорила снова, был неожиданно мягким, но в нём чувствовалась стальная нить настойчивости: - Осаму. Слушай меня. Ты сейчас поедешь в больницу. Это не обсуждается. - Она сделала паузу, глядя прямо на него, пытаясь поймать его мутный взгляд. - А когда вернёшься… ты пойдешь к Огаю Мори. Школьному психологу. Дазай слабо повёл бровью. Мори. Тот самый слащавый человек в костюме с пустыми разговорами о буллинге. Бессмысленно. Йосано, словно угадав его мысль, добавила, и в её голосе прозвучала странная нота, не надежды, а скорее… предупреждения? Или признания его уникальной испорченности? - Он… специалист. На свой лад. Может, он единственный, кто сможет понять… твой тип мышления. Или хотя бы перестанет совать тебе брошюры про эмпатию. - В её глазах мелькнул знакомый скепсис, смешанный сейчас с усталой серьёзностью. - Сходи. Хотя бы раз. Прежде чем сломать себе что-то действительно важное. Она снова взяла телефон, набирая номер скорой. Дазай закрыл глаза. Боль в боку, холодный металл кушетки под спиной, голос Йосано, зовущий помощь… Всё это было далёким. Белым шумом. Единственная мысль, проскользнувшая сквозь туман, была о лезвии бритвы, спрятанном под матрасом в детдоме. Оно ждало его. Ждало своего часа. А слова про Мори… «Специалист на свой лад». Что это могло значить? Что-то столь же пустое, как и всё остальное? Или… другой вид боли? Последняя мысль перед тем, как сознание начало уплывать, была неясной, но в ней промелькнул холодный, аналитический интерес. Микроскопический. Как трещина в ледяном панцире апатии.