Игра в психолога

Воздух в дешёвом баре, арендованном для выпускного, был густым от дезодоранта, дешёвого шампанского и подростковой истерии. Шум стоял оглушительный: смех, переходящий в визг, плач сентиментальных учеников, громкая музыка, под которую никто толком не танцевал. Школа кончилась. Для большинства это был порог во взрослую жизнь, полную надежд и туманных перспектив. Для Дазая же Осаму просто шумный, душный ритуал, который нужно было пережить. Чтобы дойти до кульминации. Он сидел за столиком у окна, подперев щёку рукой. Перед ним стоял почти полный бокал чего-то красного и кислого, купленного ему кем-то из "сердобольных". Он не пил. Просто вращал бокал, наблюдая, как свет преломляется в мутной жидкости. Его бинты были скрыты под длинными рукавами тёмной, нарочито простой рубашки. Маска "выпускника" сидела на нём криво, как костюм на манекене. Рядом, захлёбываясь смехом и дешёвым вином, кокетничала Миюки. Её телефон был вездесущ. Она снимала всё: как плачут учителя, как кто-то в углу теряет содержимое желудка, как парочки неуклюже целуются в дверном проёме. Её камера то и дело наводилась на Дазая нарочито, вызывающе. Она всё ещё злилась. Злилась на его слова в ту ночь, на его шрамы, на его непробиваемую странность. И сегодня, видя его отстранённость, она чувствовала себя королевой бала рядом с этим мрачным изгоем. Сниму его одиночество, - думала она, - выложу в сторис. Пусть все видят, какого "счастливчика" усыновили. - Осамуу, улыбнись! - крикнула она через стол, наводя объектив. - Ты же выпускник! Или твой "богатый" дом такому не учит? Дазай медленно перевёл на неё взгляд. Пустой. Без злости. Без интереса. В его глазах промелькнуло что-то холодное: не обида, а расчёт. Она была здесь. Камера была здесь. Идеально. - Учусь только интересному, Миюки-чан, - ответил он монотонно, но достаточно громко, чтобы перекрыть шум. В этот момент разразился новый скандал: кто-то обильно украсил узорчатый ковёр у барной стойки. Вой уборщицы, смешки, возгласы отвращения. Толпа ринулась на улицу дабы подышать, продолжить веселье под звёздами и уличными фонарями. Дазай встал, не спеша последовал за всеми. Миюки, как тень, с камерой наперевес, за ним. Улица была залита жёлтым светом фонарей, наполнена тёплым летним воздухом и громкой музыкой из бара. Выпускники разбились на группы, смеялись, кричали, кто-то пытался танцевать на асфальте. Дазай прислонился к фонарному столбу, наблюдая. Его взгляд скользил по лицам, но искал не друзей, он ждал огней фар. И они появились. Не смутный сидан, а низкая, длинная, чёрная машина - дорогой, мощный Майбах. Она плавно притормозила у тротуара, в паре десятков метров от шумной толпы. Тонированные стёкла скрывали лицо водителя, но Дазай знал. Знаток бы узнал модель редкую, стоимостью с хорошую квартиру. Знак статуса, который теперь работал на его скандал. Миюки, уловив его внимание, тут же навела камеру на машину. - Ого! Чей это? - захихикала она. - Твой богатый папочка приехал? Или… может, та самая "мама"? - Она ехидно подмигнула. Дазай повернулся к ней. На его лице впервые за вечер появилось выражение. Слабая, пьяная ухмылка. Искусная подделка. - Папочка? - Он фыркнул. - Нет. Это мой парень. Приехал забрать. - Он сделал шаг от столба, пошатываясь, прекрасно рассчитанная имитация опьянения. - Заскучал, наверное. Слова «мой парень», сказанные чётко и громко, упали как камень. Миюки аж поперхнулась глотком вина. Её глаза округлились сначала от непонимания, потом от дикого, жадного восторга. Звёздный час! - пронеслось в её голове. - Он сам подписал приговор! Теперь все увидят, кто тут настоящая шлюха! - Она судорожно включила запись, наведя камеру сначала на Дазая, потом на таинственную машину. Дазай, игнорируя её, заковылял к машине. Его шаги были неровными, пьяными, но путь прямым. Он подошёл к водительскому окну, постучал костяшками пальцев по тонированному стеклу. Оно опустилось беззвучно. - Масик! - крикнул Дазай, его голос был громким, нарочито ласковым, пьяно-радостным. Он наклонился к открытому окну, опираясь руками о дверь. - Ты опоздал, дорогой! Я уже почти в хлам! Выручай! За рулём сидел Огай Мори. Не в привычном костюме психолога, а в дорогой тёмной рубашке, без галстука. Его лицо было каменной маской. Но в глазах, пойманных уличным светом, бушевал ураган: ярость, унижение, ледяной расчёт и… страх. Страх не перед толпой, а перед тем, что сейчас должно было случиться. Перед тем, что он так тщательно строил годами: репутация, уважение, легенда доброго мецената, рушились в одно мгновение. Он видел застывшие лица выпускников, повернувшихся на крик. Видел учителей, замерших у входа в бар, с бокалами в оцепенении. Видел камеру Миюки, жадно ловящую каждый кадр. Он видел конец. - Выходи, масюнь! - настаивал Дазай, его пьяный голос резал слух. - Помоги дойти! А то упаду тут, опозорюсь! Мы же не хотим этого, да? Мори боролся с собой. Каждая клетка его тела кричала отвращением. К этой роли. К этому публичному падению. К этому… подростку, который торжествовал. Но сделка была сделкой. И он был в клетке не меньше Дазая. Он взялся за ручку двери. Медленно. Как будто ручка была раскалённой. Дверь открылась. Мори вышел. Его фигура, обычно излучавшая уверенность, сейчас казалась скованной. Он не смотрел на толпу. Его взгляд скользнул по лицам учителей застывшим в шоке, Йосано, стоявшей чуть в стороне, с лицом, полным осуждения. Он смотрел куда-то вбок, в темноту за фонарём, избегая встречных глаз. Собирая волю. Сохраняя остатки достоинства. Он знал, что камера Миюки ловит каждый его микротремор. Дазай же смотрел прямо на него. Его глаза, мутные от притворного опьянения, светились чистым, безжалостным злорадством. Он видел страх. Видел борьбу. Видел, как рушится тщательно возведённый замок лжи. Это было слаще любого вина. Не дожидаясь, пока Мори "поможет", Дазай шагнул вперёд. Его движение было неловким, пьяным, но точным. Он схватил Мори за ворот рубашки, потянул на себя и… прижался губами к его губам. Поцелуй был неуклюжим, влажным, слишком долгим. Неискусным. Зачем Дазаю было учиться таким примитивным вещам? Это был не поцелуй. Это был акт агрессии. Клеймо. Публичная порка. Дазай чувствовал, как Мори замер, как его тело стало жёстким, как камень, напряжённым. Как его губы не ответили, а лишь терпели вторжение. Как его дыхание на миг остановилось. Дазай целовал его, глядя прямо в его широко открытые, полные ярости и краха глаза. Упиваясь каждой долей секунды этого унижения. Толпа ахнула. Кто-то вскрикнул. Кто-то засмеялся нервно. Учителя замерли, как истуканы. Миюки чуть не выронила свой айфон, но продолжала снимать, её лицо пылало от возбуждения. Сенсация! Дазай отстранился первым. Он облизал губы, глядя на Мори с пьяной, торжествующей ухмылкой. - Ох, масик… - прохрипел он. - Ещё чуть-чуть… и я бы вообще в хлам был. Не успел бы меня… забрать. - Он сделал ударение на слове «забрать», вкладывая в него весь непристойный подтекст их "отношений". Мори стоял, белее известняка. Его руки были сжаты в кулаки. Губы плотно сомкнуты. Отвращение к происходящему, к Дазаю, к самому себе бушевало в нём. Недовольство клокотало, как лава. Но он знал: любой резкий жест, крик, отталкивание сделают скандал только грандиознее. И дадут Дазаю ещё большую победу. Это была игра. И он проигрывал этот раунд. Но война не была окончена. Он должен был доиграть. Смириться. Потому что Дазай, в своей бездонной жестокости, мог уничтожить его и куда страшнее. Это было помилование. Одноразовое. Публичное. И он должен был заплатить по счёту. С нечеловеческим усилием воли Мори разжал кулаки. Он сделал шаг к пассажирской двери, открыл её. Движение было плавным, джентльменским. Маска благородного покровителя, заботящегося о "своём" заблудшем подростке, хоть и скомпрометированная, должна была быть доиграна. - Садись, Осаму, - произнёс он. Голос был тихим, хрипловатым, но удивительно ровным. - Поедем домой. Дазай, всё ещё ухмыляясь, пьяно повалился на роскошное кожаное сиденье. - Люблю тебя, душенька! - провозгласил он громко, специально для камеры Миюки и замершей толпы. - Ты лучший парень на свете! Мори не ответил. Он резко захлопнул дверь, обошёл машину и сел за руль. Он не смотрел больше ни на кого. Его профиль в свете приборной панели был резким, как лезвие. Он включил передачу. Машина плавно тронулась с места, растворившись в ночи так же бесшумно, как и появилась. На тротуаре осталось гробовое молчание, нарушаемое только музыкой из бара. Учителя не решались пошевелиться, не то что подбежать "спасать". Шок парализовал. Отвращение, недоумение, ханжеское осуждение читалось на лицах. Миюки опустила телефон. На её лице был восторг первооткрывателя и… лёгкое разочарование. Шоу кончилось. Но у неё была запись. Сенсационная, грязная, разрушительная. Она поймала Дазая. Но почему-то ощущение победы было призрачным. В его глазах, когда он целовал Мори, не было страха. Было… торжество. В машине царила ледяная тишина. Только мурлыканье мотора. Дазай откинулся на сиденье, его пьяная маска мгновенно спала. Лицо стало пустым, усталым, но в уголках губ играла довольная усмешка. Он смотрел в боковое зеркало, на удаляющиеся огоньки бара и застывшую фигурку Миюки с телефоном. Машина перемещалась вперёд, вбирая их в ночь, унося от руин репутации и в пропасть мрачного будущего. Первый акт публичного унижения состоялся.