Под сводом церкви

      Теплый свет свечей дрожал на позолоте икон, а голос Лололошки, чистый и высокий, вибрировал под сводами храма. Он пел, отдаваясь молитве всем существом, пока ледяной укол чужого внимания не пронзил его спину. В толпе прихожан, у колонны, стоял он.       Стройный шатен, почти его двойник — тот же овал лица, тот же разрез губ. Но глаза... Глаза переливались, как расплавленный металл, от тревожного янтаря до глубокого, пугающего кроваво-красного. В них читался не молитвенный экстаз, а голод. Хищный, неумолимый, направленный прямо на Лололошку. В горле пересохло, мелодия дрогнула.       Демон.       Мысль ударила как обухом. Он хотел крикнуть, предупредить, откреститься — но язык прилип к нёбу, горло сжалось невидимой удавкой. Он мог только петь, чувствуя, как этот взгляд прожигает его насквозь, лапает невидимыми руками.       Служба кончилась. Люди, осеняя себя крестным знамением, неторопливо расходились. Двойник не двинулся с места. И когда последняя прихожанка скрылась за дверью, его физическая оболочка словно растаяла в воздухе, оставив лишь призрачный, видимый только Лололошке, контур. А потом проявились детали: изящные, черные, как вороненое железо, рога, извивающийся с нечеловеческой грацией хвост с острым наконечником. Демон улыбнулся, обнажив слишком острые клыки. — Не убежишь, певчая птичка? — Шепот, похожий на шорох крыс за стенами, коснулся его уха. Ледяное дыхание обожгло кожу, заставив Лололошку резко дернуться и обернуться. Коридор был пуст, лишь пыльные лучи лунного света падали из высоких окон, рисуя на каменном полу длинные, искаженные тени от статуй святых. Тишина после службы была гнетущей, почти осязаемой.       Но пустота обманчива. Он чувствовал его. Присутствие висело в воздухе тяжелым, греховным маревом. — Какая у тебя шея... — Шепот возник уже с другой стороны, прямо у виска, заставляя вздрогнуть. Невидимые губы, казалось, коснулись раковины уха. — ...тонкая. Хрупкая. Хочется... укусить. Или поцеловать? Оставить синяк-напоминание? Фиолетовый, как вечерние облака над вашей жалкой обителью...       Лололошка зажмурился, пытаясь сосредоточиться на шагах. Каждый его шаг по холодному камню отдавался гулким эхом, предательски громким в тишине. Шаги демона не было слышно вовсе. Он шел призраком. — ...А эти бедра... — Шепот скользнул по шее вниз, к ключице. — ...так упруго поддаются под пальцами, когда ты поешь, всем телом отдаваясь молитве. Представляешь, как они задрожат под моей ладонью? — Невидимые пальцы, ледяные и цепкие, вдруг обхватили его правое бедро сквозь грубую ткань рясы, сжали. Лололошка взвизгнул, споткнулся, едва не упав. Хватка тут же ослабла, превратившись в порочный, скользящий поглаживающий жест вдоль внутренней поверхности бедра, вызывая мурашки отвращения... и чего-то еще, глубокого, предательского тепла внизу живота. — Не падай, милый. Я подхвачу и не отпущу, — шепот прозвучал насмешливо и сладко, прямо над губой.       Лололошка почувствовал мимолетное, ледяное прикосновение к уголку рта. Он резко отшатнулся, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось, как пойманная птица в груди. Дыхание спирало. — Бежать? Бесполезно. Я уже внутри. В твоих мыслях. В твоем... дыхании. Чувствуешь, как оно сбивается? — Невидимая рука скользнула под рясу, обжигающе холодная, и впилась пальцами в талию, чуть ниже ребер. Больно. Унизительно. Он застонал, пытаясь оттолкнуть несуществующее. Пальцы лишь впились глубже, а большой палец нашел ложбинку под ребром и надавил, вызывая волну тошноты и слабости. — Моё имя — Джон, — шепот вполз в ухо, густой, как патока, и заполнил его целиком, вытесняя все мысли. — И мы могли бы... так хорошо согрешить вместе. Представь... Алтарь... Ты на нем... не в молитве, а в экстазе. Твое пение... но не Господу, а мне. Твое тело... не для служения, а для наслаждения. — Рука под рясой скользнула ниже, к животу, ладонь легла плашмя на напряженные мышцы, едва не касаясь паха. Лололошка вжался в стену, пытаясь стать плоским, сжать живот. Тепло, мерзкое, нежеланное, разливалось от этого прикосновения. — Ты же чувствуешь, как оно просит? Как каждая клеточка дрожит? Это не страх, птичка... Это предвкушение. Твое истинное естество рвется наружу. Давай выпустим его... вместе.       Он не мог больше. Собрав последние силы, Лололошка оттолкнулся от стены и почти побежал по коридору к спасительной двери своей кельи. Шаги его были неровными, спотыкающимися. За спиной раздался низкий, довольный смешок, похожий на потрескивание углей. — Беги, беги... — Шепот преследовал его, как эхо. — Я люблю погоню. И знаешь что? Я всегда настигаю свою добычу. Особенно... такую сладкую.       Лололошка ворвался в келью, захлопнул тяжелую дубовую дверь и прислонился к ней всей спиной, дрожа как в лихорадке. Сердце бешено колотилось, дыхание рвалось хрипами. Он зажмурился, пытаясь вытереть со лба пот и... ощущение ледяных губ. Там, где демон едва коснулся его рта, кожа все еще пылала. — Я — Джон, — шепот проник сквозь толщу дерева, неумолимый и соблазнительный. — И мы согрешим. Твое тело уже знает истину. Прислушайся к нему... Оно горит для меня.       Лололошка сполз по двери на пол, обхватив голову руками. Тело действительно горело. От стыда. От страха. И от невыносимого, проклятого возбуждения, которое пульсировало в такт шепоту демона за дверью. "Просит..." — пронеслось в голове, и он сглотнул ком в горле. Оно действительно просило. И это было страшнее всего.

***

      Ночь. Глухая, церковная тишина, нарушаемая лишь скрипом старых балок. Лололошка, босой, прокрался в главный зал. Лунный свет струился через витраж, окрашивая алтарь в мистические синие тона. Он упал на колени, сложил руки в молитве, прижал лоб к холодному камню престола. — Господи... дай силы... изгони его... Он... он искушает... каждым словом, каждым прикосновением... Я... я не выдержу... — голос прерывался шепотом, полным отчаяния и стыда. Он чувствовал, как обещания Джона, его постыдные фантазии, уже пустили корни в его сознании, разъедая волю. — Еще немного... и я паду... — Молишься о силе, милый? А о чем же молиться мне? — знакомый голос прозвучал прямо перед ним, насмешливый и бархатистый. Лололошка вздрогнул и поднял глаза.       Джон сидел на самом алтаре, попирая святое место. Рога отбрасывали острые тени на стены, хвост медленно раскачивался. Его глаза, мерцающие кроваво-янтарным светом, были прикованы к Лололошке. Неуместно. Кошмарно. Прекрасно. Прежде чем Лололошка успел вскрикнуть, демон молниеносно схватил его за запястья, сжимая так, что кости хрустнули. Одним мощным рывком он сменил их местами. Лололошка ахнул, ударившись спиной о холодный мрамор алтаря. Джон навис над ним, все еще сжимая его руки, пришпиливая их к камню по обе стороны головы. Вес демона, его жар, исходящий даже сквозь одежду, парализовали. — Сопротивляться? Бесполезно, — Джон навис, заполняя все поле зрения. Их носы почти касались, дыхание демона обжигало губы — дымное, с привкусом переспелых ягод и чего-то электрического, как перед грозой. — Посмотри на меня, Лололошка. Смотри в глаза.       Невольно, словно натянутый на невидимую нить, взгляд Лололошки поднялся. Зрачки Джона расширились до бездонных пропастей, где клубился и переливался расплавленный металл — кроваво-красный, ядовито-янтарный, мерцающее золото. Это был не просто взгляд. Это было воронка, затягивающая сознание. Страх, как песок, утекал сквозь пальцы, оставляя за собой странную, тяжелую пустоту в голове и жаркий, настойчивый пульс низко в животе. Тело стало ватным, непослушным, полностью отданным во власть того, кто прижал его к холодному камню. — Вот так... Гораздо лучше, — Джон отпустил запястья. Лололошка не двинулся. Его руки безвольно упали по бокам, ладони ощущали шероховатость мрамора алтаря. Холод камня проникал сквозь тонкую ткань рубахи под рясой, резко контрастируя с жаром, разливавшимся от прикосновений демона.       Пальцы Джона — длинные, удивительно ловкие и горячие, вопреки ожиданиям ледяного прикосновения — скользнули под грубую шерсть рясы. Они нашли брешь между рубахой и телом, коснулись голой кожи живота. Лололошка резко втянул воздух, тело непроизвольно выгнулось навстречу, а не отпрянуло. — Ах... — сорвалось с губ тихим, прерывистым стоном.       Прикосновение было наглым, бесцеремонным, но чертовски точным. Подушечки пальцев скользнули вверх, к ребрам, ноготь большого пальца провел по чувствительному месту чуть ниже соска — и по телу Лололошки пробежала волна мурашек, заставив его содрогнуться.       Джон расстегнул рясу быстрым, привычным движением. Ткань грубо соскользнула с плеч. Холодный воздух церкви ударил по обнаженной шее, ключицам, но тут же был вытеснен жаром демонического дыхания. Губы Джона прижались к тонкой коже над ключицей — не поцелуй, а влажный, жгучий отпечаток. Потом язык, грубый и шершавый, как у кота, провел мокрую полосу вверх к уху. Острые клыки скользнули по коже, не кусая, но обещая – царапая, оставляя легкие розовые полосы. Боль была сладкой, смешиваясь с нестерпимым возбуждением. — Чувствуешь? — прошептал Джон прямо в ухо, его голос вибрировал, резонируя в костях. — Ты создан для этого... для греха... для меня. Его рука уже была под рубахой, ладонь прижата к плоскому животу, пальцы растопырились, охватывая талию. Другой рукой он рванул завязки рубахи. Ткань с шуршанием поддалась.       Одежда исчезла не магией, а грубой, поспешной силой. Джон стянул ее вниз, сбросил с алтаря на пол. Внезапная нагота под сводами храма заставила Лололошку инстинктивно сжаться, но демон не дал ему укрыться. Его руки — сильные, невероятно горячие — скользнули по бокам, исследуя каждую линию ребер, каждый изгиб позвоночника, каждый тремор мышц. Ладони шли вниз, к бедрам, пальцы впивались в упругую плоть ягодиц, заставляя Лололошку выгнуться еще сильнее, сдавленный стон застрял в горле. Джон наклонялся, его губы и язык оставляли влажные, горячие следы на груди, сосок попал в плен острых зубов – легкий укус, за которым последовало ласковое засасывание. Боль и наслаждение слились воедино, выжимая из Лололошки приглушенный крик.       Потом рука Джона скользнула между его ног, обхватывая уже полное, отчаянно пульсирующее возбуждение. — Н-нет!.. — вырвалось у Лололошки, но это был уже не протест, а чистая физиология, реакция на шокирующую интенсивность прикосновения. Пальцы демона сомкнулись вокруг него — твердо, властно. Большой палец нашел чувствительную головку, провел по ней, собрав каплю влаги. Лололошка вскрикнул, запрокинув голову, его бедра дернулись вверх навстречу ладони.       Стимуляция была не просто мастерской — она была безжалостной. Джон знал тело лучше, чем его владелец. То он замедлялся, едва касаясь, лишь кончиками пальцев, заставляя Лололошку стонать от невыносимого ожидания, тереться бедрами о холодный камень. То ускорялся, движения становились резкими, почти грубыми, скользящими по всей длине с такой силой и скоростью, что мир расплывался, в висках стучало, а дыхание превращалось в хриплые всхлипы. И все это время его глаза, эти мерцающие бездны, не отпускали Лололошкиного взгляда. Он видел каждую вспышку стыда, каждую волну наслаждения, каждую тень страха на его лице — и усиливал их, гипнотизируя, подливая масла в огонь.       Джон наклонялся, оставляя темные, отчетливые засосы на шее, на груди. Его язык скользил по напряженному животу, спускался ниже, к внутренней поверхности бедер — нежнейшей, почти незнакомой прикосновениям коже. Каждое прикосновение языка, каждый легкий укус заставлял Лололошку вздрагивать всем телом, стоны становились громче, отчаяннее. Рука же Джона не прекращала свою работу — она выжимала из него оргазм за оргазмом, не давая передышки. Казалось, тело вот-вот разорвется от переизбытка ощущений. Сперва пришла волна оглушительного, ослепляющего спазма — Лололошка выгнулся дугой, крича в пустоту храма, пальцы судорожно вцепились в край алтаря. Едва он начал опускаться, дрожащий и опустошенный, как новая волна накатывала снова, выжимая из него сухие, надрывные рыдания, слезы потекли по вискам. Боль смешивалась с невыносимым наслаждением, границы стирались. Весь мир сжался до леденящего камня под спиной, обжигающей тяжести демона сверху и его рук, выжимающих последние капли воли, семени и самой души. Он был разбит, переполнен, доведен до предела из-за него.       Когда сознание Лололошки уже висело на волоске, затуманенное волнами пережитого экстаза, Джон остановился. Он снова навис над ним, его лицо было серьезным, почти нежным в мерцающем свете. — Ты мой, — прошептал он, и в этом не было вопроса. — Скажи это.       Лололошка, все еще дрожащий, смотрел в гипнотические, переливающиеся глаза. Остатки страха, стыда, долга — все растворилось в том море огня, в которое он погрузился. Он видел только Джона. Слышал только его. Чувствовал только его. И это было... освобождением. Собрав последние силы, он поднял руку, запустил пальцы в темные волосы демона и резко потянул его вниз. Их губы встретились в жгучем, отчаянном поцелуе. Это был не поцелуй жертвы. Это был выбор. Голодный, полный принятия и обещания.       Джон рассмеялся прямо в его губы — низкий, торжествующий звук. — Отлично. — Он обнял Лололошку, прижал к своей нечеловечески горячей груди. Пол церкви под ними начал светиться багровым светом, рисовать сложные, пульсирующие символы. Воздух затрещал, запахло серой и чем-то чужим, электрическим. Лололошка вжался в Джона, не в страхе, а в предвкушении неизведанного. Мир — церковь, алтарь, его прежняя жизнь — поплыл, распался на фрагменты. Остались только цепкие руки демона, его поцелуй, отвечающий теперь с дикой страстью, и бездонная пропасть его глаз, увлекающая в вечность.       Их поглотил алый вихрь. На опустевшем алтаре остались лишь смятая ряса да легкий запах ладана, смешанный с серой и чем-то сладко-греховным.