разбитые крылья любви.

Темнота. Только сизый свет уличного фонаря пробивается сквозь шторы, рисуя на стене бледные полосы. Ваня лежит на неудобном диване. Голова запрокинута, шея выгнута - как будто смотрит в потолок, но глаза закрыты. Дыхание уже не ровное, а какое-то рваное, будто кто-то внутри него то набирает полные легкие, то вдруг забывает, зачем это нужно. Рядом, в полуметре, спит Сашка. Повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, изредка вздрагивает во сне. Не слышит, как Ваня начинает хрипеть - тихо, едва различимо. Пальцы непроизвольно сжимаются, нога дергается один раз, будто во сне. Но это не сон - это тело сдает последние рубежи. Сердце бьется все медленнее, кровь густеет, превращаясь в тяжкий сироп. Мозг, отравленный химическим угаром, уже не посылает сигналов - просто гаснет, как экран со сбитыми настройками. Друг во сне ворочается, бормочет что-то невнятное. А Ваня — уже не дышит. Губы слегка посинели. Грудь не поднимается. Только тень на стене остается неподвижной, больше не дрожит в такт живому существу. Утро разведет их по разные стороны бытия: один потянется к телефону, щурясь от солнечных лучей, другой - останется лежать, холодный и чужой, в позе, слишком неестественной для сна. А пока - только тишина. Только два тела в одной комнате. И между ними - пропасть, которую никто не заметил, пока было еще можно что-то изменить. *** Николай проснулся, вернее - очнулся, будто вырванный из липких пут кошмара. Он даже не ложился по-настоящему, всю ночь метался, как зверь в клетке, каждый нерв натянут до предела. Лишь на час его сознание погрузилось в мутные воды сна, но и там его настигли тени - крики, холодные пальцы, пустота. Он вскочил, сердце колотилось, как бешеное, а в висках пульсировала тупая боль. Перед глазами плыла полупрозрачная пелена, и сквозь нее проступал один и тот же вопрос: «Почему? Почему я не извинился? Не позвонил? Не вернул его домой?» Мысли бились, как птицы о стекло, пока взгляд не упал на вибрирующий телефон. Саша. — Коля, срочно, тут Ваня, он… он… — голос в трубке дрожал, срывался на шепот, будто Александр боялся произнести вслух то, что уже случилось. Коля замер. В горле встал ком, горячий и тяжелый, а где-то в глубине души уже разверзлась черная бездна. — Что с ним? Что с Ваней? — хрип вырвался из пересохшего горла, последние слова он буквально выдавил из себя, словно каждое - раскаленный гвоздь. — Он не просыпается… Я… я его трясу уже полчаса, а он… даже не шелохнулся… — Пушкин всхлипнул, и Коля услышал, как он шаркает рукавом по мокрым щекам. Тишина. — А еще… он холодный. Совсем ледяной… — голос Саши надломился, перешел в хриплый стон, будто каждое слово рвало ему легкие. Пальцы разжались сами собой. Телефон со звоном ударился об пол, но Николай уже не слышал ничего, кроме гула в ушах. Не может быть. Это сон. Кошмар. Скоро я проснусь. Он вскочил, подхватил телефон, экран расплывался перед глазами. — Ты скорую вызвал?! Вызывай, быстро! Я сейчас приеду, пять минут! — он кричал, не узнавая собственный голос, хватая ключи и вылетая на улицу. Коля даже не заметил, как сел в машину, как рванул с места, как пронесся на красный. Мир сузился до одной точки: Ваня. — Где он?! — Николай ворвался в квартиру, запыхавшийся, с трясущимися руками. Саша сидел в углу комнаты, губы сжаты в белую нитку, слезы беззвучно катились по щекам. Он лишь кивнул в сторону дивана. Коля подошел медленно, будто боялся раздавить хрустальный сон. Но это был не сон. Ваня лежал неподвижно. Его кожа отливала фарфоровой бледностью, ресницы не дрогнули, когда Коля наклонился ближе. Глаза, обычно такие живые, теперь смотрели в никуда - стеклянные, мутные. Грудь не поднималась. — Вань… — прошептал Коля, опускаясь рядом. Голос предательски дрогнул. — Вань, ну хватит… Не придуривайся… Я знаю, я вспылил, прости… Он взял его руку. Холодную. Такую знакомую, с тонкими пальцами, которые еще совсем недавно сжимали его ладонь. Теперь они были чужими. — Ванечка… просыпайся… — он прижал его ладонь к щеке, но та даже не дернулась. Где-то вдали завыли сирены, но Николай уже не слышал. Он сидел, уставившись в пустоту - туда, где только что было его солнце. Где были эти веснушки, рассыпанные по всему лицу, шее и плечам. Где сияли небесно-голубые глаза, сверкали любовью, счастьем. Где огненные локоны падали на лоб, прикрывали ранее горящие огнем жизни глаза. Теперь - только тишина. Тишина, нарушаемая голосами врачей, всхлипами Саши. Ваня умер. Ваня больше не простит его. Не прибежит в его объятия, не будет целовать со слезами на глазах. Не будет гладить, успокаивать, не будет больше тех криков и ссор, которые всегда заканчивались, которые всегда предоставляли место любви. Больше не будет их.