Грани

      Мерное, почти ритмичное потрескивание дров в камине успокаивало.       Джон раскинулся на мягком кресле, вытянув уставшие за целый день ходьбы ноги. Тело гудело, но гудело почти приятно — впервые за много месяцев постоянных путешествий с места на место он чувствовал себя так, будто наконец привык к такому образу жизни. Если раньше мышцы постоянно ныли и жаловались на переизбыток физической активности, которая не переносилась легче даже с помощью пустотной магии, то теперь он видел в этом даже свою особую, ни на что не похожую романтику. Совсем ленивым Джона назвать было нельзя — он и в своей реальности довольно много путешествовал, но не настолько, чтобы обходить огромные куски территории вдоль и поперек, пытаясь запутать следы. Его дороги всегда были короткими и максимально удобными, теперь же приходилось плутать в самых дремучих лесах, переступать через болота и взбираться по скалам с минимальными передышками и за короткие сроки. Иначе просто было опасно.       Но Джон уже много месяцев не ощущал за спиной тяжелого, опасного присутствия первородной силы, поэтому решил, что совсем немного расслабиться все же не повредит. В конце концов, он не дурака валял все это время, а усердно тренировал и тело, и магию, чтобы быть готовым к неожиданному столкновению, которое могло настигнуть его в любой момент. Полностью опускать свою защиту он не собирался — не идиот, чтоб так себя выдавать. Но прикрыть глаза, вдыхая свежий лесной воздух — это пожалуйста.       Наверно, если бы не его любовь к цивилизации и всем ее благам, он бы и раньше открыл для себя настолько подробные исследования разных миров. Теперь он даже немного понимал Лололошку — что-то в этом все-таки было.       Знакомое имя вонзилось куда-то в затылок острой иголкой, и Джон поморщился. Да уж, нашел, что вспомнить. Это было так давно, лет сто назад, кажется? Тогда они виделись в последний раз. Лололошка, дурак неумный, побежал не в ту сторону, и они разделились, а Джон, съедаемый чувством вины, захотел найти его и вернуть, и… и… попал в ситуацию, в какую попал.       Цензурными словами ее описать было нельзя, да и Джон не собирался этого делать.       Он вообще предпочитал лишний раз о ней не думать — так, на всякий случай. В бред, что Вселенная слышит твои запросы и исполняет желания, он конечно же не верил, и когда книга с подобными установками вышла в свет в его родной реальности, он так сильно надавил на несчастное издательство критикой и вопросами, что тираж не распродался даже наполовину, а дополнительный был отозван. Так что нет, он не думал, что от одной только мысли беда сама к нему притянется, но все же решил перестраховаться. Лучше перебдеть, чем недобдеть, ведь так?       Джон сделал глоток из фляжки, поморщился от горького привкуса, к которому так и не смог привыкнуть, и убрал ее обратно в сумку. Гораздо проще было бы таскать все в каком-нибудь карманном измерении, но, опять же, Джон обнаружил в себе любовь к путешествиям, а потому и решил соответствовать всем канонам. Тем более в этой сумке у него находились только те вещи, которые не жалко было потерять. Те, которые можно легко починить или вовсе заменить. Все по-настоящему важное хранилось как раз в карманном измерении в строжайшей секретности и за семью печатями, чтобы ни одна живая душа не посягнула на его сбережения.       За окном уже давным-давно опустилась ночь, и в лесу на много десятков километров не наблюдалось ни одной живой души. Перед тем, как занять эту хижину, Джон тщательно просканировал местность, чтобы убедиться, что не столкнется посреди ночи из-за ее хозяина, наставившего на него ружье. Никого рядом не было, кроме диких животных, которые боялись огня слишком сильно, чтобы приблизиться к запаху еды.       Здесь совершенно пусто. Никого нет. Вообще.       Возможно где-то там, за лесом, будут какие-то цивилизации, поселения, люди или другие расы. Но по информации, полученной Джоном очень, очень тайным способом — не дай бог где-то всплывет его имя или лицо — этот мир был давно мертвый в этом плане. Никто из мироходцев, успевших здесь побывать, никого не находил. Казалось, что весь мир — это один сплошной, огромный лес, и никто не знал, какие на самом деле твари здесь водятся помимо обычных диких животных.       Джон не собирался здесь задерживаться. Короткая передышка, которую он себе позволил, продлится до следующего утра — потом он соберет вещи и уйдет как можно дальше, а потом и вовсе перенесется в другой мир. Оставаться на одном месте даже больше суток было слишком опасно. Он мог этого не чувствовать и не замечать, но преследователь мог дышать в спину. Мог быть где угодно. Смотреть. Наблюдать. Подкрадываться ближе, пока Джон не видит, чтобы схватить его за шею и сжать, перекрывая доступ к воздуху.       — Бр-р…       Он тряхнул головой, и челка упала на глаза. Лучше о таком не думать, а то кошмары будут сниться. Как тут выспишься?       Часы показывали половину одиннадцатого вечера, а это означало, что пора ложиться спать. Соблюдение режима так же стало для Джона новым открытием — раньше он ложился спать, когда придется, иногда бодрствуя больше суток или наоборот, меньше нескольких часов. Теперь же у него было четкое расписание, которое пока ни разу не подвело, и Джон надеялся, что не подведет.       Все же, он хотел выбраться отсюда. Вернуться к привычным лицам без страха что-нибудь изменить, ведь даже полет крыльев бабочки способен кардинально изменить будущее. Джон страшно боялся вернуться и обнаружить, что тот мир, каким он его знал, исчез.       Хотя, если подумать, самое главное изменение уже произошло…       Интересно, что там с Лололошкой?             Жив ли он? Ждет ли он, что Джон придет за ним? Джон ведь обещал тогда спасти его, когда Лололошка соглашался на заражение. Он наверняка думал, что это обещание будет одноразовым, но это далеко не так. Если он пообещал — значит, будет выполнять. Столько, сколько потребуется.       Даже если это означало пойти против Времени и немного поломать привычный уклад Вселенной.       Ну, подумаешь. Типичный вторник. И не такое во вторники происходило.

***

      По какой-то причине уснуть у Джона не получалось.       То ли дрова в камине горели слишком громко, то ли пол, на котором лежал спальный мешок был каким-то не таким — хотя с виду обычный, ровный деревянный пол, — но Джон проворочался целых три часа, прежде чем понял, что сна ни в одном глазу. Он даже пробовал гасить камин и спать так, но это оказалось бесполезным — что-то все равно не давало ему уснуть.       Это было подозрительно.       Джон сел, прислушиваясь. За окном было… тихо. Очень, очень тихо. Хотя окно было приоткрыто, Джон не слышал ни звука — ни птиц, ни шелеста деревьев, ни даже ветра. Ничего. Абсолютная тишина.       Это было плохим знаком. Очень плохим знаком.       — Блядство, — уже привычно выругался он. — Черт, черт, черт…       Вот и расслабился. Вот и позволил себе отдохнуть.       Знал же! Знал! Догадывался, что добром не кончится…       Ладно, паниковать пока рано. Джон хлопнул себя по щекам, надел очки. Потом снова прислушался, готовый в любой момент броситься бежать, — но ничего не происходило. Секунды переходили в минуты, как он сидел неподвижно, но все еще… ничего. Джон слышал, как бешено колотилось его сердце, чувствовал напряжение, которое окутывало его перед каждой погоней, но он все еще оставался на месте. Потому что ничего не происходило.       Он счел это шансом.       На вещи уже было плевать. Джон даже не стал гасить камин — просто пулей вылетел из хижины, оставив дверь открытой, и бросился в лесную тьму.       Он шел быстро, почти переходя на бег, не разбирая дороги. Беспорядочно бросался энергией в разные стороны, надеясь запутать следы.       Джон знал, что значит эта мертвая, пугающая тишина — так природа проявляла свое почтение. Она замолкала, склоняла голову перед древнейшей, первородной силой. Перед ее носителями.       Он был здесь.       Он наблюдал за ним.       Снова захотелось выругаться.       Может, Джон просто перепутал?       В детстве мама говорила: «Если в лесу слишком тихо, то уходи немедленно. Там есть кто-то, кто заставляет молчать даже деревья».       Может быть, это была одна из тех тварей, о которых его предупреждали? Ну, такие страшные местные Хозяева леса, монстры, которые, по теории, стали концом этого мира. Может быть, он просто поторопился с выводами, и не стоило бежать, сломя голову, в пасть одной такой твари.       Но Джона было не остановить.       Он боялся использовать Вспышку, потому что если это правда он, то всего лишь одно маленькое заклинание — и они окажутся лицом к лицу. Ну уж нет, пока есть возможность бежать, не привлекая к себе так много внимания, он будет бежать.       Тьма перед Джоном сгущалась, деревья стояли друг к другу все плотнее. Луну над головой уже было не разобрать — она скрылась за густой листвой и множеством длинных, кривых веток, больше похожих на тянущиеся к нему пальцы. Джон зажег маленький огонек и выставил перед собой, чтобы не споткнуться о корень или не наступить на чей-нибудь хвост.       Он чувствовал, как в груди нарастала паника. Как сердце буквально заходилось бешеным ритмом. Ощущение, что его вот-вот схватят, не покидало. Казалось, что со всех сторон из леса на него кто-то смотрит — очень внимательно, пристально. Голодно.       Джон завертел головой, пытаясь понять, откуда шло это ощущение. Но, кто бы то ни был — если на него и правда кто-то смотрел, а не ощущение было продиктовано чувством страха, — тьма слишком хорошо скрывала его: ничего не было видно. Пришлось поджать губы и ускориться.       Ему нужно было как можно быстрее оставить позади хижину и этот район. Как можно быстрее.       Даже если это не он… привлекать своим запахом или энергией какую-то лесную тварь, о которой ничего не знал, не было никакого желания.       Треск веток неподалеку заставил застыть на месте. Мурашки пробежали по всему телу, и Джон сглотнул, поворачиваясь в ту сторону.       Он всматривался в темноту недолго, но внимательно, прищуриваясь. Пытался разглядеть чей-нибудь высокий силуэт, крупную фигуру. Различить блеклое сияние фиолетового в темноте, заметить блеск глаз. Хоть что-нибудь, что прокричало бы ему прямо в ухо: «Беги немедленно!»       Но ничего не видел. С губ сорвался облегченный вдох.       Эта паранойя с ума его сведет однажды. Хотя, признаться честно, причины были, и веские.       Он шагнул назад, и…       Во что-то врезался.       В кого-то врезался.       Чужая ладонь опустилась на плечо, сжала. Крепко. Почти больно.       — От кого-то прячешься? — медовым голосом поинтересовались у самого уха.       Блять.

***

      Джон не помнил, как плеснул энергией ему в лицо. Не помнил, как бросился бежать, ускоренный в несколько раз пустотной магией.       Весь мир для него теперь — одна большая, смазанная картинка.       Он несся вперед так быстро, как только мог.       Сердце было готово выпрыгнуть из груди.       Джон знал, что не убежит. Знал! Никогда не получалось. Каждое его бегство заканчивалось в чужих руках.       Но он продолжал это делать. Потому что иначе просто не мог.       Сдаваться — это не про Джона. Он всегда боролся до конца… до самого конца.       Страшно было оборачиваться. Страшно было понять, что его жалкая попытка ничего не стоит — он всегда догонял играючи, будто бегал по кругу за маленьким ребенком, который постоянно падал и спотыкался. Останавливался сам, чтобы дать ему время подняться, и продолжал идти следом спокойным шагом и со снисходительной улыбкой.       Его сила — это Абсолют. Его сила — это что-то… что-то недостижимое.       Ни одно существо во всей гребанной Вселенной не могло сравниться с ним.       И он был всем тем, чем Джон отчаянно хотел стать.       Хах.       Какая поэтичная, но глупая и уничижительная мысль. Это от страха, что ли?       Джон резко свернул, не сбавляя скорости. Он слышал, как деревья шумели ему вслед — недовольные, что он своей скоростью заставлял их склониться к земле. Он все еще не оборачивался, хотя казалось, что кроме ветра в ушах еще слышался мелодичный смех и чувствовалось чужое дыхание у затылка.       Он бежал, бежал и бежал. Не останавливался, даже когда начал чувствовать усталость. Бежал так долго и быстро, как только мог.       Встреча с ним…       Это было опасно. Слишком опасно, чтобы позволить этому продолжать случаться.       Но не имело значения, как сильно Джон старался этого избежать, как сильно хотел этого. Он всегда был на шаг впереди. Всегда умнее. Всегда хитрее. Всегда сильнее.       В этот раз Джон вновь оказался обведен вокруг пальца как самый настоящий глупец. Хотелось влепить себе звонкую пощечину, да только не было на это времени — одна секунда могла стоить всего.       Он чувствовал непонятный азарт. Эта погоня… она даже приносила странное удовольствие. Будто поход в подпольное казино, где из опций есть только «все или ничего». Да, точно. Все или ничего. Либо он сбежит и ощутит сладкий вкус победы на языке, либо проиграет и попадется в чужие руки.       С каких пор он так легко начал к этому относиться? Джон не мог вспомнить.       Но сейчас это не было важно… важным было продолжать бежать.       Джон поднял глаза к небу — синие куски наконец-то начали проглядываться сквозь переплетенные темные кроны, а значит, он оставил самую глубокую часть леса позади. Хорошо.       Теперь бы найти какое-нибудь более укромное место, чтобы там затаиться. Спрятать свою Вспышку, уменьшить ее сияние, чтобы в ночи ее не было видно. А потом тихонько исчезнуть и замести следы.       Один раз у него все же получилось так сделать, и нашли его только через несколько дней. Тогда подобный трюк провернуть снова не удалось, но, может быть, получится сейчас. В этот раз он будет осторожнее.       Или спрятаться в карманное измерение? Нет, не подходит. Скорее всего, он снова сломает защиту и просто войдет, наплевав на все законы. И тогда бежать будет уже некуда. Джон до сих пор помнил то жгучее чувство унижения, когда понял, что сам загнал себя в ловушку. Такой глупый поступок, совершенно не достойный ученого его уровня. Да даже Саймон поднял бы его на смех…       Саймон…       Думать о нем было роковой ошибкой.       Джон понял, что споткнулся о долбаный, блядский корень, и полетел лицом вниз. Уже был готов прополоть носом землю, как его подхватили и прижали к теплому телу.       Сука!       Сука!       Чертов, блять, Саймон!..       — Под ноги смотреть разучился? — спросили у него отчитывающим тоном.       Джон опасался на него смотреть.       Было просто страшно.       Сверху послышался вздох, а через несколько секунд из Джона выбили весь воздух, прижав спиной к стволу дерева.       — Посмотри на меня, — мурлыкнул чужой голос, а пальцы, длинные и изящные, вопреки нежному тону, вцепились в подбородок и дернули наверх с такой силой, что потом точно останутся синяки.       Джон уставился прямо в бесконечно-синие глубокие глаза — в них помещались не только все звезды необъятной Вселенной, но и вся та тьма, таящаяся в дальних галактиках, — и выдохнул.       Ах, дерьмо…       Лололошка выглядел так же, как и в предыдущую их встречу, когда позволил Джону уйти. Почти то же самое выражение лица — мягкое, немного довольное. Он даже не запыхался; волосы, собранные в косу, не растрепались, и щеки сохранили бледный цвет. А ведь скорость была немаленькая — ни одно живое существо не смогло бы с легкостью преследовать Джона. А этот… ему хоть бы что.       Очередное болезненное доказательство, что они на совершенно разных уровнях.       Джон молча пытался отдышаться, Лололошка тоже ничего не говорил. Серебристый лунный свет, падающий из-за деревьев, в какой-то степени даже красиво ложился на его лицо, но делал его бесконечно холодным и далеким. И кожа Лололошки давно утратила естественный человеческий цвет — она стала бледнее и под нужным освещением казалась действительно каменной.       — Может, скажешь что-нибудь уже? В молчанку играть неинтересно.       Да что тут говорить, если у него даже язык онемел?       — И что ты хочешь, чтобы я сказал?       — Ну, например… «привет, я скучал»?       Джон тихо, истерично усмехнулся.       Скучал. Ага, как же.       Может, он и правда скучал по Лололошке. Но по совсем другому.       Тому, немного глупому и слишком альтруистичному, но все же доброму и хорошему.       А не по этому. Не по тому, кто… впрочем, не важно.       — Я не привык врать, — только и сказал Джон.       Он уже выучил свои границы и знал, какая грубость позволена, а какая — под запретом. Выяснял он это, правда, долго и болезненно, но все же… знание оказалось полезным.       — Правда? Как жаль, — вздохнул Лололошка, на мгновение прикрывая глаза. Хоть он и казался спокойным, его хватка на подбородке не ослабла ни на секунду. Разумеется, он не мог позволить своей добыче снова уйти. Дважды одних и тех же ошибок он не допускал. — Ты же говорил, что делаешь исключения, разве нет?       — Только когда иду на сделки с совестью.       — Вот как, — задумчиво пробормотал он. — Я, значит, этой сделки не стою?       Вот гнида…       — Я этого не говорил, — возразил Джон тихо.       — Но наверняка имел в виду.       Лололошка наклонился к нему. Его дыхание было теплым, и это было свидетельством того, что он живой человек, хотя по его жилам текла чистая, ничем не запятнанная кровь Первой матери. Он был практически ее ребенком. Хранил в себе ее мощь, жил этой мощью, распространял на миры… даже в его дыхании чувствовалась сила бесконечности Вселенной.       — Мы ведь уже обсуждали это. Я не люблю, когда ты так пренебрегаешь мной.       Легкий поцелуй в скулу. Джон шумно выдохнул.       Оставалось только принять свою судьбу, если бежать было невозможно.       Странно, что сердце в груди так сильно колотилось, но привычного страха, от которого сбивалось дыхание и немели кончики пальцев, он не чувствовал. Может быть, просто привык?..       Подумать об этом немного дольше ему не позволили — не отпуская подбородка, Лололошка впился в его губы поцелуем.       Сразу же, бесцеремонно и без капли нежности. Джон не успел даже удивленно вздохнуть — этот звук был поглощен чужими губами.       Они столько раз целовались, что Джон должен был к этому привыкнуть, но каждый раз ощущался, как первый. Может быть, он просто достаточно хорошо бегал, чтобы редко попадаться, и его тело успевало забыть, каково это — принадлежать кому-то настолько жадному и сильному, но отчего-то казалось, что дело было в совершенно другом. Джон уперся спиной в ствол дерева; кора больно впивалась в кожу даже сквозь плотный слой походной одежды, и одна только мысль, что его целовали посреди леса… собирались трахнуть прямо у дерева, по которому ползают насекомые, дикие животные… возможно, его даже кто-то метил…       Черт, это вызывало отвращение.       — Сто… — попытался сказать Джон, но его подбородок сдавили с большей силой, и он закряхтел. Слюна потекла с уголка губ, когда Лололошка отстранился, но ненадолго — он припал с новым, еще более голодным поцелуем, пока вторая рука искала вход под одежду.       Попытка пнуть не только провалилась, но и усугубила ситуацию — Лололошка навалился на него всем своим телом, и это было большой проблемой в прямом смысле слова «большая», потому что, как оказалось, даже в прошлом он был большим любителем спорта и обладал завидной мускулатурой. Его фигура подчеркивалась в любой одежде, что уж было говорить о форме Первых, которая была создана его руками и, разумеется, подчеркивала все достоинства идеального тела.       Джон ненавидел себя, когда ловил на разглядывании рельефа живота или груди.       Это было неправильно.       Это было странно — так смотреть на самого себя. Другого, слишком другого, но при этом так похожего самого себя.       Они были похожи даже сильнее, чем с тем, его Лололошкой.       Может быть… может быть, именно его альтер эго Джон и был — именно того, кто сейчас голодно целовал его, шарил языком по рту так бесцеремонно и гладил под одеждой… как бы Джон ни пытался сопротивляться, итог всегда был одним и тем же… стоп!       Они все еще посреди леса!       Это отрезвило как ведро холодной воды.       Джон забрыкался с новой силой, пытаясь оттолкнуть. Применение магии только разозлит, да и будет абсолютно бесполезно, так что все, что оставалось — это размахивать руками и надеяться, что на его потуги обратят внимание.       — Что ты все никак не уймешься? — с уже большим раздражением в голосе спросил Лололошка, когда оторвался от его губ. Джон моментально вцепился в возможность нормально подышать и сделал слишком большой вздох, из-за чего закашлялся. Позор какой. — Боже…       Когда он прокашлялся, Лололошка приблизился снова, и, правильно расценив его намерения, Джон вжался в дерево с такой силой, что оно покачнулось под его спиной.       — Стой.       Лололошка поднял бровь.       — Серьезно?       — Я не про это. Я не хочу в лесу.       — Капризничаешь? — усмехнулся он. — Ты разве в том положении, чтобы диктовать мне условия?       — Это не условия, я просто…       Договорить не получилось — Лололошка неожиданно его перевернул и впечатал лицом прямо в кору дерева. Джон позорно зашипел от боли, только чудом сдержав вскрик, и почувствовал давление в области спины. Его заставили прогнуться в пояснице как какую-нибудь шлюху и заломили руки за спину — так, чтобы даже одно лишнее движение вызывало острую волну боли. Сука, какая же он сука!..       — Я могу трахнуть тебя прямо так, Джон, — шепнули ему на ухо ласковым тоном грязные слова. Ладонь, обтянутая плотной черной тканью, провела вверх по бедру и заползла под одежду, на живот. Погладила мягко, почти любовно. — Сняв одни только штаны. Прямо у этого дерева. Не волнуясь ни о чем, кроме себя. Понимаешь?       Джон закусил губу, чувствуя, как щеки краснеют от горячего стыда.       Блять, как же это унизительно.       Рука скользнула выше, к соску, и сжала его так, что Джон заскулил от боли.       — Понимаешь, я спрашиваю?       — Да понимаю я, понимаю!       Гнев сразу сменился милостью: сосок больше не мучили, его ласкали. Приятное чувство разлилось по груди и волной спустилось к паху. Джон поерзал, но сдвинуться с места не мог. Впереди — дерево, в которое его и так уже вжали до упора. А сзади — Лололошка, чей пах красноречиво упирался ему прямо в зад. С очень очевидными намерениями.       — Раз понимаешь, то почему считаешь, что я буду делать то, что ты хочешь? Ты ведь даже не просишь. Просто требуешь.       О… о…       Джон понял, к чему шел разговор.       Может быть, идея пробить головой это дерево не такая уж и безумная. Все ведь бывает в первый раз, не так ли?       Почти сразу за этим глупым воодушевлением пришло осознание — никуда ему от этого не деться. Снова.       Либо играть так, как того хочет Лололошка, либо…       Быть унизительно выебанным в лесу у дерева как самая настоящая проститутка с трассы.       А у него, вообще-то, все еще было достоинство. По крайней мере, та ее часть, которую позволили сохранить.       — А если… — он сглотнул. Кровь шумела в ушах так сильно, что Джон едва мог разобрать собственный дрожащий от эмоций голос. — Я попрошу?       — Ну, если попросишь, то, может, и соглашусь…       Ладно. Ладно. Это надо просто сделать. Просто перетерпеть унижение, как он терпел множество раз до этого. Хотя вся сущность Джона этому противилась — чтобы он, и перед кем-то унижался? Перед кем-то голову склонял? Этому не бывать!       Иногда этот голос был таким громким, что приходилось насильно его затыкать. Достоинство достоинством, но быть поломанным существом, чья сила во много, много раз превосходила его собственную, совершенно не хотелось. Там, в своем времени, он, может, и был достаточно сильным для этого, но здесь…       В сравнении с первыми детьми Междумирки он был ничем. Меньше пылинки под ногами.       — Ну, Джон. Я жду. Или все-таки хочешь в лесу?       — Пожалуйста, — Джон так быстро проговорил это слово, что язык едва не сломался.       — Что?       — Пожалуйста, — медленнее, но тише.       — Я не слышу, — почти скучающе.       Джон закусил губу до крови, приводя себя в чувство. Нельзя, нельзя было поддаваться на провокации. Он же только этого и ждет — когда появится повод, чтобы «наказать». В начале их знакомства Джон слишком часто нарывался, еще не осознавая своего места, но сейчас… если у него была возможность не давать этому человеку того, чего он хотел, то этой возможностью стоило пользоваться.       — Пожалуйста, — громко, твердо. Но унизительно.       Лололошка вдруг наклонился к нему еще ближе — вжал в дерево уже всем телом, прижимаясь широкой, твердой грудью к его спине. Стало тяжело дышать.       — «Пожалуйста» что, Джон? Я не понимаю.       Он прикусил язык прежде, чем вырвалось «сука».       — Пожалуйста… т… — давай уже, просто скажи это. — Трахни меня в хижине. Не здесь.       Пришлось крепко зажмуриться, но даже это не спасло от чувства унижения.       — Умница, — легкий чмок в затылок, а потом — знакомые ветерок и прохлада, которые бывают при перемещении.       Джон почувствовал тепло, исходившее от камина, звук его догорающих дров, и его неожиданно бросили прямо на спальный мешок. Он был довольно плотным, но полноценно спасти от удара о пол не смог. Опомниться тоже не получилось — Лололошка опустился следом, угрожающе над ним нависая, и снова поцеловал. Резко, грубо, и сильно — водил языком по губам и зубам, требовал ответа, когда у Джона не было даже возможности подышать. Его грубость всегда вводила в ступор, всегда лишала возможности сопротивляться. Будто Лололошка не целовал его, а проводил какой-то ритуал, высасывающий из Джона все жизненные силы.       Он научился не испытывать отторжение. Научился отвечать так, как ему нравилось — тоже сильно, но больше покорно. Лололошка не любил, когда кто-то претендовал на его власть, выказывал неуважение. Это злило его, делало несдержанным, и единственным, кто от этого оставался в минусе, был сам Джон, чье тело становилось холстом для бесчисленных фиолетовых и бордовых клякс, слишком долго сходивших для мироходческой регенерации.       Руки снова поползли под одежду, но в этот раз без перчаток — Джон чувствовал текстуру его кожи, мозоли, мелкие царапинки и давно зажившие шрамы.       Лололошка никогда не был теплым. Чистая энергия Первой матери, которая в нем текла, сделала его прохладным настолько, что в летнюю жару можно было бы использовать в качестве кондиционера — Джон вздрагивал каждый раз, когда к его разогретому телу прикасались эти холодные пальцы. А Лололошке это доставляло удовольствие. Почему-то он улыбался нежнее, чем обычно, и долго-долго вот так дразнил — сначала давал согреться, а потом трогал.       Изверг. Самый настоящий изверг.       Не зная, куда деть свои руки, Джон вцепился в его воротник и натянул ткань до скрипа, но порвать так и не получалось. Одному только Лололошке известно, из каких неубиваемых материалов он изготовил эти чертовы костюмы, но они, наверное, пережили бы даже еще один Большой взрыв.             Одна из ладоней, поглаживающих живот, быстро опустилась вниз, на бедро. Огладила ласково, но почти сразу сжала до шипения сквозь зубы и закинула Лололошке на талию. Ему по-настоящему нравилась эта близость — он сходил по ней с ума. Иногда вел себя так, будто они были нежными любовниками, и приносил Джону настоящее удовольствие, которое он никогда не собирался признавать, а иногда — как самый настоящий зверь, от которого хотелось сбежать на другой конец Вселенной. И хотя Джон правда, искренне пытался, у него никогда не получалось.       Что было сильнее — жажда Джона сбежать или жажда Лололошки его отыскать? Тяжесть чьих желаний в итоге перевесит на чаше весов?       Ответа на этот вопрос он, скорее всего, так и не узнает, но точно не перестанет пытаться.       — Ты думаешь о чем-то другом, — снова прошептал Лололошка ему на ухо. От жаркого, влажного дыхания у Джона пошли мурашки. Он мелко вздрогнул и руки сами собой, ослабнув, с воротника переместились на плечи. Держаться за них негнущимися пальцами было гораздо удобнее. — Я недостаточно стараюсь?       — Нет, я пр… м… м-м-м!..       Лололошка больно вцепился зубами ему в шею, прокусив кожу до крови — чувство теплой влаги, одинокой капелькой скатившейся вниз по шее на мешок, подтвердило его опасения. Джон непроизвольно задергал ногами, иррационально надеясь оттолкнуть этого урода и все-таки переместиться куда-нибудь в более людное место, пока есть возможность, но это больше напоминало попытки ветра сдвинуть с места гору. Проще говоря — полностью провальная затея.       Зубы разжались, и Джон поморщился. В легкие опустился легкий, едва уловимый запах крови вместе с еще чем-то очень тяжелым и влажным, но понять, что это такое, было пока невозможно. Лололошка, помолчав несколько секунд — видимо, рассматривал свое произведение искусства, гнида такая, — принялся зализывать место укуса. Джон заскулил.       Ему некуда было от этого деваться. Он был абсолютно беспомощен, не мог контролировать ситуацию.       Это обезоруживало. Лишало уверенности в себе, в своих силах.       Раньше он был тем, на кого опирались, за кем шли.       Смотрели бы на него с теми же уважением и обожанием, если бы видели, как он извивается под самим, блять, собой, и скулит то ли от боли, то ли от удовольствия?       Больше всего Джон ненавидел то, что его тело отвечало на все эти прикосновения. И на ласку, и на грубость — оно охотно отвечало на все, поддавалось, даже просило еще больше. И никакие доводы самого Джона не могли это изменить, как бы он ни пытался контролировать собственные порывы — каждый раз сталкивался с полным крахом.       — Ты не изменился, — тихо проговорил Лололошка ему в шею со странной ностальгической ноткой. — Все такой же.       Почему-то он остановился и поднялся на руках, чтобы заглянуть Джону в глаза.       Что вообще им двигало? Что толкало на такие поступки? Джон знал, что дело было в одержимости — в совершенно больной, ненормальной и настолько глубоко в нем проросшей, что ничем было не выкорчевать. Но ответа на вопрос почему именно все это произошло, у него не было. И хотя Джон хотел бы найти на него ответ, он в какой-то степени боялся узнавать правду. Боялся увидеть что-то, чего видеть точно не стоило. Правильно говорят, что чужая душа — потемки. А учитывая, что этот, нынешний Лололошка был близок к Богу… страшно было представить, какие темные ветры дуют у него в голове и на что он способен.       Хотя глаза у него были далеко не такие пугающие, какими могли быть — всего лишь на несколько тонов темнее, чем у его Лололошки. И как только запомнил?       — Светишься…       — Что? — Джону показалось, что он ослышался. Лололошка повторил, но уже немного громче очень странным, непонятным тоном:       — Ты светишься. Яркий такой. Аж глаза болят смотреть.       Это он, наверно, про Вспышку говорил?       Как бы то ни было, короткое наваждение спало, и все вернулось на круги своя. Глаза Лололошки вновь сделались темными, почти черными, и только несколько сияющих искорок на самой глубине — таких слабых и тусклых, но все еще видимых — помогали понимать, смотрят ли на него еще.       Смотрят.       Постоянно смотрят.       Лололошка снова опустился, его руки с прежними голодом и жаждой зашарили по телу. Весь Джон покрылся мурашками и закусил губу, боясь издать хоть один лишний звук. Он знал, как это подстегивало его вынужденного любовника; знал, во что это его превращало, но не мог остановиться. Просто так сдаваться и позволять делать с собой такие грязные, противоречивые вещи, не оказывая ни малейшего сопротивления он не собирался. Даже если это сопротивление было всего лишь маленьким и бесполезным актом вредности с его стороны.       — Знаешь, — шептал Лололошка ему в грудь между короткими, чувственными и влажными поцелуями. — В этот раз ты довольно сильно меня расстроил. Снова попытался убежать, а я ведь просто поздоровался с тобой.       Поздоровался?..       Ах, если бы только была возможность высказать ему все без страха быть выебанным настолько, что встать не получится… он бы услышал все, что о нем думают. Но сейчас точно был не тот момент, чтобы ходить по лезвию ножа босыми ступнями.       — Ты меня напугал, — выдавил Джон сквозь ком в горле, но получилось не недовольно, а, скорее, плаксиво. Он почти сразу прикусил язык — говорить таким тоном было слишком жалко. «Ты меня напугал»… ты что, пятилетняя девочка?       — Я не виноват, что ты боишься всего на свете.       Мокрый, горячий язык скользнул по соску. Джон, выдохнув, напрягся, приготовившись к боли, но ее не последовало. Странно. Обычно Лололошка всегда кусал, но в этот раз по какой-то неведомой причине изменил своим привычкам: посмотрел на него исподлобья, из-под лохматой челки, делающей его изможденное постоянными странствиями и одиночеством лицо юношеским, почти невинным, и начал… о, великие Боги, он начал сосать.       Джон только чудом смог сдержать протяжный скулеж. Его тело, сотню раз исследованное этим человеком, стало чувствительным настолько, что даже такая нехитрая ласка заставляла захлебываться слюнями. Пальцы бессознательно вцепились в длинные каштановые волосы, попытались оттянуть подальше, но за эту попытку мятежа Джон получил соответствующее наказание: колено Лололошки оказалось между его ног и надавило на пах, заставив дернуться от странной смеси боли и наслаждения.       Он метался где-то на грани между двумя этими понятиями, и тянуло то в одну сторону, то в другую. Джон отчаянно глотал ртом тяжелый, влажный воздух, но его щеки продолжали гореть, а грудь — и вовсе пылать под чужими прикосновениями. Вся ситуация напоминала собой пытку, а Джон был тем несчастным, который открыл в себе любовь к мазохизму — он чувствовал, как его начинало вести. Член стоял не просто так.       Лололошка выучил его. И знаниями своими пользовался прекрасно.       — Я не… не боюсь… — кое-как проговорил Джон, уже постепенно теряя нить разговора.       Лололошка отстранился от него, поднялся повыше, мазнул мокрыми губами по щеке и, прикрыв глаза, сказал:       — А вот сейчас ты соврал.       Джон сглотнул.       Атмосфера. Она изменилась. Как будто стало холоднее.       Лололошка разочарованно покачал головой, будто для него имело значение, соврали ему или нет. Джон, как загипнотизированный — от страха, конечно же, — наблюдал за покачиванием его волос.

***

      Тело этого Лололошки было другим.       Он был выше, крепче, сильнее. Будто вылепленный влюбленным в него скульптором, который всю жизнь положил на один-единственный, но неповторимый шедевр. Джон стыдил себя за разглядывание его тела, но каждый раз, когда понимал, что это бесполезно, мысли замолкали, и он оставался наедине со своим грехом, у которого были голубые глаза и крупная фигура.       Что-то в этом Лололошке, таком пугающем и похожем на древнего Бога, которому поклонялись первые люди, завораживало. Притягивало взгляд, вопреки рациональному страху. Джон прикрыл глаза. С губ сорвался еще один рваный выдох, когда он почувствовал холодные пальцы, скользнувшие по внутренней стороне бедра. Они старательно избегали самого ноющего, самого главного места — Лололошка хотел растянуть удовольствие, как мед, который очень медленно стекал с ложки на тарелку.       Одежда где-то была порвана, где-то — вообще уничтожена. Они оба остались полностью нагими. Оба открытые, уязвимые друг перед другом. Хотя уязвимым был скорее Джон — он-то ничего не мог сделать. Пожелай Лололошка сейчас раздавить его, как букашку, никто и ничто не смогло бы его остановить. Когда Джон попадался в его клетку, у него оставался один-единственный выбор — поддаться его силе, принять ее и встать на колени, преклонив голову.       Но почему-то именно Лололошка сейчас стоял перед ним на коленях. Закинув его ногу себе на плечо, опускался поцелуями по бедру вниз — туда, где все горело. Его губы были обветренными и холодными, шершавыми даже, но все равно приносили странное удовольствие. Возможно, это была такая попытка справиться с периодически накатывавшими волнами страха, от которых в груди замирало.       Неожиданно Лололошка прижался щекой к его бедру, потерся о нее и застыл так на какое-то время.       Джон сглотнул.       Поза была неудобной, и холодный ночной воздух проникал в помещение сквозь открытую настежь дверь, в которую он временами посматривал, боясь что-то — или кого-то — заметить, но этого так и не происходило. Не ясно, к радости или разочарованию.       Когда Лололошка снова открыл глаза, он тихо попросил:       — Перевернись на живот, Джон.       Он оставался на месте.       — Перевернись, — повторил он более терпеливо.       — Я… — Джон сглотнул. Хватка на его бедре стала почти стальной. — Не хочу.       Церемониться с ним не стали. Лололошка очень быстро и довольно болезненно схватил его, перевернул на живот и уткнул лицом прямо в тонкую подушку, едва не сломав нос. Возмущенный звук был полностью проигнорирован, и когда Джон набрался смелости, чтобы привстать, его толкнули обратно и снова заломили руки за спину. Но уже через несколько секунд он почувствовал шнурок, который довольно ловко лишил его возможности двигать руками.       О, это было плохо.       Очень, очень плохо…       — Хватит с нас разговоров на сегодня, правда? Пора приступать к делу.       — Что ты собра… мм!       Кляп, созданный из энергии пустотной магии, лишил его возможности разговаривать.       Вот теперь было по-настоящему страшно.       Джон панически пытался посмотреть за спину, зацепить чужую фигуру хотя бы краем глаза, но поза была до того неудобной, что об этом оставалось только мечтать. Во рту стало кисло, а голова закружилась — что в этот раз было не так? Что заставило Лололошку так перемениться, вновь стать жестоким и холодным? Всего несколько мгновений назад все было нормально… или это такая реакция на неповиновение? Он был слишком нестабилен. На это стоило обратить внимание, а не… не плавиться под его руками.       Какой же он идиот!       Джон заерзал на кровати, но ладонью на пояснице его придавили к тонкому, нагревшемуся от их тел матрасу.       — Знаешь, мне не хотелось делать тебе больно, — голос, вопреки действиям, звучал нежно. — Поэтому я кое-что подготовил для нашей встречи. Помнится, ты жаловался, что я недостаточно тебя готовлю…       Ладонь заскользила по спине, мягко оглаживая.       — В этот раз мы потратим на это достаточно времени, я тебе обещаю.       В его словах слышалась самая настоящая угроза.       Джон замер, словно олень в свете фар, ожидая, что будет происходить дальше. За спиной раздался щелчок открывающейся крышки — боги, он действительно подготовился, — и через несколько секунд раздался повторный. Джон замер, боясь даже дышать. Он знал, что это случится, конечно знал, этого просто не могло не случиться. Но гораздо предпочтительнее было игнорировать все мысли и прятаться от них далеко-далеко, так ведь?       Первый палец входил медленно. Джон весь сжался, как перед ударом, и крепко зажмурил глаза. Боли как таковой он не чувствовал уже достаточно давно, но каждый раз он вспоминал, как первый — когда он был слишком горд и жестоко за это поплатился. Тогда и тело восстанавливалось дольше, а сейчас все было не так страшно. Даже терпимо и в какой-то степени приятно.       Лололошка двигал рукой умело — он выучил каждую точку на теле Джона. Знал, какая отвечает за боль, какая — за удовольствие. Он пользовался этими местами, как клавишами пианино, и умело играл нужную себе мелодию, выбивая из него то стоны, то вздохи, а то вовсе все вместе. Такая власть над собственным телом когда-то приводила Джона в ярость, теперь же он научился смирению.       Один палец сменился двумя, а затем и тремя. Быстрые, ритмичные движения доводили до исступления: возбуждение затягивалось в тугой, сладкий узел внизу живота, но вместе с этим нарастало и напряжение, которое невозможно было сбросить. Джон был вынужден стоять на коленях в откровенной позе чуть ли не раком без возможности прикоснуться к своему истекающему смазкой члену и хоть немного уменьшить давление. Подушка под его щекой намокла, как и он сам — взмок всем телом. Волосы неприятно липли к лицу и шее, спина то и дело покрывалась мурашками от холодного воздуха. Сказать об открытой двери он не успел, а сам Лололошка ни за что не стал бы отвлекаться от своего увлекательного занятия.       Все это время он говорил какие-то смущающие глупости на грани с угрозами, что-то вроде «сегодня я хочу вдоволь насладиться твоими эмоциями» или «я постараюсь, чтобы тебе было хорошо», что в переводе на человеческий язык означало «я трахну тебя так, что ты не сможешь сидеть».       Джон этого не хотел… наверно.       Он запутался в своих эмоциях и чувствах.       Страх был, но не такой сильный, как раньше. Он больше не чувствовал угрозы своей жизни, ведь Лололошка никогда не делал ничего, что действительно могло бы поставить его безопасность или выживание под угрозу. Но вместе с тем… его одержимость продолжала пугать и отталкивать. Но совсем немного.       Джон не дурак, далеко не дурак. И в своих эмоциях разбирался гораздо лучше, чем можно было предположить со стороны.       Азарт во время погони. Возбуждение от прикосновений, которые, казалось, должны были вызывать лишь отвращение. Странная, щемящая в груди нежность при взгляде на знакомое лицо с незнакомыми пустыми глазами, которые начинали хоть немного гореть, только когда в их поле зрения попадал Джон. Все это наталкивало на определенные мысли и вызывало злость — но на самого себя.       Не дурак ты, Джон Дейви Харрис? О, еще какой дурак.       Бессовестный и безрассудный идиот.       — Ты о чем-то задумался? — мягкий голос вырвал его из размышлений. Джон вздрогнул, осознав, что пальцы внутри него перестали двигаться. — Кажется, я недостаточно стараюсь…       Слова «нет, это не так!» были поглощены кляпом, и в следующую секунду Джон пожалел, что вообще умеет думать. Вторая рука Лололошки исполнила его недавнее желание — опустилась на член и начала медленно его поглаживать. В том-то и дело, что слишком, слишком медленно. И он делал это специально — распалял только больше, но держал на краю, не позволяя перевалиться через него. Использовал шершавость своих ладоней как инструмент для пыток; наверняка улыбался, когда видел, как дрожат плечи Джона, когда слышал, какие постыдные звуки он издает.       Для Лололошки это было концертом, самым настоящим выступлением, где один исполняет роль инструмента, а второй — играющего.       Джон шумно дышал носом, стараясь не терять связь с реальностью. Он отчаянно хватался даже за самую тонкую ниточку, подтягивался обратно и тут же сталкивался с волной жаркого, ни с чем не сравнимого удовольствия, которое накрывало его с головой. Лололошка превращал его в оголенный нерв: куда ни ткни — ощущений будет слишком много, чтобы справляться с трезвой головой.       Хотелось убрать мокрые волосы от лица, хотелось размять затекшие конечности, хотелось прикоснуться к себе, чтобы наконец, блять, кончить, — хотелось избавиться от всех этих назойливых, как мух, ощущений, чтобы перестать чувствовать странную смесь дискомфорта и удовольствия, но шнурок, которым были связаны его руки, обладал каким-то магическими свойствами, потому что как бы сильно Джон не дергал руками — узел ни на йоту ни ослаб. Как был крепким, так и остался. И хоть ты тресни — ничего не изменится.       Джон позорно захныкал.       Ощущений было слишком много. Они были везде, от них голова шла кругом и сердце заходилось быстро-быстро. Было жарко, очень жарко, и контрастирующий холодный воздух касался его влажного тела даже совсем немного, он вздрагивал, как от удара.       — Тебе неудобно, любовь моя? — нежным голосом спросил Лололошка на ухо, и от его дыхания Джон едва не закатил глаза.       Черт, рано, рано, как же рано его ведет…       — Жарко, да?       Рука, поглаживающая его член, исчезла, и Джон едва сдержался от того, чтобы не захныкать во второй раз. Этот гад слишком хорошо его знал. Пальцы, перепачканные в прозрачной смазке, коснулись его волос, и Джон поморщился от отвращения, но деться никуда не мог: пришлось терпеть. Запах ударил в нос, но он не был противным. Прилипшую челку со лба убрали и тыльной стороной ладони коснулись щеки почти невесомо:       — О, да ты весь горишь.       Лололошка к нему наклонился — Джон понял это по чувству прохлады, — и его волосы рассыпались по импровизированной постели и Джону в том числе. Было щекотно, и он немного поерзал, когда почувствовал, как в ухо дунули практически холодным воздухом.       — Ммм!       Его бурная реакция вызвала только смех:       — Ладно, ладно. Прости. Просто ты так забавно дергаешься. Я не смог удержаться.       Затем голос Лололошки понизился:       — Я думаю, нам уже следует приступить к самому интересному.       О нем не сильно заботились: Джон продолжал неустойчиво балансировать только на своих плечах и коленях, готовый свалиться на бок от одного неверного движения. Ладони Лололошки надавили ему на спину, заставив прогнуться чуть ли не до хруста; это вызвало новую волну возмущенных звуков, которые, как и предыдущие, были проигнорированы. Джон чувствовал себя самой настоящей блядью в нынешнем положении, на которое никак не мог повлиять. А когда почувствовал, как в него входит член, так и вовсе на несколько мгновений забыл, что все еще считается живым существом.       Длинный, гортанный стон вырвался из груди. Даже магический кляп не смог заглушить этого звука. Джон мог бы зажмуриться в который раз за эту ночь, но глаза были на мокром месте: их уже жгло и щипало от непролитых слез. Но он держался. Пока что.       Над головой раздался шумный выдох. Хотя Лололошка сказал, что потратит время на его подготовку, он, по большей части, просто дразнил. На самом деле ему нравилось, когда было уже и теснее. Он любил нашептывать всякие пошлости на ухо по этому поводу. Например…       — Как сжимаешься, — прямо в макушку, во взмокшие волосы. — Соскучился, да?       Ага, как же!       Аж два раза!       Вместо саркастичного ответа у Джона вырвалось неопределенное, измученное мычание. И Лололошка задвигался.       Эти ощущения было не с чем сравнить. Джон ощущал себя бабочкой, наколотой на иголку и повешенной где-то в кабинете настоящего ценителя: все внутри распирало от чувства наполненности. Такое странное, непонятное ощущение давления изнутри, от которого было не сбежать — только принять. Пока что Лололошка двигался медленно, щадя его, по большей части: давал привыкнуть к этому ощущению, ждал, пока вспышки боли, на которые Джон отзывался разнообразными звуками, утихнут. Он был извергом, но все же хотел, чтобы и его партнеру секс приносил удовольствие. Даже если в конечном итоге оно могло стать смертельным.       Темп постепенно нарастал, а Джон чувствовал, как терял голову. Хвататься за связь с реальностью уже не получалось: его уносило все дальше и дальше, а конечности превращались в бесполезную вату. Руки давно затекли и перестали иметь хоть какой-то смысл, а искусанные и исцелованные бедра дрожали от каждого нового толчка, который был сильнее предыдущего. Джон шумно дышал через нос, старался держать глаза открытыми, потому что знал: если закроет их — пропадет окончательно.       Но это было очень тяжело сделать, когда все тело ходило ходуном, а глаза слезились так, что можно было выжимать. Дыхание Лололошки обжигало шею. Его поцелуи-укусы цвели на шее, как самые настоящие цветы страсти, распускавшиеся яркими узорами. Сдерживать слезы от переизбытка ощущений дальше у него не получалось. Он шумно всхлипнул, поняв, что и в этой, последней игре, победителем выйти не получилось.       От неожиданности Джон потерял равновесие и завалился на бок. Член из него вышел наполовину, и он воспринял эту случайность как возможность короткой передышки.       А Лололошка над ним возвышался. Почти такой же взмыленный: с растрепанными волосами, покрасневшими щеками и шальным взглядом. Огонь, поддерживаемый его прихотью, все еще горел в камине, поэтому Джону не составило труда разглядеть его взмокшее тело: блестящая в свете пляшущего рыжего пламени грудь притягивала взгляд. Как и длинная шея. Как и то, что было гораздо ниже… стоящее практически колом.       — Любуешься? — вопрос со смешком. Джон отвел взгляд, не желая терпеть эти насмешки, как его вдруг схватили за ноги и подтащили ближе к чужому телу, из-за чего он насадился на чужой член практически до упора. Возмущенный вой был в очередной раз проглочен кляпом. Одну его ногу Лололошка оставил лежать на спальном мешке, а вторую закинул себе на плечо, оставляя полностью уязвимым перед собой. — Не стесняйся. Я тоже любуюсь.       И задвигался в очередной раз.       Джон закатил глаза.       Он больше не осознавал, где находился.       Кажется, где-то в процессе с него сняли кляп, потому что вскоре Джон почувствовал, как к его губам снова припали голодным поцелуем.       Ему казалось, что он вот-вот взорвется. Собственный член так отчаянно требовал к себе внимания, что воздержание уже приносило боль. Все это время его едва ли касались, оставляя без внимания… и теперь Джону необходимо было кончить. Или он сойдет с ума.       — Пожалуйста, — шептал он в чужие губы между бешеными поцелуями и стонами. — Пожалуйста, я не могу так… больше… пожалуйста…       Весь стыд куда-то испарился вместе с гордостью. Они больше не имели значения: главной целью было наконец почувствовать облегчение. Он задыхался от слез и ощущений, был готов встать на колени и взмолиться, как Богу, которым Лололошка и являлся, лишь бы к нему наконец прикоснулись так, как он этого хотел.       — Скажи мне, — наконец, попросил Лололошка. Джон теперь уже лежал на спине; руки болели из-за этого, да и спину выгибать приходилось, чтобы не ложиться на них полностью, но это было меньшей из проблем. Самая главная сейчас судорожно пульсировала у него между ног.       Там же находился и Лололошка: стоял на коленях, нависая над ним, между его широко разведенными в разные стороны ногами. Нагота больше не смущала, как и не смущало собственное жалкое положение. Джон, наверно, окончательно сошел с ума, раз находил в этом что-то будоражащее, заставляющее кровь закипать.       — Скажи. Чего хочешь?       Джон еле выдавил из себя вспухшими от поцелуев губами и онемевшим языком:       — Кончить… пожалуйста… очень хочу…       Он шмыгнул носом. Лицо было мокрым от слез и пота. Джон закрыл глаза, чувствуя, как слипаются от влаги ресницы, и вновь ощутил знакомый холод. Лололошка наклонился достаточно близко, чтобы их тела едва-едва соприкасались, и вдруг слизнул соленую влагу с его лица. А потом еще, и еще, и все это — продолжая двигаться внутри него, будто какая-то машина для секса, которой не нужен никакой оргазм. Джон был готов взвыть на одной высокой ноте, когда задергал руками, но не получил никакого милосердия: ему все так же не позволяли прикоснуться к собственному члену и держали прямо у самой грани.       — Пожалуйста…       Либо Джон окончательно поехал крышей, либо ему показалось, что взгляд Лололошки стал мягче. Ласковее. И задвигался внутри он как-то по-особенному, хотя все так же продолжал каждым своим толчком попадать по простате.       — Мне нравится, когда ты вот так просишь, — его голос прозвучал хрипло и рвано. Все-таки не машина, да?       Джон уже сам подмахивал ему бедрами, надеясь умаслить. Надеясь создать достаточно покорную картину, что он усвоил свой урок и больше не будет вредничать. Но долгое время ничего не происходило: Лололошка двигался в нем, как поршень, и только его хриплое дыхание у самого уха свидетельствовало о том, что ему тоже было тяжело. Джон даже не собирался жаловаться на слюну на лице: оно и так было настолько мокрым, что уже не имело значения, какая конкретно жидкость там находится. А Лололошка продолжал ловить ртом его слезы, и смотрел так… когда Джон ловил его взгляд, становилось не по себе.       Он был слишком странным в эту ночь. Всегда однозначный — либо одно, либо другое. Сейчас же он будто сам не мог определиться, каким сегодня хотел быть: ласковым или жестоким. Прикосновения не причиняли боли, он был до невозможности нежен, но при этом снизу был просто невозможен. Джону казалось, что это сумасшествие никогда не закончится. Всего было слишком много — слишком горячо, слишком приятно, слишком давило снизу, и слишком ласково — сверху. На этих контрастах любой здравомыслящий человек потерял бы голову, а что уж говорить о Джоне, который был самым здравомыслящим из всех, кого он знал и не знал тоже?       — Пожалуйста, — снова шепнул Джон тихо и сипло, будто больной. — Я… я правда… не могу…       Лололошка вдруг остановился, прижавшись носом куда-то под челюстью. Вдыхал его запах, о чем-то размышляя. Джон облизнул покрасневшие губы в надежде, что не сделал своими просьбами хуже. Он мелко дрожал от холода, исходившего от Лололошки, и не смог удержать удивленного вскрика, когда, наконец, ощутил, что к нему прикоснулись.       — Я дам тебе кончить, — прошептал Лололошка, но его голос был полон угрозы. — Но только тогда, когда разрешу я. Понял?       Джон отчаянно закивал, зажмурившись.       Что угодно, лишь бы этот кошмар закончился.       Физически легче не стало. Но появилась крохотная, слабая надежда, что совсем скоро это закончится.       — На меня смотри, — не просьба — приказ.       Джон послушно открыл глаза и попытался сфокусироваться на чужом, покрасневшем лице. С такого ракурса Лололошка казался даже больше, чем был на самом деле: широкие плечи, крепкая грудь, волосы, которые в свете камина были похожи на сияющий нимб… кровь Первой матери что-то делала с Первыми. Отделяла их человеческую сущность от мироходческой, приравнивала к Богам. Делала неуязвимыми, даровала красоту, силу, скорость… способность повелевать. И ауру, от которой хотелось жаться и скулить, как нашкодивший щенок. Джон не раз и не два становился свидетелем подобным случаям, даже бывал жертвой… это ни с чем не спутаешь. Давящее на горло ощущение чужой власти, чужого гнева хватало вставало в горле раскаленными углями и буквально заставляло падать на колени.       Первые были по-настоящему опасны. Это чудо, что Эграссель смог выбрать самых уравновешенных… ну, почти.       Джон тяжело дышал ртом, остатками сил цепляясь за размывающееся по краям лицо Лололошки. Выполнял приказ — смотрел на него, прямо в глаза, сам не понимая, что надеется там найти. Какие эмоции можно было прочитать в глазах человека, который сходил с ума от одиночества? Страстно желал оставить рядом с собой хоть кого-то, лишь бы избавиться от этого гнетущего чувства? Джон и раньше всматривался в него, надеясь найти там вину или хотя бы раскаяние за содеянное… но каждый раз сталкивался с непробиваемой стеной из странной смеси обожания и злости. Лололошка одновременно желал его и хотел уничтожить. Растворить в себе.       Он был достаточно силен для этого: Джон уступал ему и в размерах, и в силе. Кое-где даже в хитрости. И все же его до сих пор не убили, а просто трахали.       Может быть, за это стоило сказать «спасибо».       Джон вскрикнул, когда его член стиснули в пальцах с такой силой, что его подбросило на мешке.       — Ты отвлекаешься, — прошипел Лололошка. — Я сказал смотреть на меня, а не сквозь меня.       — Прости, прости… — зашептал Джон, как мантру. — Прости… а! А-а-а…       Наказание не заставило себя долго ждать: Лололошка убрал руку с члена и вновь оставил его без внимания, но ненадолго. На его лице отразилось сомнение, но через несколько секунд он вернул ее и продолжил поглаживания, все еще толкаясь внутрь. Джону казалось, что у него там внизу уже все распухло, ибо все горело, и каждый толчок приносил смесь боли и дискомфорта. Из горла вырывались уже не стоны — скулеж и вой.       Лололошка убивал его: останавливался каждый раз, когда Джон был близок к пику. Видел, что приближается оргазм, и специально прекращал гладить его. Даже сам останавливался, позволяя этому чувству пройти мимо, и, стоило Джону немного прийти в себя, он продолжал.       Самому себе Джон напоминал переполненный стакан с водой, в который продолжали подливать по капле, ожидая, когда та самая невидимая пленка порвется и жидкость выльется за край.       — Я не могу… не могу… не могу… не могу, не могу… — шептал Джон, как заведенный, растеряв остатки разума.       И только тогда ему позволили кончить.       Под веками разлилось белое-белое, такое яркое, что глазам даже стало больно. Джон выгнулся, простонав на одной высокой, протяжной ноте.       Передышки, разумеется, ему никакой не дали, потому что Лололошка продолжал двигаться внутри. А повысившее чувствительность после оргазма тело к такому испытанию оказалось не готово. Как, впрочем, было всегда. Разница была только в том, что теперь у него не осталось совершенно никаких сил сопротивляться: Лололошка вытрахал их все, оставив его абсолютно пустым и беспомощным. Джон руками хватался за смятую ткань спального мешка, надеясь получить хоть какую-то опору во всем этом безумии, и выл практически на одной ноте, пока бешеным темпом из него выбивали все, что можно было выбить.       В какой-то момент он просто истерически замотал головой, потому что говорить уже не мог, а каким-то образом нужно было показать свое отношение к происходящему, но это возымело никакого эффекта. Он не помнил точно, сколько это длилось, но когда, наконец, почувствовал в себе горячее чужое семя, то мог только тихо хныкать от переизбытка ощущений.       Первым инстинктом Джона, когда Лололошка вышел из него, было попытаться отползти от греха подальше, но его схватили за лодыжку и перевернули на живот. Не успев отдышаться, он выдавил жалобное:       — Н-не… — которое даже не успело закончиться, утонув в очередном стоне. Второй раунд начался моментально, и Джон вновь зашелся стонами, которые наверняка уже распугали всех тварей в округе.       Потом был еще один раз.       Лололошка, тяжело дыша, неожиданно поменялся с ним местами. Осторожно придерживая, чтобы Джон не упал, он лег на спину и помог усесться на своем члене. А потом, когда удостоверился, что все в порядке, подхватил его под бедра, поднимая и опуская. Сам Джон ни за что не смог бы проехаться на нем в позе наездницы — конечности уже были не те, да и мозг, кажется, превратился в одну сплошную жижу.       И потом еще раз, только уже на весу и у стены. Руки у Лололошки были крепкие, сильные, с просвечивающими синими венами, в которых будто временами светилось что-то золотистое, так для него не составило никакого труда удерживать Джона и вбиваться в него одновременно. Руки к тому моменту были свободны, так что он вдоволь насладился своей маленькой местью, покрывая нетронутые белые плечи и шею кровоточащими царапинами и укусами. Этого было ничтожно мало, чтобы заставить Лололошку ответить хотя бы за десятую часть того, что он с ним творил, но даже эта шалость принесла Джону такое желанное удовлетворение.       Кажется, они трахались до самого утра: Джон потерял счет, сколько раз в него кончили. Но к тому моменту, когда сам Лололошка выбился из сил, за окном забрезжил рассвет, а он, создавалось ощущение, был переполнен до самых краев: при малейшем движении из заднего прохода вытекала сперма. Но к тому моменту было уже плевать по большей степени: как только он услышал заветное «спи», то сразу же вырубился.

***

      Дверь так и осталась незапертой.       Когда Джон открыл глаза и наткнулся на нее, распахнутую настежь, то захотел громко выругаться и настучать кое-кому по лицу. Но, только повернувшись, сразу же столкнулся с невинным лицом спящего Лололошки. Дрожащие ресницы, трогательно приоткрытые пухлые губы, с которых еще не сошли следы страсти. Разметавшиеся по подушке волосы, искусанное и исцарапанное тело… Джон сглотнул и отвернулся, зашарив руками по полу. Как только на переносице оказались любимые очки, он выдохнул: с ними получалось чувствовать себя безопаснее.       Он встал и, кряхтя, закрыл дверь.       Потом вытащил из карманного измерения запасной комплект одежды: вся предыдущая была безжалостно разорвана и валялась вокруг, будто ее не срывали с него в порыве страсти, а дикий зверь разодрал. Ну… конечно, доля правды в этом была, но только доля.       Тело было слишком против того, чтобы Джон продолжал двигаться, поэтому с тяжелым уханьем он завалился на кресло и постарался устроиться так, чтобы ничего лишний раз не болело. Попытка, разумеется, не удалась, но боль хотя бы притупилась, а потом он и вовсе избавился от нее таблетками, вытащенными из того же самого карманного измерения. Одним из постоянных ритуалов стало готовиться вот к такой вот дикой ночи. Никто из них не знал, когда она наступит, но лучше всегда быть готовым.       Однажды Джон проснулся в таком отвратительном состоянии, что не мог подняться с кровати несколько дней. Лололошка все это время оставался на периферии его сознания и сильно не вмешивался, делая лишь то, что было необходимо для его выживания. Тогда его больше хотелось убить, и Джон щедро сыпал проклятиями, когда его не наблюдалось рядом. А сейчас он был здесь, мирно себе спал, и…       Он спал.       Глаза Джона широко распахнулись, когда он обратил внимание на этот очевидный факт.       Лололошка спал.       Джон никогда не видел его спящим. Никогда. Даже в самом начале их знакомства он всегда вставал первым и ложился последним. То ли привычка такая была, то ли мера предосторожности — не оставаться беззащитным в обществе незнакомца. Когда их… догонялки начались, Лололошка тоже всегда просыпался первым, если спал вообще. Он пристально наблюдал, чтобы Джон ни к Отправлению переместился, ни пытался выкинуть что-нибудь еще. Он всегда был бдительным, настороженным…       А сейчас спал.       Пришлось отвернуться, чтобы не надумать себе лишнего. Джон прикусил щеку почти до крови, буквально заставляя себя вернуться в реальность и начать думать. Да, быстро и сумбурно, но хоть что-то.       Этого не может быть.       Он, скорее всего, просто притворялся. Проверял, что ли? Но зачем? Разве между ними когда-нибудь было… такое доверие?       Вся эта погоня, все эти бесконечные догонялки были только из-за того, что Джон хотел уйти. Именно это его простое желание стало причиной смертей нескольких миров, стало причиной его постоянных скитаний, и именно поэтому Лололошка всегда за ним наблюдал. Даже если терял ненадолго из виду, то всегда находил снова — шел по его горячим следам, настигал в любом из уголков Вселенной. Он всегда говорил, что не позволит уйти, не допустит даже такой возможности…       А теперь — вот, пожалуйста. Спит себе, никого не трогает, будто так и должно быть. Будто ничего между ними не было — ни недоговоренности, ни недосказанности, ни неуверенности… ничего. Его спящее лицо вызывало совершенно противоречивые чувства, с которыми Джон не знал, как бороться. Спящим Лололошка был похож на невинного юношу, у которого вся жизнь впереди, и, хотя сейчас он много устает, впереди его ждет блестящее будущее… но на самом деле это было лишь обманом. Разве Джон был дураком? Разве мог позволить обмануть себя каким-то губам и очаровательным длинным ресницам? Спутанным волосам, выражению лица? Только дурак поведется на внешность. Только дурак подумает, что она — отражение души.       А он, похоже, дураком все-таки был.       Джон едва не засмеялся в голос, но вовремя зажал себе рот ладонью. Даже если он не спал, проверять этого не хотелось. А если все-таки спал? Что, если это было его шансом?       Голова вновь закружилась от волнения, а во рту пересохло. Пальцы свободной руки вцепились подлокотник кресла с такой силой, что еще немного и оно точно треснуло бы.       Это мог быть шанс.       Самый настоящий шанс уйти.       Если Джон прямо сейчас бросится в пустошь, то сможет сбежать. Хотя бы попытаться найти безопасное место, далекое от этого человека, чтобы окончательно восстановить Вспышку и пытаться искать дальше. Все эти месяцы Джон копил в себе энергию, чтобы хватило на самый минимальный переход во Времени.       Лололошка… этот Лололошка всегда держал его Вспышку на определенном уровне, чтобы не хватило сил на дальние перемещения. Всегда следил, чтобы Джон не приближался ни к каким порталам — одна Первая мать и знала, как он так умудрялся идеально подгадывать момент. Гений, чтоб его. Но и Джон гением был, поэтому и бегал так долго, даже если его в конечном итоге ловили.       Но все это время он копил энергию. Не растрачивал в пустоту, а бережно сохранял каждую каплю, надеясь, что однажды подвернется удобный случай и он сможет уйти. Достаточно далеко в будущее, чтобы больше не бояться, что его смогут найти.       Но… он правда мог убежать? Мог оставить его?       Пф, конечно мог! Что за бред! Почему Джон вообще должен был его жалеть?       Лололошка не давал ему уйти домой, не позволял даже думать о таком. Всегда вел себя так, будто между ними было что-то помимо его больного воображения, был груб, причинял боль… даже если потом заглаживал вину…       Он все еще был жесток. Очень жесток и беспощаден.       Он был готов убивать, лишь бы Джон оставался рядом с ним. Жечь всю Вселенную дотла, лишь бы Джон выбрал его — единственную возможность не сгореть в этом огненном аду.       И Джон каким-то образом всегда этого избегал. Находил способ, лазейку…       Но разве можно было жить так всю оставшуюся жизнь? Сдаться ему, прийти с повинной?       Его ждали там.       Где-то в бесконечности множества временных линий, в самых запутанных коридорах всевозможных пространств, пересечений параллельных реальностей и миров, его ждал тот, ради кого Джон в принципе все это затеял.       Лололошка. Тот Лололошка, которого Джон любил. И которого хотел вернуть, где бы он ни находился.       А этого стоило оставить в прошлом. Да. Так будет правильно. Джон и так слишком много в прошлом наворотил… пора была уходить.       Но по какой-то причине он оставался в кресле. Смотрел, как размеренно вздымалась грудь этого Лололошки. Смотрел на него — такого невинного и безмолвного сейчас. И ни тени Бога, которым он являлся — всего лишь изможденный, уставший от жизни юноша.       Джон поджал губы.       Может быть… может быть, если бы они встретились при других обстоятельствах, если бы их история пошла совсем иначе, если бы Лололошка… если бы он был в более здравом уме… у Джона была бы причина здесь остаться.       Но на данный момент это было просто опасно.       Никто не знал, когда эти игры в догонялки перерастут в игры на выживание. Никто не мог гарантировать, что однажды Лололошка не решит убить его, просто чтобы совсем исключить возможность побега. Или не закроет где-нибудь, лишив доступа к Вспышке. И тогда Джон станет просто секс-игрушкой в его руках; куклой, которой позволено только существовать рядом, но не жить, как полноценному человеку. А зная его… он мог это сделать. Возможно, это было всего лишь вопросом времени — когда его психика окончательно разрушится, и он станет настоящим монстром.       Было слишком поздно что-либо менять.       И Джон всей своей душой ненавидел этот факт.       Глупо было бы говорить, что он совсем не привязался. Все же, Лололошка в любом времени оставался Лололошкой, даже если произошедшее кардинально меняло его взгляд на мир и жизнь в целом. Он мог быть грубым, жестоким и холодным, подобно вьюге в снежных горах, а мог быть ласковым и мягким, прохладным, как летний морской бриз. Он мог ласкать так, что перед глазами Джона оживала картина «Звездная ночь», а мог делать так, что все, о чем оставалось молиться — это чтобы он поскорее закончил. Джон обнял себя за плечи. С таким уже приходилось сталкиваться, и не раз.       Его настроение — это рулетка, в которой тебе попадается либо ничего, либо смазанная ядом пуля, которая пронзает тебя и застревает глубоко внутри жизненно-важных органов. В этот раз пуля попала в руку. И единственным возможным способом предотвратить распространение яда было полностью ампутировать эту руку.       Нужно было решаться. Прямо сейчас, пока есть шанс.       Если он побежит… если бросит все и просто переместится… то все будет кончено. Уже окончательно.       Джон резко склонился над полом и сжал собственные плечи с такой силой, что стало больно.       Давай же, тряпка! Решайся!       Помни все, что он с тобой сделал! Помни!       Помни, ради чего ты на это пошел. Ради кого старался все эти годы.       Ради чьей улыбки все это сделал.       Лололошка.       Вот ради чьей.       И не этого Лололошки, чье место было в давно забытом прошлом. А ради того, кто ждал его в любом другом из направлений — того, кто помог Джону снова почувствовать себя живым, тому, кто напомнил ему, что не обязательно держаться в стороне от всех, чтобы быть сильным. Что это не было признаком слабости — признавать поражения, опускать голову перед страхом, что не страшно с кем-то сближаться. Что Джон все еще достоин любви после всего, что сделал. После того, как оставил тех, кто искренне ему верил и дорожил им, позади.       Все это сделал для него другой Лололошка — тот, кого Джон по глупости потерял. Тот, чьи пальцы не успел схватить в то роковое мгновение, когда они разбегались в разные стороны. Тот, ради кого Джон месяцами истощал свою Вспышку, зная, что она однажды может угаснуть насовсем. Тот, ради кого Джон шел на контакт с теми, кто невыносимо его раздражал, тот, ради кого Джон был готов лишать себя всевозможных удобств, лишь бы взглянуть в знакомые синие глаза и почувствовать крепкие и неловкие объятия.       Вот, ради кого он это делал.       Ради того же, но все же немного другого Лололошки.       Он не бросал. Просто уходил в будущее, в котором нужнее.       Джон медленно, бесшумно выдохнул. Расслабился даже.       Ответ стал более чем очевиден.       Последним, что он видел, когда яркость Вспышки окутала его — лицо Лололошки, который продолжал спать.       Прости, что ухожу вот так. Это было твоей ошибкой — доверять мне.