“Оставайся маленьким навсегда.”

“Оставайся маленьким навсегда.”

______________________

“But I love you so…”

“Please, let me go.”

Вечернее солнце уж медленно садилось за горизонтом их скромного старого садика, заливая приятным медовым светом деревянные окна гостиной, оставляя пылинки на подоконниках и знаменуя собой конец очередного беззаботного дня. Те пылинки, что лениво плясали в согревающих лучах, напоминали о времени, когда в их доме царила семейная жизнь, пока, где-то там на кухне, тихое напевание ещё живой и здоровой, улыбающейся смеху детей матери смешивалось со сладким запахом яблочного пирога. Детки хотели чего-то сладкого, вымаливая у неё аппетитного подарка за помощь по дому, отчего та не могла отказать, поцеловав каждого из них в щечку, отправляя ждать в гостиной… Тогда, детский мир мальчишек казался чем-то маленьким, незамысловатым и безопасным — окутанный мягкой, как хлопок, тишиной сумерек, за которыми прятались лесные животные, от которых их обязательно защитит отец. Гостиная тогда кипела своей жизнью: в центре комнаты, неподалёку от дивана, сидел Уильям, скрестив ноги, где его язык слабо высовывался из уголка рта, пока он боролся с неподатливым рулоном скотча неумелыми пальцами, прилипающими друг к другу. Его загоревшие от дневных догонялок под солнцем руки были осторожны, неторопливы, когда он складывал ярко-жёлтую бумагу в форме короны, помня в голове то, как учил его отец, прежде чем пропасть где-то у берега моря, в очередной раз отправившись на рыбалку одним. Напротив него же подпрыгивал энергично маленький Джексон на коленях, носки его зашитых носков (как обычно, что цеплялись за деревянные края лестницы, ведущей в подвал) шуршали по ковру. Его круглые от больших порций щёки пылали румянцем, темно-серые глаза сверкали изумлением, и, каждые несколько секунд, он наклонялся ближе к старшему брату, чуть ли не падая от нетерпения, пока в руках он сжимал потрепанного зайчонка с одним оторванным ушком. Воодушевленным от инициативы брата сделать ему подарок голосом Джексон восклицает: “Уилл! Уилл, уже готово? Готово? Как скоро?” Уильям же, хохоча себе слабо под нос, отвечает, махнув братцу рукой: “Подожди немного, Джеки! Королям нужны идеальные короны. Ты ведь не хочешь ходить в барахле?” Маленький Джексон дует щёчки, оживлённо отмахиваясь головой: “Нет-нет, не хочу!”, на что его старший брат, с небольшим шрамом на губе, реагирует с поднятием плеч и громким смешком, ущипнув Джексона за одну из щек. Тот вновь дуется, махая крохотными ручками. Пыхтя-пыхтя над тем, как ему не удаётся завернуть один конкретный уголок короны, слегка помяв её неаккуратным движением слишком уж широкого пальца, наконец, с последним неловко прижатием скотча, корона была готова для показа. Уильям протянул левую руку, ту, что была покрыта порезами, и с особой грацией водрузил её на смоляные волосы Джексона, смотревшего с увеличенными зрачками вверх. Бумажная корона слегка наклонилась на широкий лоб Джексона, слегка не по размеру из-за грубых расчётов старшего брата, но лицо мальчика засияло, как само солнце за их ещё не заколоченными окнами. Он хлопнул в ладоши, и корона сползла на одну тёмную бровь, вызвав у Уильяма очередной приступ смеха. Настоящего, теплого, детского. Сияя от радости, Джексон, чьи ноги были уставшими после целого дня уборки, вскочил на свои ступни и запищал, что есть сил: “Ого-о-о! Я король! Я король!” Уильям, вытирая темно-коричневые глаза от слез, одобрительно закивал головой, присаживаясь ближе к младшему: “О да, ты мой король, Джек. Я исполню каждую твою команду!” Джексон радостно запрыгал на месте, гордясь своим титулом в этом доме, выронив из рук плюшевого дружочка, прежде чем плюхнуться обратно на пол, выглядя восторженно. Как хорошо было иметь старшего брата, которому всегда можно было довериться и рассказать каждые приснившиеся сны, получать неожиданные подарки и приятные мелочи, а также есть дополнительную порцию еды, что тот мог специально оставить или припрятать для Джексона, в особенности, мамины сладости, что нельзя было так часто есть в огромных порциях! Однако, затем, с внезапной решимостью в его груди, он глянул на Уильяма, сжимая маленькие кулачки, Джексон умудряется пискнуть: “Уиллу тоже нужна корона! СВОЯ корона!” Уильям, легонько тронутый добродушием своего братца, открыл рот, дабы возразить, предпочитая быть тем, кто дарит столь мелочные подарки, но замер, увидев, как крошечные ручки Джексона уже начинают работать, схватив рабочие бумаги их отца в ручки, что были разбросаны по всему полу вокруг них. Неуклюжие пальцы, мягкие и слегка липкие от конфет, что им вручил отец перед выездом на рыбалку, небрежно, но с сияющим желанием складывают остатки бумаги. Маленькие брови Джексона сосредоточенно сошлись на переносице, и, время от времени, он робко поглядывал на старшего брата, словно проверяя, всё ли он делает правильно, на что, получая положительный ответ — тёплое “Да, продолжай” — он с тройной уверенностью продолжал творить дальше. Его улыбка достигала ушей. В конце концов, корона, сделанная хрупеньким Джексоном, была немного порвана по краям, кончики оказались неровными и чересчур помятыми, но, когда он поднял её и надел на тёмно-коричневые волосы старшего брата, Джексон сделал это со всей возможной осторожностью, покусывая пухлые губки. Его глаза были широко раскрыты от гордости и любви, а дыхание было сдержанным, дабы не испортить момент коронации следующего наследника этого домика! Джексон с гордым голосом шепчет, слишком резко оттягивая руки назад, слегка отклонив корону на голове Уильяма, что та ушла набок: “Теперь и ты большой король! Мой король! Мой друг! Мой брат!”. Уильям почувствовал мягкое, незнакомое стеснение в груди, поднимая голову вверх, словно ему получится увидеть готовое творение братика — что-то тёплое и одновременно ноющее кольнуло его сердце, заставляя прижать одну руку на левой стороне грудной клетки. Корона его младшего брата была кривой и легко сдуваемой, но на родные ощущения — тяжелее золота. Уильям, расслабившись бровями на лбу, прикрывает глаза, вяло качает плечами: “Что ж, хорошо, я тоже буду твоим королем, но тогда пообещай, что и ты будешь меня защищать, хорошо? Услуга за услугу!” Джексон кивает со всей серьёзностью на его пухленьком личике, ударив кулаком в свою грудь, слишком уж сильно, выдавливая из себя кашель: “Всегда буду! Не бойся доверять мне свою спинку, Уилл!” В этот момент в дверях появился отец, вернувшийся с рыбалки, с руками, вымытыми после изнурительного процесса, прислонившись к дверному косяку с нежной, утомленной улыбкой. Его глаза сузились при виде двух сыновей, коронованных в бумаге и сияющих в последних лучах солнца, постепенно расплывающихся за тем самым садовым горизонтом их сада. Мать вытерла испачканные мукой руки о фартук с морковками и наблюдала за ними из кухни, с сердцем, переполненным любовью. Семейная счастливая жизнь продолжалась, пока в доме царил детский смех и союз между братьями. Никаких драк, никаких ссор, никакой ругани — временами, кудахтанье и мычание, звуки печи и приятный шум моря где-то вдалеке… Джексон неуверенно забрался на колени Уильяма, положив свою маленькую головку ему на грудь. Уильям сначала замер, не привыкший к таким объятиям, затем нежно обнял Джексона за крошечные плечи и лёгким поцелуем коснулся мягких волос брата. Уильям тихим шёпотом произносит, стараясь сделать так, что услышит его лишь младший братик, боясь за собственную ласку. На глазах выступали кристаллические слёзы: “Оставайся маленьким навсегда, хорошо? Не взрослей слишком быстро...” Джексон, приглушенным звуком от рубашки Уильяма, сонно кивает головой, отвечая: “Ммм… Обещаю!” На улице ветерок уже шелестел листьями в саду, но здесь, внутри славного и небольшого домика их родителей, гостиная превратилась в тихое королевство, построенное не из камня или стали, а из обрывков цветной бумаги и рабочих листьев отца, детского смеха и двух маленьких сердечек, бьющихся рядом друг с другом. Джексон поёрзал на чужих коленях, крошечные и холодные пальчики зарылись в широкий рукав Уильяма, уже борясь со сном, приступавшим к его векам. Старший брат замер, боясь разбудить его одним своим дыханием, и позволил себе слегка прижаться щекой к короне Джексона, потираясь о неё. В глазах хранилась вся не понимаемая им печаль, всё переживание за жизнь родной души, вся скрытая нежность. Отец, достаточно долго понаблюдав за картиной, способной согреть даже самые ледяные сердца, подошёл ближе и накрыл их обоих вязаным одеялом, передававшимся из поколения в поколение, тяжесть которого согревала и оберегала его сыновей каждый подобный вечер. Солнце опускалось ниже, окрашивая комнату, укутанную в детский сон, в мягкие золотистые и розовые тона. Дыхание Джексона замедлилось, постепенно выравнивалось, покидая тот давящийся порой ритм, переходя в нежный ритм сна. Уильям не открывал глаз, чтобы сдержать жжение от нежданных слёз. Он не понимал, почему чувствовал такую ​​защиту, такую необъяснимую грусть, почему этот момент казался таким мучительно драгоценным – он просто хотел сохранить его навсегда. Хотел, чтобы это воспоминание сохранилось в сердцах обоих братьев, дабы освещать им путь в самые сложные моменты жизни. Ведь в этот мимолетный час не было ни густой тьмы, что окутает их дом в далёком будущем, ни всеобщего страха перед неизвестностью и потерей родителей, ни горя, поджидающего совсем рядышком, на горизонте. Сейчас, здесь находились только два брата, коронованные в бумаге, окутанные теплом и любимые безмерно. Окутанные… Теплом… И… Любимые… Безмерно…

______________________

“You'll change your name or change your mind

And leave this f*cked up place behind

But I'll know, I'll know

I'll know, I'll know

I'll know, I'll know

I'll know, I'll know”

В подвале пахло сырым бетоном и омерзительной кровью, стены пропитаны этими отпечатками от пальцев, полы скользкие от передвижения этих неудачно мутировавших тварей, воздух же не безопасен. Единственная мерцающая лампочка отбрасывала длинные тени на те холодные стены с кучей дыр и засохших жидкостей — те же тени, которые извивались и плясали вокруг фигуры, привязанной к стулу в центре комнаты, с разбитой челюстью и двумя отсутствующими кистями, с глазами, полными ужаса и последних остатков надежды на хоть какую-то человечность, что находилась бы в душах его мучителей. Уильям стоял у верстака, тихими, отработанными движениями точа старый охотничий нож. Скрежет стали о точильный камень тихо отдавался эхом по пустому помещению, изредка сопровождаемому тихими, глухими стонами парнишки, пытавшегося ерзать на стуле со скотчем на высохших губах, словно часы отсчитывали время до чего-то, чему Уильям не мог дать названия. На несколько секунд его взгляд оторвался от ножа, задержавшись на углу полки наверху, где, наполовину погребённое под тряпками и пылью, лежало что-то хрупкое и пожелтевшее от времени: две маленькие бумажные короны, что он в суматохе спрятал здесь, когда Джексон предлагал избавиться от всего, что могло связывать их испорченные Лордом сердца с прошлым. Жмуря глаза с крайне ухудшенным зрением, Уильям замечает,что они были порваны сильнее того, что он помнил в последний забытый раз, скотч – ломкий, края загнуты. Но, несмотря за всё прошедшее время, они всё ещё были там, в целости и сохранности, не тронутые бессердечием младшего брата. И в тишине подвала воспоминание вернулось с такой живостью, что стало больно дышать, готовое вызволить те слёзы из глаз вновь. “Будь… сильнее.” “Не… вспоминай.” “Прошлое… позади.” Это был поздний летний вечер, золотистый и безопасный. Джексон – ему тогда было всего четыре – вжимал свои крошечные, липкие пальцы в складки жёлтой бумаги, нахмурившись от упрямой сосредоточенности, даже если всё, что он не делал, выходило туго и плохо, неудачно, со смешными реакциями старшего брата на них. Уильям почти снова ощутил, каким маленьким Джексон был у него на коленях, каким лёгким он сидел на нём, невинно погрузившись в сон. Он почти услышал тот тихий шёпот, приглушённый своей рубашкой, что теперь лежала грязной и потной где-то в хаотичном шкафу Джексона, подходящей по размеру. Тот голос, что прошептал ему с сонной, но преданной ему тогда уверенностью: “Ммм. Обещаю!” “Обещаю остаться маленьким навсегда…” … Но Джексон не сдержал обещания. Никто из них не смог бы после пережитого. Похороны отца были тихими, подавленными горем и сильным ливнем, скрывающими его и матери слёзы. Смерть матери пришла следом, тяжелее и холоднее, прямо на постели собственной кровати, в спальне, укутанной глубоко под одеялами, в тихом страдании, далеко от детей. Джексон после подобного вырос слишком уж быстро – слишком быстро, не вспомнить даже, когда именно он стал крупнее и выше, грубее и улыбчивее, подобно маньяку. Ох, они и есть маньяки теперь. Серийные убийцы, если точнее. Тот мягкий и хрупкий мальчик с пухлыми щеками и небольшим лишним весом, цеплявшийся за рукав Уильяма, теперь научился держать любое холодное оружие, влюбившись в тесак — названную “Хильдой, любимой моей” — из раза в раз теряя пальцы и заново их зашивая, словно это мелочь. Горящие детской жизнерадостью тёмно-серые глаза, когда-то светившиеся невинностью и любовью ко всему пушистому, сшитому мамой, теперь сверкали острым, голодным и часто безумными взглядом, обожающим наблюдать за страданиями людей и мучениями объектов их экспериментов. Уильям, кстати, научился этому тоже. Тихий скрип двери подвала нарушил воспоминания, заставляя ощутить на лице всплеск ледяной воды. Джексон вошёл, вытирая кровь с голых и расцарапанных рук, с видимыми швами на пальцах и костяшками, где его лицо выглядело ужасно спокойным – почти скучающим, не хватало лишь артистично зевнуть, присаживаясь на корты перед жертвой. Его густые смоляные волосы беспорядочно падали на лоб, скрывая шрам, который Уильям всё ещё помнил, наблюдая за ним много лет назад. Джексон, потирая нетерпеливо пальцы друг о дружку, создавая некое трение, приблизился к старшему брату, стоявшему у верстака, имея на грязном лице ту злобную ухмылочку, предложил: “Эй, Уилл, хочешь, я закончу это побыстрее? Или нам стоит оставить его в живых ещё на некоторое время? Разделим на части, порадуемся его страданиям…” Его тон был небрежным, словно они говорили об обычных домашних делах, а не о другой живой душе, что сейчас дрожала в панике перед их холодными глазами. В груди Уильяма болело что-то, что казалось ему старше его самого – глухая, глубокая и острая, утомленная временем боль. Он посмотрел на Джексона, действительно на него посмотрел: твёрдо сжатые челюсти, холодное безумие во взгляде, лёгкий проблеск раздражения, когда Уильям не ответил сразу, растягивая между ними нить напряжения. Куда же делся тот маленький рыцарь? Где мальчик, делающий короны из обрезков, который доверчиво прислонился к груди брата? Уильям, тихо это замечая, выдохнул почти неслышно: “Ты слишком быстро вырос, Джек…” Джексон нахмурился, склонив голову, непонимающий – или, может быть, отказывающийся понимать ту меланхолию, что промелькнула в глазах его обычно стойкого, чересчур хмурого братца. Сердитое, слишком сердитое “что?” вырвалось из его надкусанных губ, брови сужены в той вспышке гнева, привычной ему. Уильям сглотнул, и воспоминание о мягких волосах на щеке растворилось в темноте, словно его и не было вовсе. Его брат был здесь. Живой. Изменившийся. Ожесточившийся. Но всё ещё брат. Уильям, голосом твёрже и заметно ниже, глухо отвечает, повернув голову в сторону: “Давай. Делай, что нужно.” Джексон, недолго наблюдая за братом, махнул руками, кивнул, повернувшись к пленнику с отточенной, смертоносной грацией охотника на слабую добычу, где его движения были точными, эффективными — совсем не похожими на того неуклюжего ребёнка с липкими пальцами, которого помнил Уильям, и который обещал прикрывать его спину в любой момент. Он продолжил молча наблюдать за жестокой, рутинной работой Джексона, пока ядерная боль сжала его грудь, давя на сердце — не от самой жестокости, а от того, как легко она коснулась мальчика, которого он обещал защищать. Он знал, что Джексону больше не нужно его утешение. Джексону не нужно было, чтобы его обнимали годами. Но это не имело значения для старшего брата, давшему когда-то обещание защищать его вечность. Любовь Уильяма никогда не зависела от того, чтобы он был нужен. Поэтому он остался. Остался рядом с ним в темноте, даже когда в воздухе сгустился запах крови. Остался, потому что любовь – настоящая любовь – означала, что ты не уйдешь, даже когда любимый человек стал другим, более холодным, не похожим на себя. В углу лежали нетронутые бумажные короны, тускнея с каждым годом, поддаваясь сырости этих мест. Те символы обещания, которое никто из них не мог более сдерживать. Уильям, глянув на них в последний раз, шепчет себе под горбатый нос, закрывая глаза с лезвием на руках, словно пером воссоздавая то детское обещание по бумаге: “Даже если ты не позаботишься обо мне, Джек… я буду заботиться о тебе дальше. Всегда буду.” Точильный камень лежал забытым в его руке. Снова замерцал свет в подвале. И в этот краткий, трепетный миг, Уильям позволил себе вспомнить тяжесть головы Джексона на своей груди – воспоминание более нежное и драгоценное, чем любой клинок, который они когда-либо держали. “Не взрослей слишком быстро…”