Chapter Vll—Мой.
***
Кровь капала с губ Санеми, его тело было в напряжении, как пружина, готовая разорваться. Но прежде чем он успел сделать ещё один удар — мир резко качнулся. Земля ушла из-под ног.
— Что за…?! —
Он не успел даже выругаться — Доума поднял его на руки.
Словно принца из сказки. Словно драгоценный подарок. Как что-то святое… или что-то, чем он хотел обладать безраздельно.
— Тише… тише, — прошептал демон, обнимая его крепко. Его голос был обволакивающим, мягким, почти убаюкивающим. — Ты ранен, возбуждён, яростен… мне надо тебя успокоить. Отдохни. Я заберу тебя туда, где будет только ты… и я.
— С...пусти, тварь! — прохрипел Санеми, извергая ярость с каждой буквой. — Я тя сожру, понял?! Ты… ты чё творишшш?!
Он впился зубами в шею Доумы, прокусив кожу, вырывая кусок плоти с яростью голодного зверя. Его зубы резали, как когти, он рычал, дёргался, дрался до последнего вздоха.
Но Доума только взвизгнул от удовольствия.
— Ааах… да, да! Вот оно, моё счастье. — Он даже рассмеялся. — Ты дерёшься, ты хочешь убить меня, а я... просто не могу на тебя налюбоваться. Мой идеальный принц... кровавый и диккий.
Он прижал Санеми ещё крепче, будто боялся, что тот исчезнет.
— Ты не представляешь, насколько долго я искал тебя. Кто-то восхищается светом. Кто-то — невинностью. Но ты… ты идеален в ярости. В шрамах. В том, как ты меня ненавидишь.
Санеми снова рванулся, ноги пытались ударить, зубы скрежетали, но тело слабело — бой, раны, усталость. Он чувствовал, как руки демона держат его, как куклу, и это вызывало в нём рвотное отвращение и безумную ненависть.
— Я построил храм, знаешь? — продолжал Доума, не замечая укусов, крови, ран. — Храм ради спасения… ради красоты… И ты будешь в нём самым прекрасным алтарем. Я положу тебя на подушку из шёлка, буду смотреть, как ты дышишь, как борешься. Ты будешь моим чудом.
— Я тя убью… слышшишь?! Я тя закопаю! Даже если ты будешь в сотне храмов — я всё разнесу!
— Конечно, конечно… — почти мурлыкал демон. — Ты можешь всё. Но сначала… давай домой.
Он исчез в вихре мороза и тумана, неся своего пленника — яростного, живого, настоящего, как меч, греющийся в пламени.
