Ты моя личная псина

***

Ночь окутала землю.

Горы, леса и деревни остались позади. Ветер стал ледяным, и даже демоны, скрывающиеся в тенях, затаились — все чувствовали, как нечто жуткое и неестественное проносится над землёй.

Доума держал Санеми на руках, как невесту, как реликвию, как нечто невероятно ценное. Тело охотника извивалось, кусалось, кровь лилась с его зубов и локтей, но демон не обращал внимания — улыбался, шептал, наслаждался каждой секундой.

— Мы почти пришли, мой буйный цветочек... — прошептал он. — Скоро ты увидишь место, достойное тебя.

И вот они поднялись по мраморной лестнице. Прямо из скалы, скрытый от всех взглядов, возвышался дворец, построенный, казалось, не руками, а безумием. Башни из льда, ворота из человеческих костей, стены из розовых лепестков, застёгнутых цепями.

Храм Доумы.

Место, где он «спасал» души, где скапливались подношения, тишина, страх… и восхищение. Он внёс Санеми внутрь, как гостья на балу. Слуги-демоны прятались в углах, никто не осмелился приблизиться.

— Вот, вот сюда… — он прошёл вглубь, распахнул огромные резные двери, за которыми открылась шикарная опочивальня. Купол из стекла, переливающийся в лунном свете. Ковер из белых лепестков. Ложе из шёлка и меха, подушки, украшенные золотыми нитями. И посередине — цепи, свисающие с потолка.

Он осторожно опустил Санеми на ложе, как ценнейшую вазу, потом — крепко и надёжно сковал его запястья и лодыжки массивными цепями. Тонкие, но прочные, будто из замёрзшего серебра. Они обвились вокруг тела охотника, холодные и насмешливо элегантные.

Санеми рванулся.

— Сволочь! Отпусти меня, слышшишь, ты… ты больной! Я тя вырву с корнями и скормлю твоим же прихвостням!

Он рвался, дёргал цепи, шипел, как загнанный зверь. Лицо его было искажено гневом, мышцы вздулись, лоб в поту, губы в крови. Он дышал, как перед боем, — неровно, яростно.

— Прекрасно… — прошептал Доума, усаживаясь рядом, скрестив ноги. Он с нежностью смотрел, как Санеми извивается в цепях. — Ты даже в ярости — божественно красив. В тебе столько живого… настоящего. Такие, как ты, должны быть сохранены.

Он коснулся щеки Санеми, но тот ударил головой, почти разбив Доуме нос. Раздался хруст, и демон запрокинулся назад, но… рассмеялся.

— Вот это дух… ах… у тебя такая горячая душа. Тебе больно быть связанным, не правда ли? Не волнуйся… — он провёл рукой по груди охотника. — Эти цепи не для мучений. Они для защиты. Чтобы ты не убежал и не растерял себя. Я сохраню тебя. Сберегу. Вечно.

— Да чтоб ты сдох! — заорал Санеми. — Я не твой питомец, не твой фетиш, не твоя игрушка! Разберу тебя на части, даже если сдохну первым!

— Ох… как сладко. — Доума мечтательно закрыл глаза. — Какой ты жестокий… Я всегда мечтал, чтобы кто-то вот так… от всей души… ненавидел меня.

Он наклонился ближе, едва не касаясь лба Санеми:

— А теперь отдыхай, мой прекрасный зверь. Скоро ты привыкнешь. Мы ещё так много времени проведём вместе…

Ночь в храме Доумы не приносила покоя.

Санеми, прикованный к мягкому ложе, всё ещё вырывался, хрипел, плевался, а цепи звенели под его рывками. Его тело пылало от усталости и злости, губы были разбиты, зубы скрипели от ярости. А рядом, как всегда спокойный и сияющий, сидел Доума — лицемерно добрый, как священник перед алтарём, на котором он приносил свою "жертву".

Он склонился к уху Санеми, так близко, что тот почувствовал холод его дыхания.

— Ты не хочешь играть, — прошептал Доума. — Но мне так нравится твой голос… особенно, когда ты картавишь… ммм… Это... сводит меня с ума. Сделай мне подарок, а?

— Пошёл на… — прохрипел Санеми, но не успел договорить.

Доума обхватил его лицо, прижал одной рукой подбородок, не давая отвернуться, а другой — аккуратно провёл по горлу, заставляя расслабить мышцы.

— Повтори за мной, — прошептал он прямо в ухо, — рррр… мур-р-р… Ну же, скажи это. Я же знаю, у тебя получится… с твоей чарующей картавостью.

Санеми рванулся, заорал, выгрызая воздух, но Доума нажал на точку у основания шеи — и у охотника невольно вырвался хрип:

— Ррр… м-мурр-р… — сдавленно, с ненавистью, с сорванным голосом.

Он почти рычал, а не мурлыкал, но этого было достаточно.

У Доумы загорелись глаза. Он выдохнул с восхищением:

— Вот он… мой идеальный зверёныш. Такой злой, такой красивый, такой… мой.

Он прижал губы к виску Санеми — лёгкий, почти целомудренный поцелуй. И, улыбаясь, поднялся:

— Отдохни. Завтра… у нас будет особенное утро. Я сделаю тебе завтрак.

***

Утро.

Первые лучи солнца проникли в купол, озаряя комнату, будто в храм вошёл свет. Но тепло не дошло до тех, кто был внутри. Тишина висела мёртвая.

Санеми лежал, почти без сна, в тех же цепях. Глаза налились кровью от бессонницы. Он был ослаблен, но ярость не исчезла ни на миг.

В это время вошёл Доума. Сияющий, как обычно, с подносом, покрытым чёрным бархатом. На нём — тёплое мясо. Свежее. С тонким ароматом крови. А рядом — серебряные палочки, изящные, почти королевские.

— Доброе утро, любимый. — Его голос был сладкий, будто пел lullaby. — Ты, наверное, проголодался? Ты такой сильный, тебе нужно много энергии… я приготовил самое свежее.

Он сел рядом, взял кусок мяса — почти тающий — и приблизил к губам Санеми.

Санеми вывернул лицо, сжимая челюсти до хруста:

— Я не буду это есть. Иди к чёрту.

— Но ты ослабеешь… — с нежной обидой произнёс Доума. — А я не хочу, чтобы мой маленький принц страдал.

— Лучше сдохну, чем сожру это, понял? — прохрипел Санеми. — Я охотник, не падаль.

— Ай-ай-ай… — вздохнул демон. — Ну что ж. Раз ты не хочешь по-хорошему…

Он сел верхом на бёдра Санеми, зажал ему подбородок, насильно приоткрыв рот. Быстро и ловко вставил кусок плоти ему в рот, не давая возможности отвернуться. Сила была нечеловеческая — сопротивляться было почти невозможно.

Санеми захрипел, пытаясь выплюнуть, отвратительный вкус крови и смерти заполнил его рот.

Он плюнул, что мог, но часть всё равно попала внутрь.

— Прекрасно… — прошептал Доума, глядя на него с экстазом. — Ты питаешься моей заботой… и, даже против воли, становишься частью меня.

Санеми дышал тяжело, он хотел вырвать из себя всё — от куска мяса до души. Его глаза горели… несломленностью.

— Я тебя уничтожу… — прошипел он, — если придётся — прямо в твоём долбаном храме.

Доума наклонился ближе, почти нежно коснувшись его губ.

— Уничтожь. Но сначала… позволь мне полюбоваться тобой ещё немного..