Chapter lX—Твое рвение меня возбуждает.
Цепи дрожали.
Санеми почти не дышал — его глаза были красными, руки — в ссадинах, зубы — стиснуты до хруста.Голос Доумы, его прикосновения, кусок человеческой плоти в горле, всё внутри него взрывалось.
«Хватит. Всё. Хватит!»
Он вцепился в цепи изо всей силы, и с диким, нечеловеческим воплем рванулся назад, потом вперёд — и металл лопнул.
ГРОХОТ.
Доума едва повернул голову, как на него обрушилась вся ярость Столпа Ветра.
— Я ТЯ УБЬЮ! — взревел Санеми, вонзив кулак в лицо демона.
Первый удар разбил скулу. Второй — в висок. Третий — в челюсть. Кровь брызнула на белоснежное покрывало, на лицо самого Санеми. Он не думал. Не слышал. Он выплескивал всё — за Канаэ, за Шинобу, за унижение, за то, что его держали, кормили, касались.
Удары шли один за другим.
Кулаки хрустели. Кожа на костяшках рвалась. Пальцы гнулись. Но он не останавливался.
Доума лежал под ним, рассмеявшись с первого же удара — и всё время смеялся, даже когда зубы вылетали из разбитого рта.
— Ахахах… ты… потрясающий… — выдыхал он сквозь кровь. — Продолжай… Ещё… ЕЩЁ!
Санеми бил до тех пор, пока руки не начали дрожать от боли. Пока не стало темнеть в глазах. Пока ярость не выгорела, как сгоревший уголь. Он упал на колени, тяжело дыша, лицо в крови и поту.
И тогда — из тишины — зазвучал хруст.
Доума начал подниматься. Его челюсть щёлкнула, встав на место. Кожа зарастала, раны исчезали, как капли дождя на горячем камне. Он вытер губы и усмехнулся, всё так же сияя.
— Ммм… как же ты бьёшь. Я чувствовал каждую эмоцию. Каждую искру. Это было… лучшее, что я когда-либо испытывал.
Санеми попытался отшатнуться, но был ослаблен. И в этот момент Доума резко подался вперёд, схватил его за запястья и… повалил на пол.
Тяжёлым движением он оседлал его, прижав бёдрами к мраморному полу, прямо в район паха, так плотно, что Санеми сразу же напрягся всем телом.
Он рванулся, но руки были прижаты.
— Тише… — Доума склонился к его лицу. — Ты же знаешь, что это неизбежно. После таких ударов… ты теперь навсегда мой. Твоя ненависть — моя собственность.
— Убью тебя… ты… тварь... не трожь меня! — захрипел Санеми, но голос его был сорван, дыхание рваное.
— Я трогаю тебя с восхищением, — прошептал Доума, прижимаясь ближе. — Я же бог в этом храме, а ты — мой избранный жрец… Я могу смотреть на тебя бесконечно. Могу чувствовать твою ярость даже телом…
Он наклонился, коснувшись лбом лба Санеми.
— И в этом моменте… ты абсолютно прекрасен.
Тишина в храме звенела.
Санеми лежал на холодном мраморе, с лицом, искажённым яростью и отчаянием. Над ним — демон. Вес Доумы давил, лишал пространства и воздуха, а его голос, обволакивающий, сладкий, как яд, капал прямо в мозг:
— Ты такой тёплый… даже когда дрожишь от ненависти, ты излучаешь жизнь… как пламя.
Санеми не слушал. Он ждал. Он сжимал зубы, терпел, знал: если он не может вырваться, он всё равно не сдастся.
И в один момент — резко, дико, яростно — он впился зубами в шею Доумы.
С такой силой, что пробил кожу, порвал плоть. Кровь брызнула тёплой струёй, заливая губы охотника, но он не отпускал. Сжимал. Давил. Грыз.
Он не хотел дать Доуме ни капли власти, ни грамма ощущения контроля. Это был не укус — это был акт войны. Звериный, бессмысленный… и последний протест.
Но…
Доума выгнулся.
Его спина изогнулась, как у арки. Голова откинулась назад, губы приоткрылись — и из горла вырвался стон.
— Ааах… — прошептал он с придушенной улыбкой. — Боже… да ты метишь меня…
Он провёл дрожащими пальцами по месту укуса, и с восторгом посмотрел на кровь.
— Значит, ты принимаешь правила. Показываешь, что я — твой. Как… как альфа метит свою пару, да? — Его голос дрожал от экстаза. — О, Санеми… ты признаёшь мою власть. Или хочешь забрать мою. Это так… возбуждающе.
Санеми зажмурил глаза. Он хотел, чтобы этот мерзкий голос исчез. Чтобы всё исчезло. Он хотел проснуться — но не мог.
А хуже всего было то, что Доума не отстранился. Он остался сидеть на нём, тяжело дыша, с пульсирующей раной на шее, с кровью на коже, с блаженством в глазах.
— Ты уже один из нас… — прошептал он, касаясь подбородка Санеми. — Ты можешь бороться. Можешь убивать меня хоть каждую ночь… но ты никогда не уйдёшь. Никогда. Это место уже впитало тебя, как храм впитывает молитву.
И в этот момент Санеми почувствовал, как внутри него что-то треснуло.
Не страх. Не слабость. Ощущение тупой, жгучей безысходности. Неважно, сколько он будет биться, сколько раз он сломает кости Доуме — он в ловушке.
Он — добыча в золотой клетке. Живая, желанная, непокорённая — и оттого ещё более ценная для чудовища, что называло себя богом.
«Я… не выберусь отсюда. Никогда.»
Он всё ещё дышал. Он всё ещё горел изнутри. Но в глубине… начинал понимать.
***
Тишина опять опустилась.
Она была не мёртвая — она была тяжёлая. Как свинец на груди. Как паутина на разуме.
Санеми больше не вырывался.
Руки обмякли. Губы дрожали, но не шипели угроз. Он не отвечал на насмешки. Он просто лежал — не как побеждённый, но как тот, кто выжёг всё изнутри.
Брови нахмурены, губы сжаты, взгляд — в пустоту потолка. А грудь всё ещё ходила тяжело, хоть и уже не от гнева, а от изнеможения.
Было ли это смирение?
Нет.
Это была тишина перед следующим взрывом.
Но Доума воспринял это по-своему.
Он сидел на нём, всё ещё чувствуя его под собой — живого, горячего, настоящего. И увидев, как охотник замирает, как его сопротивление уходит, он понял это как знак.
Знак, что "принц" сломлен.
— Ты замолчал… — прошептал Доума, почти благоговейно. — Ты стал… тише. Как стекло после удара — дрожишь, но больше не звенишь.
Он провёл пальцами по щеке Санеми, мягко, как будто боялся разбудить.
— Вот он, твой настоящий облик… такой тёплый… такой настоящий.
Он склонился.
Дыхание его становилось глубже, неровнее. В глазах — помешанная нежность и похоть. Он приблизился, так медленно, как будто целовал икону. Пальцы его скользнули к челюсти Санеми, чуть сжав её, и…
Губы врезались в губы.
Не медленно. Не ласково. А жадно, хищно, словно демон пил силу из самого сердца охотника.
Это был поцелуй захвата. Жестокий, как укус, полный не только страсти, но и желания уничтожить волю. Язык прорвался внутрь, дерзкий, требовательный. Всё тело Доумы будто дрожало от восторга.
"Вот он. Мой. Теперь точно мой."
Санеми не отвечал.
Но он и не сопротивлялся.
Он лежал, тело дрожало, а внутри — бушевало.
«Это не конец. Это затишье. Я ещё в себе. Я не сломлен. Просто… затаился.»
Но на губах всё ещё горел тот поцелуй — наглый, мерзкий, победный.
И Доума шептал, не отрываясь:
— Я никогда не позволю тебе уйти… Никогда.
Санеми тяжело дышал.
Он лежал на холодном полу, тяжесть чужого тела всё ещё давила, словно ярмо. Глаза были полны ненависти и злости, но дыхание сбивалось — не от страха, а от напряжения, которое уже начинало перерастать в трепетную ярость.
«Достаточно. Всё. Мне надоело это.»
Он медленно поднял руки, цепи всё ещё свисали с запястий, но уже не сдерживали. Осторожно, сдерживая порыв, он нащупал корпус Доумы, словно прикидывая, куда ударить.
— М-м… — издал демон, заметив движение. — Не волнуйся… я рядом. Я же обещал: ты не останешься один…
Он снова наклонился. Его губы — холодные, как мрамор, — начали осыпать короткие поцелуи на висок, щёку, скулу. Лёгкие, но липкие, как паучья сеть. Санеми вздрогнул.
Он отворачивался, сжимал зубы, дергал шеей, словно хотел вытряхнуть чужие прикосновения с кожи.
— Хватит… хватит, НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — заорал он, голос рванулся к потолку.
Доума, напротив, плотнее прижался, особенно в районе бёдер, будто силой пытаясь «удержать момент». Его руки вцепились в плечи Санеми, а голос стал почти певучим:
— Тише, тише… ты просто не до конца понял, каково это — быть любимым. Я ведь дарю тебе всё, что у меня есть…
— СЛЕЗЬ С МЕНЯ! — выкрикнул Санеми, рванувшись вверх, вложив в толчок всю силу тела, всю ярость, всё отвращение.
На миг их дыхания смешались — горячее и холодное — но Санеми не дрогнул. В его глазах больше не было растерянности, только пылающее отвращение и злость.
«Я не его. И никогда не буду. Хоть сдохну, но не сломаюсь.»
Доума отпрянул на полсекунды, и этой дрожащей паузы было достаточно, чтобы Санеми почувствовал себя снова собой. Всё внутри него гудело, как ураган перед взрывом.
Он приготовился ударить.
