bed chem

Чонсон привык задерживаться на работе, перерабатывать лишний час-два и возвращаться домой позже обычного — не значит, что оттого легче. Никому не понравится работать больше нужного и требуемого начальством, но, к большому сожалению Чонсона, он и есть начальство — потому переработки неизбежны. Но больнее всего в такие дни лишаться часов дома — наедине с любимым человеком, в тепле его нежных рук, слушая, как прошёл его день, рассказывать о своём и просто быть рядом. Каждый раз, когда Чонсон задерживается на работе, дома его встречает погрустневшая пара очаровательных глаз — ресницы, их обрамляющие, сладко трепещут, когда Чонсон оставляет на его губах сладкий поцелуй в качестве извинения. Так и сегодня, отправив полное сожалений: Буду поздно, котёнок. Не жди меня, отдыхай. ❤️ Чонсон получил в ответ вполне ожидаемое: 🥺 ладно; я всё равно подожду не могу спать без тебя рядом ❤️ И сердце сдавило жутким спазмом — от переизбытка чувств. Даже вина не способна заглушить всё то, что в Чонсоне зажигает одно его существование: ту бурю эмоций вместе с убийственной силы нежностью. Домой он отправляется, несмотря ни на что, слегка уставший, но в чудесном расположении духа — говорите сколько угодно о затеревших чувства браках, но для Чонсона свадьба стала лишь новым витком в отношениях, освободила место и время для познания друг друга, для укрепления чувств, а не их разложения. Некоторые люди просто не умеют пользоваться дарованным им богатством, и в руках Чонсона такое сокровище — Чонвон, его вот уже три года как законный муж. — Малыш, я дома, — убедившись, что в квартире горит свет, негромко произносит Чонсон, запирая дверь изнутри. В гостиной играет ненавязчивая музыка из любимого плейлиста Чонвона, который Чонсон выучил уже вдоль и поперек, и включён теплый режим на люстре — свет приглушён, в отличие от прихожей, где лампа встречает второго хозяина дома с распростертыми объятьями. Но Чонсон ждал, что встречать его будет тот, кого хочется сейчас увидеть больше всего. Обычно Чонвон выходит встречать своего мужа с работы, какими бы ни были обстоятельства — за исключением моментов, когда они ругались или Чонвон успел обидеться на что-то за время, пока старший был на работе. Но сегодня всё было хорошо вот буквально два часа назад — когда Чонвон написал ему сообщение, то добавил в конце смайлик — определённо, всё должно быть замечательно. Может, всё-таки на что-то обиделся? Или уснул совершенно случайно, пока ждал? Чонсон стягивает туфли и параллельно представляет чудесную картину, что наверняка предстанет перед его глазами через пару мгновений: Чонвон в домашней пижаме со съехавшей шёлковой лямкой лежит на диване гостиной — нехотя прикрыл глаза и совершенно случайно провалился в самый сладкий — поздний вечерний — сон, слушая любимую музыку на домашней станции. На его слова никто и правда не реагирует, поэтому решив, что Чонвон уснул, и заранее обдумывая, как отнести его в спальню тихо и не разбудив, Чонсон, действуя на автоматизме, моет руки и вытирает их домашним вафельным полотенцем. И когда ноги сами относят его к двери в гостиную, руки, в свою очередь, замирают на галстуке, так и не успев его расслабить, потому что Чонсон замирает — весь, полностью, целиком — все процессы в организме, ровно как и в мозгу, на пару долгих мгновений перестают работать, как нужно. На мягком белом диване гостиной и правда, как ожидалось, лежит Чонвон. Но он не спит — выжидающе смотрит на появившуюся в проёме фигуру и молчит. Так и почему же Чонсон молчит? Потому что его муж, лежа на животе, болтает ногами в воздухе — колокольчики на его ступнях позвякивают в ритм неспешным покачиваниям, ударяясь то о воздух, то о кружево на соседней ноге. Он лежит в чулках. В белых длинных чулках, что заканчиваются в районе бедра ненавязчивым рюшем — лежит на их диване в их гостиной и, очевидно, ждёт Чонсона. — Ты пришёл, — с облегчением выдыхает младший и приподнимается на руках, вставая на четвереньки. Чонсон перестаёт дышать в очередной раз и теряет связь с собственным сознанием, когда Чонвон прогибается в спине, словно кошка, и сладко-сладко потягивается, издавая тонкий звук. Ягодицы прикрывает тонкий слой кружевной ткани — и слово «прикрывает» тут определённо лишнее, потому что тому, что надел на себя Чонвон, прикрывать и прикрывать. Ткань просвечивает всё, что можно, и взору предстаёт молочно-розовая кожа без единого изъяна. Этот чудесный вид отдаёт прямым разрядом в пах, проскакивая все стадии обработки в голове — Чонсон чувствует жар и, несмотря на усталость, желание. — Малыш… что это? — слов явно не хватает, потому что Чонсон не может найти более подходящего вопроса, за что мгновенно себя винит, но в ответ Чонвон лишь смеется и встает на колени, поднимаясь. — Сюрприз для тебя. Тебе не нравится? — упираясь коленями в мягкую обивку белоснежного дивана Чонвон открывает взору полную картину: чулки с рюшем на концах закреплены застежками к кружевному белью на бедрах. Резинка белья расходится в районе пояса: одна веревочка опоясывает таз, а вторая изящно поднимается к его тонкой талии, от взгляда на которую Чонсон не может оторваться — никогда. Он почти упускает из виду, как Чонвон мучает розовую губу меж своих зубок и выжидающе глядит из-под черных ресниц. Невыносимый вид — Чонсон забывает о том, что должен ответить. — Мне?.. Боже, Чонвон… Он, не думая, шагает вперед и протягивает руку, чтобы по-хозяйски уложить её на невероятно узенькую талию и притянуть к себе, но к его огромному удивлению Чонвон не поддается — плавно отскакивает назад и не может сдержать хитрой улыбки. — Не-а, — он игриво поправляет лямку лифа, что вплотную сидит на его плоской груди и точно так же совершенно не оставляет места фантазии: полупрозрачное кружево не прикрывает абсолютно ничего. — Без рук, мистер Пак… Чонсон в удивлении вскидывает брови, — Чонвон никогда не запрещал ему себя касаться, тем более не тогда, когда, очевидно, презентовал себя всего для одних его лишь глаз — но послушно стоит на месте, пожирая своего мужа глазами. — И что же ты собрался делать, котёнок? — с улыбкой в голосе спрашивает Чонсон, которого, в общем-то, довольно тяжело заинтриговать в принципе — но Чонвон с каждым днём себя только превосходит. — Сначала скажи мне, — начинает младший, опускаясь бедрами вниз, и теперь удобно сидит на своих же ногах, слегка покачивая попой из стороны в сторону, — тебе нравится то, что ты видишь? — Чонвон-а, я очень и очень устал сегодня на работе, — произносит Чонсон, наблюдая за тем, как в глазах мужа на мгновение гаснет огонёк, и поэтому сразу же продолжает, — но то, что я вижу перед собой, любого поднимёт из мертвых, — низко говорит старший, бездумно пробегаясь глазами по молочному телу, изящным изгибам и пережатым бельем маленьким складкам кожи в самых интересных местах — резинка трусов прячется в изгибе его упругих бёдер, и если Чонсон не прекратит думать прямо сейчас, то грозится сдать своё возбуждение с потрохами — самым очевидным способом. — Так что да, мне очень… — он тянется рукой к собственному галстуку, чтобы стало хоть на чуточку легче дышать, — очень нравится, Чонвон. Ты не представляешь, насколько. У меня что, сегодня день рождения? Улыбка снова расцветает на лице младшего, когда он слышит то, чего добивался — бесконечную из уст своего любимого похвалу и комплименты-комплименты-комплименты. — Тогда… Чонвон тянется аккуратными пальчиками в левую чашечку на лифе и достает не замеченную старшим ранее ленту — чуть более плотное кружево переплетается в красивые узоры, и ткань нежно оборачивается вокруг пальцев и запястья Чонвона, идеально подчеркивая цвет его молочной кожи, пока он легко крутит ленту в руках. — Тогда мне нужно, чтобы вы, мистер Пак, мне посодействовали, — он кидает хитрый взгляд из полуопущенных век, но при этом слегка ёрзает на месте, очевидно нервничая. Чонсон сдерживает нежную улыбку, притворяясь задумчивым — его муж раньше никогда не воспринимал ролевые игры всерьёз. Имея устраивающую их обоих сексуальную жизнь, Чонвон и Чонсон никогда особо не выходили за рамки привычного для обоих секса — и такой перформанс, конечно, только восхищает старшего, но, в первую очередь, очевидно пугает Чонвона, который ранее на себя подобную роль не примерял. — Для тебя — что угодно. Чонвон сжимает губы и прикрывает глаза, пытаясь сдержать смех. — Тихо. Подыграй мне. — Ты полицейский? — удивлённо спрашивает Чонсон, подходя ближе к кровати, и демонстративно протягивает Чонвону свои запястья. — Я… не придумал, хён, — он на секунду останавливается и закатывает глаза. — Просто слушай то, что я говорю. — Отлично, потому что если бы ты был полицейским и работал с людьми в таком наряде, в котором сейчас арестовываешь меня, Чонвон… — старший ведёт головой в сторону, оглядывая мужа ещё раз, — скажем просто: работать я бы тебя не отпустил, солнце, — он поднимает запястья, которые Чонвон еще не успел завязать слишком туго, и пальцами оглаживает нежную розовую щеку младшего — он, в свою очередь, потирается щекой о пальцы в ответ и внезапно кусает один из них. — Почему это? — звуча забавно из-за пальца во рту, проговаривает Чонвон, прикидываясь невинным — пока в то же самое время оборачивает горячие губы вокруг фаланги. От картины перед глазами наружу рвётся низкий стон, потому что ощущения непередаваемые — и он не сдерживается, когда младший облизывает подушечку пальца языком, глядя вверх большими, темными глазами — зрачки расширены, и в них, несмотря на смущение, горит огонь. — Серьёзно, Чонвон? — старший усмехается, проталкивая палец чуть глубже. — Я бы сошёл с ума от одной мысли о том, что тебя в таком наряде увидит кто-то кроме меня, — в ответ на это младший прикрывает глаза, продолжая посасывать фалангу пальца. Он всё ещё стоит на коленях на диване, а Чонсон, стоя на ногах, возвышается над его хрупкой фигурой — и вид отсюда открывается, надо сказать, невероятный. Чонсон вытаскивает влажный от слюны палец и проводит им по губам: от самого уголка вверх, к арке купидона, очерчивая совершенно симметричные, идеальные линии. — Ты не представляешь, какой ты безупречный. Не имеешь понятия, насколько ты красив, Чонвон… Он перехватывает запястья старшего и легко уводит его ладони от своего лица. — Вы не хотите слушаться меня, мистер Пак. Значит, мне придётся предпринять меры, — с этими словами Чонвон разворачивает старшего и складывает его руки за спиной — прилагать усилия не приходится, потому что Чонсон, всё ещё донельзя удивлённый смелостью своего мужа, повинуется беспрекословно, пока тонкой лентой Чонвон связывает его запястья. И выбраться? легко. Не составит никакого труда. Но чувствовать власть Чонвона над собой, даже в таких условиях, — непередаваемое ощущение. Чонсон ощущает себя неуместно (хотя казалось бы) возбуждённым лишь из-за такого пустяка (совсем не пустяка), и волнение неумолимо отдает в пах, кружа голову с новой силой. Чонвон поворачивает его обратно и легонько подталкивает так, чтобы старший сел на широкий диван лицом к нему. Чонсон подчиняется. Слушается. — И что же мне делать? — То, что я скажу. Чонвон садится напротив, и старший мысленно благодарит самого себя из прошлого за то, что выбрал диван пошире — своего рода вклад в будущее, пусть и полностью вслепую. Растущий в штанах стояк только усугубляется, когда Чонвон отползает подальше и слегка откидывается на подлокотник, расставляя ноги. — Знаешь, Чонсон-а, — начинает Чонвон, играючи сводя и разводя колени, — ты ведь задержался на целых два часа, — он тянет носки вверх, и взору Чонсона предстают его ступни — на каждой ноге виднеется рисунок кошачьих лапок: четыре розовых маленьких подушечки и одна большая. У Чонсона сбивается ритм дыхания. — И я ждал тебя и ждал… — Котёнок, — Чонсон выбирает прозвище не случайно и с трудом отрывает свой взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я же сказал, чтобы ты меня не ждал. — Но мне было страшно ложиться спать одному… Не разводя коленей, Чонвон просовывает тонкую ладонь между бедер и еле касаясь кладет ладонь поверх трусиков. Чонсон шумно глотает и внимает каждому действию и слову, что жутко разнятся в его голове, друг другу совсем не соответствуют. Младший проводит средним пальцем вдоль — вниз и чуть медленнее вверх, не отрывая взгляда от лица мужа. — А ждать было очень скучно… целых два часа, представляешь? — он дует губы и обиженно хмурит бровки. — Малыш… — Я ничего не мог с собой поделать, хён — представлял, сколько всего мы бы успели сделать за эти два часа, если бы были вместе… — палец продолжает двигаться вдоль половых губ — и всё видно настолько отчётливо, что если бы ткани белья не было, разницы бы это не сыграло. Чонвон, наконец, разводит колени и, оставляя палец на клиторе, начинает выводить чуть более уверенные — теперь с явной целью — круги. — И я лежал в спальне так же как сейчас, здесь, — он прогибается в пояснице, уводя таз назад, отводит взгляд от Чонсона, фокусируясь на своей же руке между ног, и явно наслаждается собой. Картина посылает электрические разряды по всему телу, что тут же немеет. Это его рука должна быть сейчас там; это Чонсон должен ласкать своего мужа, а не оставаться в стороне. В брюках становится теснее с каждой проходящей минутой — без какой-либо стимуляции. Чонсон сходит с ума от одного лишь вида. — Думал о твоих сильных руках… на своём теле… Дыхание Чонвона становится тяжелее — слышно даже с расстояния, на котором сидит Чонсон, и хрупкая рука младшего подлетает к груди, нежно, еле ощутимо, касаясь одной лишь подушечкой пальца, выводит круги сквозь тонкую ткань. Чонвон закрывает глаза и закусывает губу в наслаждении. — Мы легко можем всё это осуществить, Чонвон-а, — пробует Чонсон, приподнимаясь из своего положения, и пытается приблизиться, на что получает очевидный отказ — снова. Ступня упирается в его крепкое бедро, нежно, но упорно толкая назад — Чонвон велит сидеть на месте. Чонсон слушается. — Но потом я задумался… ведь если я устал ждать тебя с работы, сидя дома и ничего не делая, то как, наверное, устал ты, хён… — Чонвон делает наигранно жалобное выражение лица, но Чонсон больше не может фокусироваться на нём, потому что нога, что до этого уверенно упиралась в его бедро, скользит выше. Натянутая на пахе ткань отъезжает чуть в сторону ещё до того, как Чонвон касается члена ногой — терпеть невозможно. Чонсон не то чтобы верующий человек, но вместе с матами с его уст срываются мольбы всем богам, пусть и от такого наваждения, как его муж перед ним сейчас — спасения нет. — Черт, блять, боже, Чонвон-а, — вместе с тяжёлым выдохом ругается Чонсон, протягивая последнюю гласную. Перевязанные в запястьях руки по-прежнему покоятся за спиной, и он сидит в довольно расслабленной позе — если бы не издевательства Чонвона, из-за которых всё тело напрягается и вспыхивает, словно зажжённая спичка. — Я знаю, знаю, — с наигранным сожалением произносит Чонвон и двигает ступню выше, но не касается там, где Чонсон сейчас отчаянно бы желал, — ты очень устал, хён. И знаешь, что я решил? — Добить меня, солнышко? Чонсон шутит без доли юмора в голосе, потому что говорить, когда твой муж касается себя у тебя на глазах и одновременно практически стимулирует тебя через ткань брюк — задача не из лёгких. — Ммм, нет, — улыбается младший, чуть склоняя голову. — Я решил, что сегодня сделаю всё сам. Чонвон перестает мучить ни в чем не повинного и сдаётся, ногой — лапкой — касаясь возбуждённого члена через штаны. Чонсон резко втягивает воздух сквозь сжатые зубы и расправляет плечи, приподнимаясь. Не наблюдать за тем, как его ступня, подрагивая на весу, легонько опускается, чтобы провести по длине, насколько это возможно — преступление. Чонвон скручивает пальцы в носочках, пытаясь обхватить ствол, но получается с трудом — он двигается, как может, снимая нарастающее напряжение, и Чонсон благодарен, конечно, безмерно. Но хуже становится, когда Чонвон снова подаёт голос и обращает внимание на себя. — Всё-всё. Сам, — по-прежнему выводя круги тонким пальчиком в районе клитора через бельё, Чонвон чуть приподнимает палец — от ткани к подушечке тянется еле видимая с такого расстояния ниточка естественной смазки — Чонвон намок через ткань белья, и, пусть это совершенно обычное явление, сама мысль об этом почему-то посылает дрожь по всему телу. Член дергается под ногой Чонвона, и он улыбается, чувствуя движение даже сквозь слои одежды между ними. — А папочке лишь нужно будет расслабиться, — он отодвигает мокрую ткань белья в сторону, обнажая себя — полностью, напоказ — и Чонсон сходит с ума в миллиардный раз за день, когда одновременно с этим с его губ слетает это прозвище. — Я избавлю тебя от стресса. Чонвон розовый и, чёрт того дери, гладкий — он готовился специально, возможно, провёл целый день, поливал свое идеальное тело бесчисленными лосьонами и кремами, только чтобы в конечном итоге всё привело их к этому моменту. Но Чонсон не может даже потрогать или почувствовать его кожу под подушечками своих пальцев, не говоря уж о чём-то большем. Этого не видно наверняка, но он знает, что чуть блестящие от смазки половые губы горячие, а головка клитора припухла от возбуждения. Он старается контролировать дыхание изо всех сил, не сдавать себя чересчур очевидно, но с треском проваливается, когда Чонвон, свободной рукой придерживая трусики, раздвигает губы одним лишь средним пальцем другой руки и достигает самого входа — собирает влагу, кружа подушечкой, и возвращается к клитору, крупно вздрагивая. Тело пробивает мурашками, и он потягивается в предвкушении, ощутимо проезжаясь по члену Чонсона лапкой. — Чонвон, пожалуйста… — Мм? За эти несколько минут Чонвон уверенно принял роль — он больше не сомневается, видя, как беспрекословно подчиняется старший, и как легко его ведёт от простейших манипуляций Чонвона. Подпитываемый активной отдачей в виде очевидного стояка и искусанных губ, расширенных зрачков и тихого скулежа время от времени, Чонвон двигается смелее. Он возвращает ткань на место и придвигается чуть ближе, беря опору на руки, и сгибает ноги в коленях, чтобы обхватить возбужденный член Чонсона обеими ступнями. Снова виднеются розовые подушечки кошачьих лапок. Чонсон обнаруживает у себя новый, неизведанный ранее фетиш. — Тебе бы понравилось, если бы я надел ушки, Чонсон-а? — замечая реакцию старшего, спрашивает Чонвон. — Может, в следующий раз ты купишь мне ошейник? С колокольчиком? — Чонвон поднимает ножку в воздух и специально звенит колокольчиком на лодыжке. Чонсон не теряет возможности наклониться к его ноге и потереться о лапку щекой. — Ошейник — только с моим именем, выгравированным на медальоне, Чонвон-а, — Чонсон задерживается губами на аккуратной стопе, не отрывая взгляда от лица своего мужа. — Чтобы все знали, что ты мой. Только мой. В ответ Чонвон молчит, но нетерпеливо закусывает губу и решает что-то в голове, про себя. В следующую секунду тепло его тела пропадает, он встает на колени, белоснежными носочками всё ещё не касаясь пола — хрупкий, мягкий и практически невинный — если бы не диковатый огонь на дне его расширенных зрачков. — Ну же, кошечка, — Чонсон двигает тазом, потираясь о собственные штаны так, будто ему снова восемнадцать, и он, наконец-то теряя девственность, не может сдержать порывы собственного тела под гнётом гормонов. — Сделай что-нибудь. Чонвон недовольно хмурит широкие бровки: — А волшебное слово? — Пожалуйста. Но он всё равно строит задумчивое лицо и поджимает губки. Чонсон знает, что Чонвон хочет этого не меньше его самого. Знает, как сейчас мокро у него между ног, как из-за этого слегка неприятно и хочется, наконец, коснуться любимого человека; знает, как Чонвон ждал и скучал, как хотел заняться с ним любовью. Но не рассчитывает на то, что Чонвон сдастся первым; повинуется, подыгрывая и получая от этого невообразимое удовольствие. — Чонвон-а, пожалуйста, — последний слог изящно и звучно скатывается в скулёж, которого Чонсон сам от себя не ожидал, но принял с достоинством. — Пожалуйста, умоляю… сделай уже что-нибудь, котёнок, ты мне нужен… — очередной отчаянный толчок бедрами вникуда, — я хочу кончить от твоих рук, Чонвон-а... умоляю. Мольбы слетают с языка легко, даже чересчур, и в ответ на это Чонвон тяжело выдыхает, развратно уронив челюсть в немом стоне. В мгновение он седлает бедра Чонсона и оказывается сверху, целясь невероятно точно — член потирается аккурат между ног Чонвона, и Чонсон проклинает всё на свете за то, что не может ощутить в полной мере, как там влажно, как горячо. Но ещё больше обидно за то, что он не может провести по кружеву языком, не может ощутить вкус Чонвона у себя во рту. Младший прокатывается бёдрами пару раз вверх-вниз и хватается ладошками за крепкие плечи, удерживая равновесие. Лапки оказываются по обе стороны от бедёр Чонсона — теперь отчетливо видно напечатанные на носках подушечки, и старший время от времени кидает туда случайный взгляд, пока Чонвон занят тем, чтобы запачкать собой его рабочие штаны. — Мне всё ещё нельзя шевелиться, Чонвон-а? — тяжело дыша, спрашивает Чонсон, будучи не в состоянии отвести глаз от того, что происходит сейчас внизу; там, где Чонвон касается его самым развратным способом. Чонвон отрицательно качает головой, но, видимо немного поразмышляв, решает не мучить их обоих и, прокатившись еще одним широким полукругом бедрами, скатывается чуть пониже и тянется к ремню на брюках старшего. — Я только лишь хочу избавить тебя от стресса, от усталости… можно? Чонсон прикрывает глаза и выравнивает дыхание, говоря слишком тихо, практически полушёпотом: — Пожалуйста. Чонвон двигает изящными пальцами в выверенном, неспешном темпе, расстегивая бляшку ремня, и Чонсон изводится под его касаниями, ещё не дошедшими до самого главного. Следом — молния, и вот Чонвон, словно завороженный, приспускает его брюки настолько, насколько возможно в положении сидя, и тянется под резинку трусов. Первое касание каждый божий раз ощущается так, будто Чонсону с небес сыпятся знаки о том, что он выбрал правильного человека — вместе с долгожданным облегчением физически, бескрайней любовью переполняется еще и сердце — Чонсон благодарен, так бесконечно благодарен вселенной за то, что Чонвон его муж; за то, что только они вдвоём могут делить такие моменты уязвимости, только друг другу могут доверять так бесконечно. Чонвон оттягивает резинку боксеров, и Чонсон шипит от новых ощущений — пальцы сжимают у самого основания, и младший не может решить, куда смотреть: на крепко стоящий, налитый член в его ладони или на схмуренное в удовольствии лицо своего мужа. — Ты так напряжен, Чонсон-а… — Интересно, почему же? Чонвон, сцепляя большой и указательный пальцы в замок, проводит от основания до самой головки насухую, и Чонсон крупно дрожит под его внимательным взглядом — все мысли стираются из головы, стоит только ему, наконец, коснуться губами губ в нежном, почти робком поцелуе. Он целует без особого жара, что круто разнится с тем, в какой позе и в какой ситуации они находятся. Чонсон охотно отвечает на поцелуй, гонясь за близостью со своим мужем — Чонвон отклоняется назад, хитро улыбаясь. Чонсон, помня о завязанных за спиной не слишком крепкой лентой руках, тянется вновь, пытается догнать такие сладкие, желанные губы, но бестолку — младший, несмотря на благие намерения, продолжает играть с ним, словно хитрый котёнок с фантиком на ниточке. И Чонсон бы крупно соврал, сказав, что ему это не нравится. Когда Чонвон снова чуть приподнимается на коленях над его бедрами, Чонсон почти теряет рассудок от всего, что происходит дальше: влажное кружево трусиков отодвигается одним уверенным движением — в сторону, и отчего-то то, что Чонвон оставляет бельё на себе, возбуждает ещё больше. Чонсон представляет, что последует, но не может до конца осознать своего счастья и везения.; не может поверить, что всё это время у них обоих были мысли, желания, которые они не осмеливались озвучить — о которых раньше не знал никто. И какая же привилегия — иметь возможность исследовать друг друга так, как не будет позволено больше никому и никогда. И всё с Чонвоном. Младший, всё ещё удерживая вес на коленях, тянется свободной рукой вниз, чтобы аккуратными пальцами собрать влагу со входа — но теперь головкой его члена. Чонсон несдержанно стонет, когда Чонвон касается половых губ и снова, если честно, каждый раз — будто первый. Но младший не спешит: собрав достаточно смазки, снова опускается и, придерживая ткань белья, неспешно покачивается вперёд-назад, потираясь влажной, скользкой от смазки вульвой вдоль члена. Весь воздух уходит из лёгких, когда он глядит точно в глаза и задаёт вопрос: — Чонсон-а, а ты… — Мм? — Может, ты готов, наконец, сделать меня мамочкой? — Чонвон… — предупреждающе произносит Чонсон, держась за последние ниточки утекающего сознания. — Ну что? — излом бровей в совершенно невинном жесте — самое бессердечное, что можно сотворить с без того близким к сердечному приступу Чонсоном. — Разве ты не хотел бы увидеть меня с животиком, м? И знать, что там, — он кладёт руку чуть ниже пупка и поглаживает кожу сквозь переплетения кружева, — твой ребёнок. Твой, Чонсон-а. Только ты способен сделать это со мной. Чонсон неотрывно смотрит в глаза Чонвона и видит бесконечное желание, не понимая больше, издевается он или нет. Но в следующее мгновение все страхи и опасения пропадают, сомнения стираются из воспалённого мозга за пеленой похоти и жажды — жажды быть ближе, жажды иметь его, сделать своим навсегда — Чонвон, направляя влажный в собственной смазке член старшего к своему входу, аккуратно насаживается на него, держась лишь на трясущихся ногах. От неожиданности ситуации и от непривычного для них контроля полностью в руках Чонвона, он начинает слишком резко и жмурится от внезапной жгучей боли — Чонсон почти тянется, чтобы придержать его за бедра и приподнять, начать контролировать процесс, но Чонвон, расслабляя лицо, запрещает. — Не надо, хён. Сиди так. Я сам. — Солнце, пожалуйста... будь аккуратнее. Чонсону могло бы быть хорошо, но только не в той ситуации, когда больно Чонвону. Поэтому они берут ещё минутку перерыва — целуются, медленно, неспеша, чтобы «зализать ранки», избавиться от болезненных ощущений. И Чонвон пробует снова, в этот раз существенно медленнее — аккуратно растягивается вокруг головки и еле слышно скулит, когда терпеть становится легче. Чувство наполненности смывает все неприятные ощущения, когда Чонвон, не торопясь, насаживается почти до конца и пальцами массирует клитор — стимуляция, о которой никогда не забывает Чонсон, и, имей он возможность сейчас касаться любимого, то непременно заменил бы его дрожащие пальцы своими. — Чонсон, какой же т-ты, — Чонвон рвано вбирает воздух сквозь стон, — большой… Когда они набирают темп, Чонсон теряется в ощущениях: Чонвон везде, перед глазами, на его теле, касается хрупкими руками, впивается розовыми ноготочками в плечи и стонет на ухо, целует в щёки, в губы — толкается наугад. Сжимается вокруг него горячими стенками, бесстыдно хлюпает при каждом толчке и скручивает пальцы ног в белоснежных кошачьих чулках. Чонвон, дергаясь от переизбытка чувств, звенит колокольчиками на лодыжках и мяукает — Чонсон готов поклясться, что именно мяукает — или это его сошедший, наконец, с рельс мозг играет над ним злые шутки? И всё, что может Чонсон: целовать в ответ и неотрывно следить за тем, как его муж насаживается, поблескивая от смазки, на его член. Благодарность и бесконечная любовь переполняют каждую клеточку его тела, и пересилить их сейчас способно только жгучее сожаление — о том, что не может дотронуться его, не может огладить молочные бёдра и насадить на себя до упора, поддержать и дать лёгкую передышку. Чонвон откидывается назад, упираясь ладонями в бёдра старшего, и выгибается в изящную дугу. Он продолжает насаживаться, выбивая из них обоих тихие стоны, и Чонсон помогает, как может, слегка подмахивая тазом вверх, встречая его движения, но руки Чонвона дрожат, локти с трудом удерживаются в нужном положении, и ноги всё норовят сдаться. — Солнышко, — задыхаясь, начинает Чонсон, — позволь тебе помочь, ну же… И уставший, запыхавшийся и забывшийся в ощущениях Чонвон сдаётся без боя: поднимается в положение сидя, расслабляет ноги и полностью садится на член — внезапность ощущений вырывает вымученный стон, и он обмякает, повисая на шее Чонсона. Руки крадутся к запястьям, и он тянет за ленточку, что легко поддается и освобождает старшего из лишь вполовину правдоподобного плена. Чонсон, не теряя времени, оборачивает руки вокруг Чонвона и прижимает его подрагивающее от возбуждения тело к себе. Потом ладони блуждают: спина, лямки лифа; спускаются ниже, по позвоночнику до копчика, сжимают ягодицы, оглаживая нежную кожу, и перемещаются на бёдра. Когда Чонвон, исходясь от отсутствия стимуляции, начинает сам подмахивать бедрами вновь, Чонсон понимает всё без слов: всё ещё прижимая его к себе в кольце из рук, старший приподнимает его над собой и опускает — аккуратно, размеренно, тяжело дыша и касаясь влажными губами разгоряченной кожи на ключицах Чонвона — сладкой, липкой, самой родной. — Хён… — Чонвон стонет, откинув голову назад — предоставив старшему всего себя напоказ. — Хё-е-ен, я хочу… хочу кончить… пожалуйста… Всё происходит, как в тумане. Роли сменились, сделали оборот на сто восемьдесят, но даже сейчас, отчего-то, главная задача Чонсона — повиноваться своему мужу. И так, на самом деле, во всём. Чонвон — его приоритет, будь то бытовые дела, работа или секс. Всё в мире имеет смысл, только если существует Чонвон. — Моя малышка, боже, — Чонсон поднимает голову и оглядывает младшего с такого положения, насколько это возможно: по нежной шее стекают капельки пота, челюсть напряжена, а кадык двигается в неровном ритме. Рука протискивается между их телами, и Чонсон, наконец, ласкает его клитор. Малейшее прикосновение лишь подушечкой пальца — и Чонвон, выгибаясь, громко хнычет и просит о большем. — Как же я тебя люблю, Чонвон-а… — Ну так кончи в меня, хён. Сделай своим…— Чонвон опускает затуманенный взгляд, чуть нависая над Чонсоном, и глядит ровно в глаза. Секунда — его губы уже у уха, обжигают горячим сбитым дыханием, когда, всё ещё покачиваясь на члене, он шепчет: — Шучу, папочка… ты ведь знаешь, что я на таблетках, да? Чонсон задумывается. — Мне кажется, тебе стоит перестать их пить, котёнок, — отстраняясь, произносит старший, чувствуя приближающийся оргазм. Толчки нарастают, в такую минуту не хочется думать ни о чём больше, кроме самого главного, но та самая картинка перед глазами не хочет отпускать его сознание, именно она и приближает его к точке невозврата. — Всё, о чём я теперь буду думать, Чонвон-а, это то, как чудесно было бы сделать тебя мамочкой. Чонвон внезапно сжимается вокруг члена Чонсона и дергается — пальцы Чонсона теряют контакт с его клитором, когда он шипит и упирается лбом в плоскую грудь. — Видеть тебя с большим животом, — замученно говорит Чонсон, не поднимая головы. — Знать, что там, — он толкается вверх специально медленно и с целью, поднимая голову и пытаясь поймать его взгляд, — из моего семени растёт наш общий ребёнок, Чонвон-а… ты бы этого хотел? Вынашивать моего ребенка? Стать мне не мужем, а женой? Заботливой, самой лучшей мамочкой... От стыда Чонвон зарывается лицом в шею старшему и, обнимая его, наращивает темп, пока Чонсон продолжает ласкать его пальцами, пытаясь угнаться. Они оба забываются в ощущении, дышат друг другом и не думают больше ни о чём. Между телами — ни миллиметра, потому что так правильно, так они привыкли быть друг с другом, так — лучше всех. Чонвон протяжно мяукает на ушко и напрягается всем телом: ногти скребут по спине, руки притягивают так близко к себе, насколько возможно, и контраст, который они создают практически нагим Чонвоном и полностью одетым Чонсоном, сводит с ума. Старший чувствует напряжение в своем теле и под аккомпанемент из неразборчивого скулежа своего имени с тут и там проскальзывающим «папочка» Чонсон толкается вверх в последний раз — мышцы пресса сокращаются, и, входя в Чонвона так глубоко, как только возможно, он замирает, издавая низкий стон на выдохе. Член дергается, изливаясь внутри Чонвона, наполняя его до краёв. Чувствуя горячую сперму внутри себя, Чонвон сжимается, переставая контролироватаь тело: впивается коготочками в спину Чонсона, хнычет, содрогаясь всем телом, и стенки сжимают член внутри чересчур крепко, пока Чонсон продолжает ласкать клитор мужа сквозь сокрушающий оргазм, выбивая из него новые и новые стоны. Вторая рука подлетает, чтобы широкой ладонью обхватить его за талию, заземлить, успокоить. Момент становится своего рода сакральным актом, ведь Чонвон в его руках — ангел во плоти, он не может быть существом земным — не может быть чем-то, что даровано простому смертному безвозмездно, Чонсон убеждается в этом в который раз; он — его благословение, когда, словно котёнок, обнимает старшего, приникая почти всем телом, и тихонько хнычет на ухо, кусается от безысходности и сразу же зализывает следы своих зубов. Они наслаждаются присутствием друг друга еще пару минут, держатся друг за друга и молчат, слушая лишь дыхание, которое постепенно восстанавливается. Чонвон, повиснув на его плече, устало и неспеша выводит пальчиками узоры прямо поверх свежих царапин, что сам же и оставил — Чонсон готов поспорить, что он, упираясь щечкой в плечо старшего, неосознанно дует губы и еле держит глаза открытыми. Старший целует остывающую солоноватую кожу его шеи, гладит мягкие бока и спинку, когда вдруг раздаётся совсем тихое и сонное: — Хён? — Да, малыш? — У меня ноги затекли. Чонсон усмехается, но слушается: отстраняется и даёт Чонвону пространство. Он выглядит эфемерно, магически, когда вымученный и уставший, поблескивая бледной кожей в теплом свете ламп гостиной, встает с его члена и шипит от неприятных ощущений, придерживая рукой за основание. Приподнимается на коленях и, не церемонясь, дает семени вытечь из себя прямо на офисные брюки Чонсона — и Чонсон, честно, в шаге от того, чтобы начать твердеть от увиденного вновь. Аккуратные пальчики поправляют бельё, и трусики ловят пару белёсых капель на кружева, вставая на место — Чонвон поднимается на дрожащих ногах и тянет старшего за собой, в ванную. Прощаться с бельём, наблюдая за тем, как Чонвон снимает его со своего раскрасневшегося тела, — обидно; глаза не наелись, руки — того боле. Хотелось бы вдоволь изучить все его изгибы в еле ощутимом кружеве под подушечками пальцев, губами — касаться, касаться, касаться. Но Чонвон, ощутив на себе тяжелый и долгий взгляд, обещает, что обязательно повторит это. От предвкушения лёгким головокружением тянет затылок. — Чонвон-а, — зовёт Чонсон, когда, стоя в душе под струями горячей воды и обнимая Чонвона сзади, задумывается о своих же словах, произнесённых ранее. Чонвон смывает с них обоих пену, не сильно стараясь, и вопросительно мычит. — А если серьёзно… может, запишемся на приём к гинекологу? Чонвон замирает. — Что? — он поворачивается через плечо, пытаясь заглянуть в глаза старшему. — Зачем? — Чтобы ты перестал… пить противозачаточные, — от волнения сковывает все мышцы в теле, но Чонсон всё равно находит в себе силы и смелость отстраниться от мужа и заглянуть в его яркие глаза, что сейчас расширяются в изумлении и ищут ответов на ещё не заданные вопросы в лице старшего. — Я бы очень хотел стать отцом твоего ребёнка, — рука, покоящаяся на талии, опускается — ненавязчиво останавливается на животе, чуть ниже пупка, — а ты?