с первой улыбки

      Эстебан заметил его сразу — мальчишку с прямой спиной и растрепанной челкой.              Ричард Окделл.              Тогда он этого еще не знал, просто встретился с ним глазами. Взгляда незнакомец не прятал, был даже каким-то приятным. Он показался Эстебану… нормальным. Может быть, даже интересным. Ему захотелось ответить этому взгляду искренностью, и он ответил — улыбнулся едва заметно, приветливо кивнул.              Жест вышел не сколько приветствием или признанием, скорее — возможностью. Легкое движение, почти формальность, но с каким-то теплом внутри, на грани симпатии и интереса, едва различимых при первой встрече.              Эстебан не знал, кто это. Просто человек, с которым, вероятно, можно будет иметь дело, может, они даже станут товарищами по оружию или однажды будут защищать плечом к плечу Талиг.              И этот кивок между ними мог бы стать началом.              Мог бы, если бы отец не наклонился к Эстебану в ту же секунду.              — Это он и есть, — сказал отец негромко, голос его был напряженным. — Ричард Окделл. Ему тут не место.              И этого хватило.              Слова будто вышибли воздух из эстебановой груди. Ничего не произошло внешне, но внутри все сразу сделалось очень понятным и холодным.              Окделл, и все, что к нему прилагалось. Фамилия, от которой сразу менялся тон разговора.              Теперь Эстебан знал его в лицо, и то, что мгновение назад было возможностью, стало ошибкой. Глупой, наивной, почти обидной в своей простоте.              Он не отреагировал почти, лишь убрал с лица улыбку и молча смотрел, как Окделл отводит взгляд, как спешивается, не заметив перемены, как проходит мимо — не с гордостью, но и не с покорностью, будто имел полное право здесь находиться.              Теперь Эстебану в глаза бросилось все — и прическа без излишнего лоска, и потертые сапоги, и явно изношенный плащ будущего однокорытника.              Сына изменника.              Так его называли всегда. Говорили: Эгмонт Окделл предал, пошел против короны, против порядка, против самого духа Талига. Говорили, что у таких, как он, не должно быть потомков. Что память об их доме — грязь, которую нужно смыть кровью. А теперь он стоял здесь, на пороге Лаик, с прямой спиной и открытым взглядом. Это было… неправильно, против всего, что внушали Эстебану с юности.              Эстебан смотрел ему в спину весь первый день. Потом второй. Потом всю первую неделю.              Иногда ловил себя на мысли, что следит за ним слишком пристально. Он знал, как Ричард ходит. Как держит шпагу. С кем дружит. Как хмурится, когда не согласен с учителем, и как улыбается, когда Арно Савиньяк — простите, унар Арно! — говорит глупости. Он замечал все это и ненавидел себя за то, что замечает.              Первые дни в Лаик прошли в напряженной сумятице: утренние построения, присяги, нудные наставления, муштра, неотличимые лица, сырой воздух, вечно холодные стены. Все происходило слишком быстро, чтобы успеть осознать, и все равно, Эстебан находил в себе силы замечать — нет, не специально, просто рефлексом — где в строю стоит Окделл.              Иногда, наблюдая со стороны, Эстебан чувствовал, как внутри все сжимается — странно, незнакомо.              Он пытался придумать, чем именно Ричард должен ему не нравиться, кроме происхождения. Но все, что находилось, было… ничем. Он не был высокомерным, не пытался выслужиться, не кичился фамилией — впрочем, это было бы сложно, учитывая, как ее полоскали при каждом удобном случае.              Иногда Эстебан думал, что хочет подойти к нему и спросить в лоб, прямо: «Как тебе живется с этим именем?».              Или: «Ты правда веришь, что все было бы лучше, если бы восстание было успешным?».              Или даже: «Ты когда-нибудь жалеешь, что тебя с семьей помиловали?».              Каждый раз, когда взгляд Эстебана случайно встречался с его, внутри поднималось что-то горячее, темное, распирающее. И вместе с этим — желание, спрятанное так глубоко, что не сразу осознается. Желание что-то разрушить, чтобы вывести его из равновесия, разломать эту надорскую сдержанность, вытянуть наружу чувства, эмоции, слабости. Увидеть, как юный Повелитель Скал покроется трещинами и распадется на куски.              Он не знал, как справиться с этими мыслями. Они были липкими, тяжелыми, мешали спать и сосредоточиться на тренировках.              Но всякий раз, когда делал шаг в его сторону, голос отца вставал в памяти, как гвоздь в грудной клетке, впивающийся в душу: «Сын изменника».              Он замирал. Оборачивался. Отходил.              А потом приходили другие желания.              Были вечера, когда они возвращались после упражнений, усталые, покрытые потом, с синяками на запястьях и гудящей болью в плечах. Окделл вел себя как обычно спокойно, но в этом спокойствии было что-то, что сводило Эстебана с ума.              Тогда хотелось бросить шпагу, пересечь расстояние между ними и просто прижать этого несносного Окделла куда-нибудь. Без слов вдавить в стену, поймать его рот своими губами, почувствовать дыхание. Выбить из него эту внутреннюю стойкость.              Он не мог рассказать об этом никому. Даже себе не мог признаться по-настоящему, придумывал оправдания: злость, зависть, раздражение. Но внутри знал, что правда глубже, страшнее — с той первой улыбки во дворе загона Эстебан захотел стать к Окделлу ближе.              И иногда — достаточно часто — Эстебану хотелось, чтобы Ричард просто исчез. Чтобы его не было, чтобы не было этих мучительных взглядов, невысказанных слов, болезненного влечения, которое жгло изнутри.              Был один вечер, особенно тяжелый для стойкости духа Эстебана.              Ричард сидел у общего очага с Арно и этими неотесанными Катершванцами. Они рассказывали какие-то байки — про учителей, про свои дома. Все смеялись, даже он. Голос его был негромким, но живым. Он улыбался редко по-настоящему, и в такие моменты в нем не было ничего от проклятого имени. Он был просто мальчишкой, почти таким же, как если бы был сыном любого другого отца.              Эстебан смотрел издали, не поворачивая головы, не позволяя себе слишком долго задерживать взгляд, но видя все — движения, голоса, смех, легкость, с которой тот держался среди прочих, будто все вокруг было его по праву. А внутри — пустота, ровная, обескровленная, как комната, из которой вынесли мебель, но оставили эхо. Там звучали чужие разговоры, чужая свобода, чужое «можно», которое ему не полагалось.              И тогда ему на миг подумалось: если бы все сложилось иначе — не в другом мире, нет, просто на полшага в сторону — возможно, он бы подошел. Возможно, они бы…              Нет, не друзья. Не совсем. Что-то ближе. Что-то особеннее.              Но в этот момент Эстебан возненавидел фамилию Окделл еще сильнее.              Они остались вдвоём. Остальные давно ушли, оставив после себя запах мокрой ткани, сырого металла и тяжелого дыхания, которое еще не рассеялось. Шпаги на стойке были брошены криво, угол зала проваливался в тень, а воздух будто стал гуще.              Ричард молчал, как обычно. Сосредоточенно вытирал клинок, потом второй. Работал руками точно, спокойно, будто не чувствовал взгляда Эстебана.              Эстебан стоял рядом, делал то же самое, но каждый его жест был чуть резче. Он ждал, что тот хоть как-то отреагирует — на присутствие, на молчание, на напряжение, которое между ними было натянуто, как струна.              — Удивительно, — сказал Эстебан наконец. — Как ты здесь ещё держишься. На месте менторов я бы назвал тебя непригодным.              Ричард не отозвался. Руки продолжили работать, но Эстебан не без удовольствия отметил, как пальцы Окделла на тряпке сжались сильнее.              — Сколько еще ты будешь притворяться, что ты такой же, как мы?              На этом Ричард поднял взгляд.              — Если ты хочешь, чтобы я тебя ударил, — сказал он тихо, — просто скажи.              Эстебан улыбнулся и выдохнул:              — Рискни, сын предателя.              Ричард ударил первым — резко, точно по скуле, с таким хрустом, что у Эстебана на секунду закололо в висках. Все стало настоящим: резкая боль в щеке, мгновенный вкус меди на языке, горячее, липкое, растекающееся по лицу. Мир сузился до этого вкуса, удара и тела напротив.              Эстебан не отшатнулся, не ответил, не произнёс ни слова. Он просто схватил его за куртку, одним резким движением дернул к себе, второй рывок — и Ричард ударился спиной о шкаф с медицинскими склянками, стоявший в зале на случай травм во время тренировок. Стекло дрогнуло в раме, затряслось, но не разбилось.              Эстебан не дал ему времени восстановить равновесие: в следующую секунду он поцеловал его. Сорвано, мстительно. Он вдавился в него всем телом, губами нашел его губы. Его рука сжала ворот на груди Ричарда, дыхание сбилось. В этом поцелуе не было ни ласки, ни желания утешить — только злость, сжатая в движение губ и судорожно сжатых пальцев.              Ричард сначала напрягся, как от удара, но потом, почти сразу, как будто кто-то выключил сопротивление, он обмяк, позволил. Не ответил, не поцеловал в ответ — просто стоял, отдаваясь этому молчаливому, грубому, бессмысленному прикосновению. И в этой пассивной, тихой отдаче было что-то такое, чего Эстебан не мог вынести. Не сопротивление, а его отсутствие. Не согласие, а безразличие. В этом не было поражения, но и победы тоже не было.              Ричард оттолкнул его резко, почти без усилия, но с той паникой, что просыпается не от боли, а от осознания произошедшего. Он не закричал, не взглянул даже и не сказал ни слова. Вырвался, отпрянул, и в этом движении было что-то невыносимо ясное: не страх, а отвращение. Он почти побежал, не оглядываясь, и исчез за дверью.              Эстебан остался один.              Стоял, не двигаясь, с онемевшими руками и горящей щекой. Губы были разбиты тоже, кровь стекала к подбородку, грудь сжималась от того, что дыхание всё ещё никак не успокаивалось. Он вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на след крови и подумал спокойно, без напряжения, без жалости к себе: он его ненавидит.              Ненавидит за то, что ударил. За то, что дал к себе подойти. За то, что оказался ближе, чем должен был. За то, что поддался. За то, что потом убежал.              И за то, что теперь, после всего, Эстебану хочется снова испытать это ощущение.              Испытать его именно с ним.