мне кажется, я тебя ненавижу

в этой комнате только похоть и сигаретный дым — ване кажется, что он сейчас умрет, упадет в бездну и никто его не найдет. злобин уже считает себя слабым человеком, потому что не может все это прекратить. он жалеет, что когда-то они вообще заговорили, но не может унять дрожь по телу, когда строгий и властный взгляд вновь окидывает его с ног до головы. любили друг друга только после достигнутого оргазма. спали вместе только после шота водки. ваня в тупую пялится в потолок, чувствуя, как начинают жечь новые засосы и метки на его теле, как болит горло от крепкой хватки широкой ладони на ней, как плачет душа. не понимает, что чувствует. не понимает себя, когда вновь позволяет жене перейти порог его квартиры. у жени все по одной схеме – прийти с бутылкой водки или виски в руках, быстро проходя в спальню, пока ваня с кухни достает два бокала. играть только так, как он хочет. только так, как он чувствует — все остальное неважно. по крайней мере, не до этого. был бы он на месте злобина, то подумал бы миллион раз, прежде чем оставаться таким бессильным. а потом — пелена. либо мозг вани плотно блокирует травмирующие события. он всегда хочет вымолвить из себя тихое «жень, нет, пожалуйста», пока его в кровать вжимают, сдирая ненужную, по мнению жени, одежду, но что-то идет не так и с губ срывается лишь жалкий стон. он всегда хочет прижаться ближе к телу напротив, пока женя двигается внутри, однако забывает про связанные руки. он хочет говорить про любовь, не получая за это сильную пощечину. и слезы на своем лице чувствовать не хочется. — жень, я не могу так больше, — начинает тихо, голову поворачивая в сторону бокова. а ему ничего. курит одну за другой, — либо дай мне точно знать, что между нами, либо больше не приходи, — начиналось красиво – с нежности, с признаний, с откровений на кухне. только непонятно, как был упущен момент, когда все сошлось только на постели. — ты сам потом умоляешь меня прийти, — да, было. и не один раз. только хотелось совсем не секса, не алкоголя, а чистого понимания и тепла. потому что когда боков быстро растягивает его, несмотря на все сорванные крики — злобину до ужаса холодно. они друг другу не обязаны, но чувство грязи распирает его. смыть это невозможно, сколько не обжигай кожу кипятком, не оставляй на ней колкие порезы. — но ты хочешь только одного. а я хотел быть с тобой, — касаться его сейчас боится, потому что вновь спугнет и останется один до утра, пожирая себя мыслями о самом ужасном, неприятном, убийственном. хуже происходящего только одиночество. как раньше не будет, а женя просто втаптывает в грязь все, что когда-то считалось святым, — да и сейчас хочу. — вань, — женя смеется даже, давится затяжкой, — че ты как баба? может к тебе еще с букетом цветов прийти? сопливую драму обеспечить? — конечно, было ожидаемо, что для жени вся эта тема с конфетным периодом далека, но то, что он последним мудаком окажется — не догадаешься. — а ты в руках что-то кроме бутылки водки по пути ко мне держал? — злобин уже даже не знает, почему приходят именно к нему. боков же может спокойно снять себе какую-то девчонку на ночь, после кинув ей под нос пару купюр. наверное, ему просто хочется поиздеваться над ваней. ему хочется вновь видеть этот беспомощный взгляд, пока он связывает руки вани ремнем, не беспокоясь, больно ли вообще ему. ему хочется оставлять на теле как можно больше своих следов, представляя, с каким отвращением ваня смотрит на себя в зеркало потом. на работе как-то случайно застал картину того, как ваня бесконечно ворот водолазки поправляет, выдыхая тяжело — крышу снесло. одно удовольствие. непонятно, как злобин так провинился в прошлой жизни, раз в этой влюбился в бокова. шея, поцелуи, боль. давай закончим то, что начали? — не еби мозги, — выплевывает женя, потирая собственные глаза. ему бы только ваню заткнуть и все чудесно будет. о чем он вообще говорит? какая нахуй романтика, если слишком сильно заебался? глупый совсем спектакль, в котором они и актеры и зрители. по ситуации. злобин всегда хотел как-то оправдать любимого, однако все размышления приводили к одной мысли, что так надо. а он ведь перед женей всегда стоит, вопреки всем принципам, держит себя в руках, пытаясь не упасть. он так зависим и привязан, позволяя делать с собой все, лишь бы был повод на часик задержаться. когда-то он сожрет последний патрон, думая о жене. но он безоружен, надеясь, что женя с ним хоть что-то, да чувствует. любовь — сильнейшее оружее. это и болезнь, ведь женя — его диагноз, тень. — тебе всегда что-то не нравится, всегда ноешь. смотреть противно. шо ж ты, ванечка, тогда прогибаешься, как миленький? врешь самому себе постоянно, что ненавидишь меня? — боков смотрит на ваню в ответ наконец, однако в этом взгляде младший видит лезвия, которые вонзаются в его спину. даже так чудится нежность, — тебе либо сил не хватает послать меня, либо тебя все устраивает. — ты меня разрушаешь, а я тебе разрешаю, — губу закусывает – ему кажется, что в этот момент он может высказать все, что так долго копилось, все, что он крыл в себе. все самые странные мысли и сюжеты перед сном, из разряда «нужно было так ему ответить». он всегда провожал женю взглядом, пока тот вылетал из подъезда, краем глаза замечая на лавочках искренне влюбленных пар – завидовал. завидовал, что кто-то может так сидеть, молчать, ведь все равно вместе комфортно. — начинается, — женя глаза закатывает, вставая с кровати, начиная медленно одеваться. ваня голову опускает виновато, хочется за руку схватить, сказать, что все это шутка, что боков может его взять снова прямо сейчас, грубо, несдержанно, так, как он хочет, лишь бы остался, однако сердце начинает стучать быстрее, намекая на предстоящую волну паники, — прекратишь истерить – позвонишь. приеду и вытрахаю из тебя эти мысли до конца. ничего нового.