Любовь в прямом эфире

Дом ещё был сонным, занавески дрожали от утреннего ветерка, а где-то за окном петух до сих пор старался исполнять свою оперную карьеру. Тэхён спустился по лестнице, волоча ноги, будто они были налиты свинцом. Волосы торчали в разные стороны, лицо… опухшее, красные глаза, мешки под ними, как у человека, который видел слишком много в жизни, особенно в последние двенадцать часов. Он молча вошёл на кухню. — ААА! — вскрикнул Чимин, который мирно ел мюсли у плиты и почти выронил ложку. — Ты чё, зомби?! Я думал, призрак из колодца вышел, честно! Тэхён не ответил. Просто подошёл к чайнику и включил его. Сел за стол. Уперся лицом в ладони. Тишина. Чимин осторожно подошёл, пригляделся к его лицу. — Ты… ты плакал всю ночь? — Нет. Мое лицо так просто. Новый стиль. — Ну тогда стиль “побитая булочка”, — фыркнул Чимин, пытаясь разрядить. — Боже, Тэхен… Он сел рядом, обнял его за плечи и тихо сказал: — Эй. Всё будет хорошо, правда. Я знаю, ты сейчас думаешь, что всё рухнуло. Что никто тебя не любит. Что он… дурак. Но… — Чимин усмехнулся. — Ты найдёшь своего принца. Обещаю. Может, с белым конём. А может, с трактором. Главное, чтоб любил тебя так, как ты этого заслуживаешь. Тэхён всхлипнул и уткнулся лбом в Чимина. — Я думал, я уже нашёл его. С вилами, с джипом, с дурной головой. А он… — Я знаю, Тэ, я знаю. — А я дурак, я ж… я держал лубрикант в шкафу, Чимин. В ШКAФУ. Постоянно. Как ненормальный. — О, поверь, ты всё ещё не самый странный человек в этом доме, — Чимин ткнул его в бок. — Я один раз хранил трусы Юнги в микроволновке. Случайно. Долгая история. Тэхён тихо засмеялся сквозь слёзы. Чайник закипел. Чимин встал, налил ему тёплого чая и поставил кружку перед ним. — Пей. Это зелёный. Омолаживает. Хоть снаружи будешь свежее, чем изнутри. — Спасибо, Чимин. — Пф, не благодари. Я же ангел. С бешенством. Чай остывал, а Тэхён всё смотрел в кружку. Как будто внутри — ответы. Как будто зелёные травы и пар подскажут, как залатать сердце. Чимин рядом что-то жевал, пытался держаться бодро, но Тэхён почти не слышал. Слова отскакивали от его сознания, будто он сидел за стеклом. — …И вот я ему говорю, «Юнги, я не виноват, что ты порвал трусы за 40 баксов, будь мужиком, купи новые!» — продолжал Чимин, глядя на свой тост. — Но ты же понимаешь, у него там свои комплексы. Он даже не знает, как отличить крем для пяток от крема для лица. Тэхён вздохнул и встал из-за стола. Отошёл к окну. Глянул на деревню — зелёные холмы, пыльные дороги, старушки, машущие платками. И вдруг… Он тихо проговорил: — Я хочу домой. — А?.. — не понял Чимин. — Я хочу домой. В город. К себе. Я больше не могу. Чимин положил тост. — Ты серьёзно?.. — Угу. — Ты же говорил, что полюбил это место. мы же говорили чтобы ты дал себе неделю. — Я и правда полюбил. Но… не хватило на всю катастрофу, — голос Тэхёна дрожал. — Я не могу его видеть. Даже думать о нём. Я вспоминаю, как он стоял с той… с ней… с этими чёртовыми ромашками… Я просто хочу… тишины. Стены. Ритма. Своих улиц. Своей ванны. Своей камеры. Я устал. Чимин подошёл, обнял его сзади, прижавшись лбом к его спине. — Хорошо, Тэ. Тогда ты вернёмся. Через день. Два. Я помогу тебе собрать вещи. Скажем, что тебе нужно на съёмки. А хочешь — просто исчезнем, как тень. — Мне не надо прощаний. — Я знаю. Я скажу всем, что тебе срочно надо было. А потом ты решишь — хочешь ли ты вернуться. Тэхён сжал кулаки. — Только не говори ему. Пусть сам догадается, что бывает, когда ты вырываешь чьё-то сердце и бросаешь на землю. Чимин тихо кивнул. — Он этого не заслужил. И ты не обязан оставаться. Утро было особенно тихим. Даже птицы казались сдержаннее. Чимин молча складывал вещи в чемодан Тэхёна. Сложил аккуратно его рубашки, положил маленькую косметичку, зарядку, любимый жёлтый шарф, который всегда пах городом. Ничего не говорил. Лишь периодически смотрел на Тэхёна взглядом: «Ты точно уверен?» Но слов не было. Уважал. Тэхён застегнул молнию чемодана, выпрямился и выдохнул: — Я хочу пройтись. Попрощаться. Не с людьми — с местом. Чимин кивнул, всё понял. — Будь осторожен. Там тётушка Сунхи с утра печёт пирожки — не попадись, иначе не отпустит. Тэхён улыбнулся впервые за сутки. — Попробую быть незаметным. Он вышел, сунул руки в карманы лёгкой куртки, вдохнул воздух. Он пах свежескошенной травой, вареньем из алычи и… его воспоминаниями. ⸻ Он прошёл по тропинке мимо старого сарая, где впервые поскользнулся и влетел в кучу сена. Мимо того ручья — того самого ручья, где началась их дикая история. Мимо грядок, где он впервые посадил цветы вместе с тётушкой. Там уже росли аккуратные, яркие георгины. Цветы, которые он сам выбрал. Он остановился у старого забора у фермы. Там, где однажды они с Чонгуком спорили из-за фото. Там, где потом они впервые сидели, плечом к плечу, и ели кукурузу. Сердце сжалось. Он снял кольцо с пальца — то, которое Чонгук когда-то дал просто “в шутку”, сказав: «Если потеряешь, я сдам тебя в мэрию как безответственного жениха». Он аккуратно положил его на столбик забора. — Пусть будет здесь. Здесь всё и было, — прошептал он. Потом ещё немного постоял. И пошёл назад. Тихо, ровно, как ветер по траве. Без оглядки. Завтра — город. Завтра — Тэхён снова станет собой. Или хотя бы попробует. Он шёл медленно. Настолько, что даже улитка, притаившаяся под кустом, показалась проворнее. Чем ближе подходило завтра, тем тяжелее становились шаги. Чем дальше уходила эта деревня, тем ближе она была к сердцу. «Я уезжаю», — повторил про себя Тэхён. Но с каждым шагом внутри гремело другое: А правильно ли? А точно ли? А не совершаю ли я ошибку, которую потом сам же никогда себе не прощу? Он посмотрел на свои руки — ухоженные, с отполированными ногтями, и вспомнил, как две недели назад они были в грязи по локоть — после посадки клубники. Как он смеялся, когда тётушка сказала: «Ты хоть и блондин, а сердце у тебя земное. Это хорошо.» Он вспомнил все эти дни. Не идеальные. Не глянцевые. Но… тёплые. Как он плакал из-за тупого быка по кличке Пельмень, а потом в панике бежал от него по полю, держась за Чонгука. Как они спорили из-за фото — в который раз! — потому что Чонгук снимал его как на картошку, а не как на миллион долларов. Как они целовались ночью в комнате с низким потолком, и он чувствовал себя в безопасности, впервые в жизни. И как они разошлись. Они… разошлись? Он ведь не сказал «прощай». Он просто ушёл. Тэхён остановился. Ветер дул в спину — подгонял. И всё же он стоял. А что, если Чонгук действительно не виноват? Что, если та сцена у лавки — была просто недоразумением? Что, если… тот букет ромашек всё-таки был для него? Он почувствовал, как внутри начинает скручиваться, словно нитка, которую тянут в разные стороны. «Я уезжаю», — снова сказал он. Но почему не становится легче? Почему эта мысль должна дарить свободу, а вместо этого оставляет только пустоту? Он сел на пенёк у дороги. Где-то вдали орали петухи. Машина проехала, подняв пыль. Тэхён поднял голову и увидел, как закат заливает поле — золотое, тихое, будто из фильма. «Чонгук… ты правда ничего не чувствуешь? Или ты просто не умеешь это показать?» Он провёл пальцем по земле. “А может, я просто трус?” Тэхён посмотрел на небо. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Тэхён вернулся по той же дороге, по которой и ушёл — только теперь она казалась длиннее, чем прежде. Он не смотрел по сторонам, не слышал, как щебечут птицы, не замечал, как прохладно стало. Он просто шёл. Голова опущена, руки в карманах. Он уже почти подошёл к дому, как вдруг увидел его. Чонгук. Он стоял у калитки, облокотившись на деревянный столб, будто случайно проходил мимо. Но лицо не выдавало случайности. Он ждал. Они встретились взглядами — на долю секунды. Тэхёну хотелось сразу отвернуться, вывернуть обратно, спрятаться — неважно куда, лишь бы подальше. Но Чонгук первым нарушил тишину. — Тэхен… — голос был неуверенный, чуть хриплый. — Можно… можно мы поговорим? Тэхён сжал кулаки. Он сам не понял, как внутри опять всё вспыхнуло. Как заныло в груди — болью, злостью, обидой, стыдом, и ещё Бог знает чем. — Пожалуйста, — добавил Чонгук и сделал шаг вперёд. И тогда Тэхён… рванул. — Тэхен! — выкрикнул Чонгук, опешив. — Стой! Стой, черт возьми! Но Тэхён не остановился. Он побежал. Сквозь ворота, по тропинке мимо сарая, мимо деревьев. У него бешено колотилось сердце, ком в горле подступал к самому небу. Он слышал, как сзади гремят шаги — Чонгук бежал за ним. — Тэхен! — громче, злее. — Ты можешь хотя бы выслушать?! Но нет. Он не мог. Он не мог слышать оправданий. Не мог слушать голос того, кто держал ромашки в одной руке, а чужую талию — в другой. — Хватит! — выкрикнул Тэхён, не оглядываясь. — Оставь меня в покое! Он не знал, куда бежит — ноги сами несли его по знакомым поворотам. Всё сливалось в один длинный порыв — деревья, кусты, трава, закатное солнце. — Тэхён, стой! — выкрикнул Чонгук, задыхаясь, когда, наконец, догнал его. Он схватил его за руку, но Тэхён резко отдёрнул. — Не трогай меня! — вскипел Тэхён, с глазами, полными слёз. — Что тебе ещё нужно?!  Я всё видел! — Нет, ты видел то, что она хотела, чтобы ты увидел! — выпалил Чонгук. — Ты даже не представляешь, как я… — Я видел, как она целовала тебя! — Тэхён закричал почти в истерике. — Как ты держал эти сраные ромашки , как будто… как будто я просто… фигня какая-то! Чонгук покачал головой, сжав зубы. — Ты не даёшь мне слова сказать, — проговорил он тише, хрипло. — Ладно. Слушай, если сможешь. Он шагнул ближе. Тэхён не отступил, но всё его тело было напряжено, как струна. — Она… — начал Чонгук и провёл рукой по затылку. — Она — моя бывшая. Я с ней встречался ещё до всего этого, до тебя, до того, как я вообще понял, что я могу… что я могу любить парня. Тэхён отвёл взгляд. Это было больно слышать, даже если логично. — Она приехала на фестиваль с Сеула, я не знал, что она будет. Она увидела меня, подскочила, начала вешаться. Я сказал ей: “У меня есть любимый человек”, ясно и чётко. Я сказал ей — вали от меня, — голос сорвался. — А она… просто засмеялась и поцеловала меня. Ни с того ни с сего. Я сразу её отстранил. Он сжал кулаки. — Если бы она была парнем, я бы дал ей по морде, клянусь, — сказал Чонгук. — Но, чёрт, я просто не знал, что делать в этот момент. Она была бешеная, я уверен, она всё подстроила — знала, что ты где-то рядом. Я увидел, как ты убегаешь, но не смог догнать. Он выдохнул. — И да, я был с ромашками. Для тебя. Я искал тебе подарок, хотел сделать тебе сюрприз. Хотел… — он осёкся. — Хотел извиниться за всё, что было до. Я не знал, как… сделать это правильно. Я не умею, понимаешь? Всё, что я умею — это пахать на поле и орать на коров. Я не умею быть идеальным. Я умею быть… твоим. Тэхён стоял, опустив голову. Он всё ещё дышал неровно. — И если ты считаешь, что после всего этого я заслуживаю, чтобы ты просто взял и ушёл — ладно. Но хотя бы знай правду, прежде чем сжигать всё дотла. Чонгук отвернулся и провёл рукой по лицу. Он весь был как сгоревший: волосы взлохмачены, глаза красные, губы прикушены. Тэхён молчал. Он слышал. И понимал. Где-то в глубине понимал. Но было слишком больно. — Почему ты мне не сказал это сразу? — тихо спросил он, еле слышно. — Потому что ты убежал, — выдохнул Чонгук. — Потому что ты видел то, что она хотела, и не дал мне даже рта открыть. Я орал под твоим окном, как псих. Камнями швырял. Думал, полиция приедет. Только ты не вышел. — Потому что я был разбит, — прошептал Тэхён. — Потому что ты для меня был всем. А в ту секунду — стал ничем. Они снова замолчали. Только ветер слегка шевелил траву. И этот момент — казался вечностью. — Я люблю тебя, — сказал вдруг Чонгук. Просто. Без пафоса. Без розовых бантиков. Тэхён посмотрел на него, глаза дрожали от слёз. — Тогда докажи. Не словами. Не ромашками. А собой. — Готов. Каждый день, — ответил Чонгук, уверенно. Тэхён закрыл за собой дверь, всё ещё ощущая, как пульс гремит в висках. Он прошёл по дому, как будто впервые за долгое время чувствовал его стены не такими тесными. Воздух казался другим — не потому, что всё прояснилось, а потому что стало хоть немного легче дышать. На кухне сидел Чимин. Он держал в руках кружку с недопитым чаем и с выражением лица, будто вот-вот начнёт паниковать — но в своей фирменной, чиминовской манере, с поджатой губой и стучащими пальцами по столу. Когда он увидел Тэхёна, он резко поднялся. — Ну?! — с этим одним словом он вложил миллион эмоций: волнение, раздражение, заботу, злость, тревогу. Тэхён устало сел на стул напротив. — Я никуда не уеду. Чимин моргнул. — Что? — Я остаюсь, — повторил Тэхён чуть тише, глядя в пол. — Я всё выяснил. Всё… не так, как я думал. Чимин поставил кружку на стол с глухим дзынь. — Он рассказал тебе? Тэхён кивнул. Чимин вздохнул и провёл ладонью по лицу, а потом… вдруг с грохотом сел рядом, уткнулся в плечо Тэхёна и театрально выдохнул. — Господи… Я думал, мне придётся пинать тебя в автобус, выдирать твой чемодан из рук и кормить тебя шоколадом в Сеуле до потери сознания. Тэхён усмехнулся сквозь лёгкую грусть: — Спасибо, что не запер меня в кладовке. — Ещё не вечер, — фыркнул Чимин. — Но ты правда… остаёшься? — Да, — сказал Тэхён. — Мы поговорили. Он объяснил. — И ты ему поверил? — Я ему… поверил сердцем. Не знаю, умом бы, может, ещё колебался. Но внутри — да. Я его чувствую. Он мой. Чимин несколько секунд просто смотрел на него. Потом ткнул пальцем ему в лоб. — И если он ещё раз тебя обидит — я его лично кастрирую и подвешу за уши на дереве с табличкой: «Вот что бывает с теми, кто обижает блондинистых принцев». — Хорошо, — усмехнулся Тэхён, глядя в окно. — Только поаккуратнее — я к его ушам привык. — Сопливые вы, конечно, — фыркнул Чимин. — Но милые. Он встал, потянулся, и уже в дверях сказал, оглядываясь: — Тогда я отменяю твой билет. А то ещё чуть-чуть — и я сам в город с тобой уеду. Но Юнги не отпустит. — Юнги бы поехал за тобой, — сказал Тэхён, улыбаясь.  Прошёл месяц. Всего каких-то тридцать дней — но они изменили многое. Тэхён не только остался в деревне, он, кажется, по-настоящему в неё вписался. Не как гость, не как городская диковинка, а как часть странной, шумной, немного сумасшедшей, но родной уже компании. С Чонгуком стало проще. Не было больше этих мучительных тишин, неуверенных прикосновений, надутых губ и подозрительных взглядов. Теперь всё стало… настоящим. Спокойным. Надёжным. Иногда они могли сидеть молча на крыльце, попивая компот, и это было самое близкое, что у них могло быть. Иногда они гуляли по полям, и Тэхён снимал видео, а Чонгук таскал корзины с фруктами и напевал себе под нос. Иногда они целовались на сеновале, а иногда ругались, как старые женатики. Но что бы ни происходило — всё равно возвращались друг к другу. Каждый вечер. Каждый рассвет. Каждую грозу. — Я ведь и правда тогда идиотски себя вёл… — признался Тэхён однажды ночью, лёжа рядом с Чонгуком. — Надо было сразу поговорить, а не бежать как драма-квин. Чонгук только усмехнулся и притянул его ближе. — Да мне даже нравится, как ты бежишь. Красиво. Волосы назад, губы вперёд… — Иди к чёрту, — пробормотал Тэхён, уткнувшись носом в шею парня. А тем временем, вся деревня жила одной новостью: Хосок женится. Да, именно тот самый Хосок, который вечно прикалывался, прятал чиминовы косметички, танцевал в сарае под шансон и однажды чуть не сгорел в бане от стыда. Теперь он — жених. И не просто жених, а законный и благословлённый зять священника. Чимин до сих пор не может выговорить это без смеха. Подготовка шла полным ходом. Юнги организовал музыку, Намджун отвечал за флористику (и с трудом объяснял бабушкам, почему у алтаря будет стоять не веник, а «букет в стиле рустик минимал»), Джин вызвался готовить половину угощений, а Чонгук… ну, он просто работал. Как всегда. До седьмого пота. А потом тащил Тэхёна за руку на репетиции, на «примерки» рубашек, на «консультации» по поводу арки. Тэхён сначала хотел отказаться: свадьба не его. Но потом он увидел, как Хосок смотрит на свою невесту. Такой взгляд не подделаешь. И в какой-то вечер, сидя у пруда, Тэхён тихо сказал: — Знаешь, если бы полгода назад сказал мне, что я буду жить в деревне, влюблюсь в агрария, буду помогать печь пироги и выбирать ленту на банкет… Я бы подумал, что у меня солнечный удар. — А теперь? — спросил Чонгук, положив руку ему на колено. — А теперь… — Тэхён посмотрел на гладкую воду, отражающую звёзды, — я думаю, что если и сходил с ума, то по-хорошему. Они засмеялись, а потом поцеловались. Где-то вдали уже собирался в одну кучу свадебный шатёр, бабушки спорили, сколько нужно венков из васильков, а Хосок нервно репетировал танец с тёщей. И всё было именно так, как и должно быть. Село гудело. Буквально. Сначала гудел генератор, потом гудела колонка, потом гудел трактор, на котором кто-то случайно въехал в штабель свадебных стульев, и, наконец, гудел сам Хосок, ходя кругами вокруг шатра и повторяя, будто заклинание: — Я не нервничаю. Я не нервничаю. Я спокоен как Будда на комбикорме. — Будда бы уже трижды ушёл в монастырь, — хмыкнул Юнги, переворачивая вёдра с льдом. На поле кипела работа. Тэхён в белой рубашке с завязанными рукавами держал в руках список: цветы, гирлянды, рассадка, пирожки с картошкой… всё шло по плану. Почти. — Где чимин с табличками? — Тэхён прикрыл глаза от солнца. — Он их лакирует, — отозвался Джин, развешивая гирлянды на дереве. — Сказал, «лак — это глянец, а глянец — это жизнь». Или что-то в этом духе. — Черт. — Тэхён закатил глаза. — Только бы не блёстки… В этот момент с крыльца дома донесся торжественный вопль: — КТО ТРОНУЛ МОИ ЗОЛОТЫЕ БУКВЫ?! — …Блёстки, — подтвердил Чонгук, проходя мимо с огромным мешком льда. Он посмотрел на Тэхёна, кивнул в сторону дома и пробормотал: — Я туда не пойду. Оно опасное. — Оно — это твой лучший друг, между прочим, — усмехнулся Тэхён. — И самое страшное существо в радиусе пяти километров, — буркнул Чонгук. — Вчера я взял его крем для лица, и у меня в кровати потом лежала куриная лапка. С солью. ⸻ К обеду начались проблемы. Первым сломался стол. Потом оказалось, что у Намджуна аллергия на лаванду, которой Джин зачем-то набил всю арку. Потом Хосок обнаружил, что его свадебная рубашка — розовая, потому что тётушка Сунхи постирала её вместе с клубничным платком. — Я буду как жвачка на ногах судьбы, — всхлипывал Хосок, глядя на ткань. — Она была белая, как чистый лист жизни, а теперь я — конфета! Чимин, вылезая из дома с табличками «Жених» и «Невеста» (сделанными в стиле барокко, с блёстками и золотыми контурами), посмотрел на него и выдал: — Ну, если ты конфета, то пусть она будет сладкой! Розовая рубашка — это манифест, детка! — Какой к чёрту манифест?! — заорал Хосок. — Любви, цвета и… может, гомосексуальности? — невинно предложил Чимин. — Я женюсь на женщине! — Ну ты же знаешь, ориентация — это спектр. ⸻ Ближе к вечеру Джин упал с табурета, потому что решил вешать гирлянду «давайте любить друг друга» прямо на коровник. Намджун выронил вазу, которую нес час от главной площади, но с гордостью сказал: — Зато я не споткнулся! Чонгук провозился два часа, чтобы вырезать надпись «Хо&Со» из дерева, но в итоге получилось «Хо&СОС». Он пожал плечами: — Может, это и к лучшему. А Юнги угостил всех лимонадом… в который случайно попал один не очень лимонадный ингредиент. Так что вся компания в 18:00 уже ходила слегка раскрасневшимися и очень весёлыми. — Тэхён, солнце, я тебя люблю, — пел Чимин, обнимая того за шею. — Ты красивый как бабочка. Только бабочка с эпиляцией. И с характером как у кастрюли. — Спасибо… наверное? — А ещё… — Чимин вытащил флакон духов и щедро прыснул Тэхёна в шею. — Ты завтра будешь пахнуть как свадебный пирог. Ну, если бы он был парфюмерией. ⸻ К вечеру баннер висел. Цветы стояли. Столы были накрыты. И даже Хосок, всё ещё в розовой рубашке, сидел на качеле и улыбался. — Кажется, всё готово… — вздохнул он. — Осталось только выжить. Юнги хлопнул его по плечу: — Да ты уже жених. В этом статусе тебе можно и нервничать. И плакать. И даже надеть трусы с ананасами. — Я В НИХ! — Ну вот и супер, — хмыкнул Юнги. Тэхён, сидя с Чонгуком на ступеньках, тихо засмеялся. Уткнулся носом ему в плечо и сказал: — Если у нас когда-нибудь будет свадьба — мы сбежим. К чертям. Без баннеров, без гирлянд, без блёсток. Чонгук кивнул Они оба улыбнулись. А где-то вдалеке снова заорал Чимин: — НЕЕЕТ! КТО НАСТУПИЛ НА МОЮ СТРАЗУ?! И это была самая прекрасная предсвадебная катастрофа в истории деревни Чхонсон. … — Только одно правило, — сказал Джин, поднимая палец. — Никаких женщин. И никаких петушиных плясок.  — Ага, особенно ты, вон, с блёстками на веках, дедушка страза, — пробурчал Чонгук, наливая себе в стакан какую-то странную настойку, явно тётушкиного происхождения. Вечер начался на веранде, но спустя полчаса переместился в старый амбар, где по настоянию Юнги поставили длинный стол, гирлянды, динамики и вентилятор, чтобы «не свариться, как пельмени в кастрюле». Хосок, хоть и жених, выглядел как человек, который одновременно счастлив и уже готов уехать на Бали без всей этой кутерьмы. Он сидел в венке из чеснока и лука — подарок от тётушки Сунхи («на удачу, дитятко») — и тихо страдал. — Вы правда не приготовили стриптизёра? — спросил он в отчаянии. — Ты в Чхонсоне. Тут максимум — стрип-козёл, — хмыкнул Юнги, заливая самогон в пластиковые стопки. — Ну или Чимин в футболке, где написано “Я подарочек”, — добавил Тэхён, кивая на то, как Чимин позировал возле зеркала, размахивая блестящим платком, будто это боа. — Извините, — пропел Чимин, — но если мальчишник, значит, должен быть «вау», а не «мяу»! Он щёлкнул пальцами и… ВНЕЗАПНО включилась музыка. Громко. И это была не что иное как “Sexy Back” Джастина Тимберлейка. — Пожалуйста, нет, — прошептал Намджун, — не это снова. Чимин, без тени смущения, залез на стол, начал двигаться бёдрами в ритм, бросая всем “страстные” взгляды. — А ты знал, что твой парень ест землю? — шепнул Чонгук Тэхёну, кивая на Юнги, который пытался спрятаться за ведром с чипсами, избегая взглядов Чимина. — Юнги просто стесняется , — с улыбкой прошептал Тэхён. После того, как Чимин всё же упал со стола (но сделал это стильно — «а-ля погибшая дива»), пришла очередь тоста. — Дорогой Хосок… — начал Джин, прижав руку к груди, — …я знал, что ты женишься первым. У тебя всегда было это… как его… ответственное выражение лица. Как будто ты всегда знал, где лежит хрен и кому его отдать. — Это был комплимент? — спросил Хосок, моргая. — Ага, — кивнул Джин, — и ещё ты красивый. Но я не в тебя, не переживай. Все рассмеялись. Тэхён поднял стопку и тихо добавил: — С тобой весело, Хосок. Ты всегда как праздник. Так что пусть твоя жизнь с ней будет как свадьба — шумная, вкусная и с кучей людей, которые тебя любят. Хосок растрогался. Или это была настойка. Непонятно. — У меня подарок, — вдруг сказал Чонгук, поднимаясь и вынося из тени нечто большое, завёрнутое в полотенце с надписью «Комбайн — любовь моя». Разворачивают — а там… — СЕРТИФИКАТ НА ДВУХ НА СПА-ВЫХОДНЫЕ В ГОРОДЕ. Включая обёртывания, массаж и сауну. — Ты… Ты это сам? — хрипло спросил Хосок, едва не выронив чесночный венок. — Ну, не я делал, но я оплатил, — пожал плечами Чонгук. — Думаю, тебе с ней тоже надо расслабиться. И не у коров. Хосок вскочил и обнял Чонгука так крепко, что у того хрустнуло плечо. — Мальчики мои любимые!!! — кричал он, рыдая. — Я женюсь! Но вы всегда будете моими мальчишками! — Ты что, невесту менять собрался? — фыркнул Намджун. — Нет, но если что — Тэхён на подмене! — НЕ НАДО! — одновременно крикнули Тэхён и Чонгук. Под конец ночи они лежали на сене возле амбара, глядя в звёзды. Чимин дремал, уткнувшись в плечо Юнги. Намджун и Джин спорили, есть ли жизнь на Марсе, или это просто корова в скафандре. Тэхён лежал рядом с Чонгуком, тихо улыбаясь. — Ты бы хотел когда-нибудь так? Свадьбу, мальчишник, крики? — спросил он. — Если с тобой — может быть, — ответил Чонгук, беря его за руку. …. Утро выдалось душным, липким и очень громким. Сначала проснулся петух. Потом собака. А потом — вся деревня. Во дворе дома, где должен был проходить праздник, с шести утра сновали люди: кто развешивал цветочные гирлянды, кто уронил табурет с тортом, кто бегал с криками: — “Где тётя с фатой?!” — “ЭТО НЕ ФАТА, ЭТО СЕТКА ОТ МУХ!” Хосок проснулся в полном ужасе. Его лицо было такое, будто его собирали по кусочкам. Он сидел на кровати в майке и шортах, прижимая ко лбу холодный чайник. — Я… не готов к этому… — пробормотал он. Из коридора донёсся голос Джина: — “Если ты не выйдешь за неё, я выйду сам! Свадьба будет, понял?!” Тогда в комнату зашёл Намджун, застёгивая рубашку наизнанку: — Тебя ждёт женщина с ребёнком внутри. Ты знаешь, сколько людей даже кота не могут завести? Хосок схватился за голову. — Она дочь священника. У неё дома Библия больше, чем мой телевизор. — Вчера она сказала “Аминь” и подмигнула. Это нормально? — Всё будет нормально, если ты перестанешь ныть, — сказал Джин, засовывая бутоньерку ему в карман, а не на пиджак. — Ты же сам влюбился! Со Ён сидела в комнате с открытым окном, в белом, лёгком платье, поглаживая живот. Он был почти незаметен, но лёгкое округление выдавало невесту. Вокруг суетились женщины, кто красил ногти, кто накручивал волосы. — Тебе точно удобно? — шептала тётушка. — Да. А платье свободное. Если что — я скажу “это от счастья”, и никто не догадается. Она улыбалась, аккуратно поправляя кольцо на пальце. В её взгляде не было страха — была только лёгкая усталость и нежность. Она действительно любила Хосока. Даже несмотря на то, что вчера он пытался спрятаться в курятнике от стресса. Тем временем на улице появился джип с колонками. За рулём сидел Чонгук, в белой рубашке и тёмных джинсах, а рядом с ним — Тэхён, в стильном, но немного мятым костюме и с цветком в волосах, как настоящий деревенский денди. — Кто-то сказал «стиль»? — усмехнулся Чимин, появляясь в расстёгнутой рубашке и с розовыми очками. — Тэхён, у тебя на штанине пятно. Это стиль тоже? — Это мята от утюга! Не придирайся! — отмахнулся Тэхён, шлёпнув его по плечу. — Ты просто нервничаешь, потому что хочешь букет поймать, — прошептал Чонгук на ухо, и тот моментально покраснел. Пока гости собирались, бабушки нарезали салаты и кричали на внуков, что те трогают торт. Вдруг, из дома выбежал Джин с криком: — КОТ! КОТ ЗАЛЕЗ В ТОРТ! Все ахнули. В руках у него была коробка с верхушкой свадебного торта, на которой теперь были отпечатки кошачьих лап и один грустный кремовый лепесток. — Я говорил! Я говорил — не пускать кошку в дом! — взвизгнул Джин. — Ты говорил не пускать Юнги на кухню, — ответил Намджун. За пятнадцать минут до начала церемонии Хосок стоял у зеркала с выражением лица, будто его сейчас заберут в армию. — Я похож на идиота? — Да, но ты наш идиот, — сказал Юнги, подмигнув. — И теперь ты с кольцом. Хосок громко вздохнул. — А что, если она передумает? — Она беременна от тебя. Это уже не тот этап, чтобы передумывать. Чимин тихонько подошёл и, закусив губу, прошептал: — Если ты передумаешь, то я выйду за неё. Ну или за тебя. В любом случае — ты мне красивый. Хосок уставился на него с чистым ужасом в глазах. Пока над Чхонсоном поднималось солнце, гости занимали места, музыка начинала играть, Со Ён стояла за дверью в лёгком волнении, а Хосок — уже стоял под аркой из кукурузных стеблей и цветов, вытирая руки о штаны. Это была самая сельская, но самая искренняя свадьба в этом году. А Тэхён, стоя рядом с Чонгуком, прошептал: — Надеюсь, мы будем следующими. Чонгук усмехнулся и сжал его руку. — Только не под аркой из кукурузы. Поля вокруг были залиты солнцем, и в воздухе витал аромат цветов, дыма от мангала, бабушкиных пирогов и чего-то слегка подгоревшего (спасибо Чимину, который пытался разогреть рис в микроволновке, не сняв фольгу). Гости уже собрались: тётушки сидели в первых рядах, оживлённо шептались, деревенские мужики в рубашках наперевес щурились на солнце, кто-то ковырялся в зубах, а кто-то подливал себе самогон из маленькой фляжки прямо в стакан с лимонадом. Музыка заиграла — старая корейская песня под гитару, немного фальшивая, но трогательная. Хосок стоял у арки — деревянной, обмотанной полевыми цветами и ленточками. Он был в светлом костюме, который сидел на нём так, будто его гладили под прессом для кимчи. Он волновался. Очень. Намджун стоял рядом и, как всегда, держался с достоинством, пока из внутреннего кармана его пиджака не выпал список обязанностей “на случай, если кто-то упадёт в обморок”. Чонгук и Тэхён стояли чуть сбоку. Тэхён выглядел как будто сошёл с обложки журнала — светлые волосы, тонкий костюм, блеск в глазах. Чонгук — как всегда сдержанный, но видно, что он гордится своим другом. И вот, под нежную музыку, медленно выходит Со Ён. Она шла уверенно, держась за руку пожилого отца, того самого — деревенского священника, который смотрел на Хосока с таким лицом, будто в руках у него были не цветы, а гроб. — Если бы не пузо у невесты, он бы тебя закопал, — прошептал Чимин, хлопая Хосока по плечу. — Так что улыбайся и не злись. Платье Со Ён мягко развевалось, живот едва намечался, и только самые внимательные могли заметить, что невеста уже не одна. Но никто ничего не говорил — ведь это любовь. Хосок увидел её — и застыл. Его обычно лёгкая улыбка вдруг стала настоящей. Он нервно кивнул ей и… вытер глаза. — Я просто вспотел, — пробормотал он. — Из глаз? — уточнил Джин. — Да, я же талантливый человек. Когда Со Ён подошла к арке, начался тот самый момент. — Дорогие Хосок и Со Ён… — начал священник с глубоким вздохом, и Хосок на секунду побледнел. — Да, я, отец этой прекрасной девушки… несмотря ни на что… и даже если кое-кто забыл, что такое целибат… Публика хихикнула. Хосок тихо прошептал: — Он шутит? Он не шутит. Он точно не шутит. Но дальше всё пошло мягко. Священник прочёл простые, душевные слова, а потом они начали произносить свои клятвы. Хосок дрожащим голосом начал: — Со Ён, я не знаю, как получилось, что ты влюбилась в меня, но… я хочу, чтобы ты знала — с этого дня я не просто муж, я — твоя команда. Мы вместе и в радости, и в туман, и в уборке навоза… Зрители рассмеялись. Со Ён заулыбалась. — Объявляю вас мужем и женой! — сказал священник. — Ну, наконец-то, — сказал Джин и вытащил бутылку шампанского прямо из куста. Поцелуй был нежный. Даже петух замолчал на минуту. Когда официальная часть закончилась, началось самое весёлое. Мангал уже дымил. Кукурузные початки жарились на решётке. Дети бегали с цветочными венками. Тэхён, держа бокал, подошёл к Чонгуку и сказал: — Ты знаешь, я раньше не верил в деревенские свадьбы… — А теперь? — спросил Чонгук. — Теперь я просто верю… что однажды ты тоже встанешь под арку с цветами Они засмеялись. Чимин тем временем бегал за Юнги, показывая ему кольцо, которое “якобы нашёл случайно” в своей сумке. — Ну что, когда? — Что — когда? — буркнул Юнги. — Когда свадьба, старый баклажан?! Поляна уже подсвечивалась гирляндами, натянутыми между деревьями. Свет мягко скользил по лицам гостей, музыка лилась из колонок, за столами смеялся народ, а в воздухе витал запах шашлыка, сладкой браги, немного чеснока и мандарин — кто-то почему-то принёс их, хотя был июль. На импровизированной сцене — Намджун с гитарой и Джин с микрофоном. — Следующая песня называется «Женился, хосёнок!» — сказал Джин, отпивая из бокала.  Все разразились хохотом, Хосок покраснел, а Со Ён — нет, она только гордо выпрямилась и хлопнула по плечу жениха. — Сам напросился! Танцы начались где-то в стороне: деревенская молодёжь Танцы начались где-то в стороне: деревенская молодёжь . Кто-то пускался в традиционные круговые пляски, кто-то — в современные дерганья, Чимин, естественно, был в эпицентре. Он танцевал, кружил платье какой-то бабушки, потом танцевал с Юнги, потом с Тэхёном, потом зачем-то полез на плечи Джина, крикнув: — МНЕ НУЖНО ВЫСОКО, ЧТОБЫ ПРИВЛЕЧЬ ЛЮБОВЬ! — Ты сейчас привлечёшь перелом шейки бедра! — прокричал Юнги. Тем временем, Чонгук и Тэхён сидели в стороне, держась за руки под столом, тихо обсуждая, где бы завтра утром сварить кофе, чтобы не разбудить всех. — А ты заметил, что Со Ён сегодня сияет? — сказал Тэхён. — Ты тоже сияешь, — ответил Чонгук и поцеловал его в висок. — Слово — матери невесты! — Я знала, что моя дочь найдёт себе человека, который сможет построить ей не только семью, но и курятник. — Слово — Джину! — Желаю вам вечной любви, большого урожая и пусть ваша любовь никогда не протечёт, как та кастрюля на кухне у Юнги. Юнги только буркнул что-то и подлил себе вина. К ночи стало прохладнее. Все уже понемногу расходились: кто-то к костру, кто-то танцевать, кто-то на сеновал (возможно — не только спать). Чимин сидел на скамеечке у дерева, закутавшись в чью-то кофту, и смотрел на гирлянды. Рядом сел Юнги. Молча. Просто рядом. Несколько секунд — тишина. — Я думал, ты опять исчезнешь на три часа, а потом вернёшься с дырявыми трусами, — сказал Чимин, не глядя на него. — Если бы знал, что они были такие дорогие… не снимал бы зубами, — сказал Юнги спокойно. Чимин посмотрел на него. Сначала хотел фыркнуть. Потом — улыбнуться. Но Юнги смотрел серьёзно. И в глазах была та самая сосредоточенность, с которой он обычно варил кофе или чинил полку. — Я всё думаю об этом уже давно, — сказал Юнги. — Ты слишком шумный. Слишком яркий. Слишком везде. Я не понимаю, как я вообще жив с тобой рядом. Но я и без тебя не могу. Мне нужна твоя глупая болтовня, твои блёстки, твои вонючие маски для лица, которые ты оставляешь в ванне. Мне нужны твои истерики, твои поцелуи, твои упрямства. Я… Он замолчал. Потом поднял глаза. — Ты выйдешь за меня? Чимин моргнул. Один раз. Второй. Потом рассмеялся. — Ты серьёзно? — Да. — А кольцо? — В машине. Я не умею пафосно. Я умею по-простому. По-настоящему. Чимин встал. Обнял его. Тихо, крепко. Долго. — Тогда да. Чёрт побери, Юнги. Да. А на небе тем временем расцвёл фейерверк. Подписчики Тэхёна уже видели сторис, как он целует Чонгука на фоне салюта. Тётушка Сунхи пела песню под баян. И где-то под деревом, два будущих жениха просто держались за руки и смотрели на звёзды. Потому что, как говорит Чимин: — Хорошо быть чьей-то катастрофой. Особенно, если эта катастрофа взаимная. Утро над Чхонсоном настало как всегда — слишком рано и слишком ярко. Солнце нагло пробивалось сквозь занавески, куры неслись на фоне глупого кудахтанья, а чья-то рубашка висела на дереве. Тэхён сидел за большим деревянным столом на веранде. На нём — огромные чёрные очки, пижама с какими-то котятами и шарфик Чонгука, завязанный на голове. Рядом стояла кружка с кофе и бутылка с минералкой. Он выглядел как потомок модного клана из Парижа, заброшенный на свадьбу в деревню. — Я не уверен, что выживу сегодня, — пробормотал он и глотнул кофе. К нему с тарелкой блинов подошёл Джин. — Ты хотя бы не накурился фермерской люцерной, как Намджун. — Эй! — донеслось из дома, — Это была мята! Следом на веранду выполз Чонгук, по-деревенски бодрый, но с глазами, как у сонного бобра. — Доброе утро, мой модный труп, — сказал он и поцеловал Тэхёна в макушку. Тэхён только буркнул, наклонился на плечо Чонгука и закрыл глаза. Через несколько минут на веранде объявились Чимин и Юнги. Юнги — как обычно, будто ни в чём не бывало: спокойный, аккуратный, с пучком волос на затылке и кофе в руке. А Чимин… в белом махровом халате (откуда он его достал?), с солнцезащитной маской на лице, в тапочках с ушками. Он был одновременно красив, раздражён и драматичен. — Никогда. Повторяю. Никогда. Не давайте жениху говорить третий тост подряд. Потому что, клянусь, я помню только, как мы с Юнги пели дуэтом «Любовь похожая на сон», а потом — темнота и чьё-то колено у меня в ухе. — Это было моё колено, — тихо сказал Юнги. Чимин хмыкнул и отпил из своего кокоса с водой (да, и кокос у него тоже был). Через минуту Юнги аккуратно постучал ложечкой по бокалу с минералкой. — Можно минутку внимания. Уважаемые друзья, тётушка, Чонгук, Тэхён, все, кто пережил этот вечер: я хочу кое-что сказать. Тэхён приоткрыл один глаз. — Если ты скажешь, что снова порвал трусы Чимина, я уйду. — Нет, — усмехнулся Юнги. — Я хотел сказать… Он посмотрел на Чимина. А тот уже сиял, как новогодняя гирлянда в ночь признания. — …что мы с этим кричащим божьим наказанием решили… жениться. Тишина. Потом: «ДА ЛАДНО?!» — от Джина, «УРААА!» — от Намджуна из глубины, и «ЧТО?! КОГДА?!» — от Тэхёна. — Мы решили не ждать. Через месяц. Маленькая церемония. Возможно, в Пусане. Возможно, прямо в сарае, если он украсит его цветами. — Мы повесим шторы из резиновых перчаток и будем счастливы, — мечтательно добавил Чимин. Тэхён подпёр щёку ладонью и уставился на Чонгука. Тот, как обычно, сидел с каменным лицом, жуя блин. Но, поймав взгляд Тэхёна, вдруг наклонился ближе и прошептал: — А тебе пойдёт белый костюм. И золотое кольцо. Тэхён чуть не захлебнулся кофе. Джин закашлялся. Намджун начал аплодировать. — Это что сейчас было? — спросил Тэхён, покраснев до ушей. — А ничего. Просто идея, — спокойно сказал Чонгук, забирая у него чашку и отпивая. — Черт… — пробормотал Тэхён. — Этот деревенский манипулятор ещё доведёт меня до церкви. Чимин подмигнул: — Добро пожаловать в клуб, красавчик. Прошла неделя с шумной свадьбы Хосока. Тот, счастливый, в новом белом льняном костюме, улетел с Соён в какой-то курортный рай — то ли в Пусан, то ли на озеро, где «нет ни одной свиньи, только утки и любовь» (его цитата). С тех пор в деревне стало немного тише, но только на первый взгляд. Пока тётушка развешивала бельё под веселые разговоры с соседками, и Чимин с Юнги спорили о цветах на будущей свадьбе («Розовые!», — кричал Чимин. — «Да хоть чёрные, лишь бы ты молчал», — ворчал Юнги), Тэхён и Чонгук взяли плед, термос с соком и пошли в поле, за огороды, туда, где никого не было, кроме шмелей, солнца и бескрайнего неба. Они шли медленно — Тэхён босиком, Чонгук с рюкзаком за спиной. Кукурузные поля сменялись мягкой высокой травой, где пахло медом и землёй. Где-то вдалеке паслись коровы, пели птицы, и всё вокруг было будто на паузе. Они сели на траву. Тэхён лёг, закинув руки за голову, глядя на облака. Чонгук сел рядом, смотря вперёд, в горизонт. — Тут тишина, — сказал Тэхён. — Где даже мысли звучат громче. — Вот потому я здесь и живу, — улыбнулся Чонгук. — Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы мы так и не встретились? — спросил Тэхён, чуть тише. Чонгук посмотрел на него, нахмурившись. — Да, было бы скучно. Я бы так и жил, возился с коровами, не зная, что у меня есть руки, чтобы обнимать кого-то, кто умеет хмыкать так красиво. Тэхён рассмеялся и покраснел. — А ты бы так и не знал, как пахнет ламинированная кожа на ресницах. — Кожа? — переспросил Чонгук. — У ресниц? — Ну, ты понял! Они оба засмеялись. Потом наступила тишина. Но не неловкая, а теплая, как мягкий ветер в солнечный день. — Знаешь, — сказал Чонгук, подбирая стебель травы и щекоча им руку Тэхёна. — Я сначала думал, что ты слишком другой. Слишком глянцевый. Слишком весь… нежный. А потом понял — ты как дождь. Может быть неожиданным, но всегда нужный. Тэхён улыбнулся и повернул голову к нему. — А ты — как гроза. Сначала громкий, но потом даёшь свежесть. Чонгук лег рядом, и они замолчали. Ветер чуть качал траву, небо сияло над ними, а где-то, далеко, в деревне уже ставили чайник, готовясь к очередному обсуждению чьей-то свадьбы. — Ты когда-нибудь подумаешь о свадьбе? — спросил вдруг Тэхён. — С тобой? — уточнил Чонгук. — Ага, — кивнул Тэхён. — Если ты наденешь фуфайку из первого дня, то да. — Ты издеваешься! — А ты красивый даже в ней был, — хмыкнул Чонгук. И они опять рассмеялись. Чонгук вдруг сел, порылся в рюкзаке и повернулся к Тэхёну, который лежал, щурясь на солнце. — Слушай… — начал Чонгук, чуть неуверенно, что бывало с ним крайне редко. — Что? — поднялся на локтях Тэхён, немного прищурившись. — Опять какая-то философия про кукурузу? — Нет, — хмыкнул Чонгук и вытащил из кармана маленькую, аккуратную бархатную коробочку. — Вот это. Тэхён на секунду застыл. Глаза расширились, ресницы затрепетали, и губы приоткрылись — как будто он не поверил, что это происходит. — Это… кольцо? — Ну а что ж ещё в такой коробке держат? Не кукурузу ж, — усмехнулся Чонгук, открывая коробочку. Внутри — простое, но очень красивое кольцо. Никаких бриллиантов, никаких нелепых сердечек. Только тонкое серебряное кольцо с крошечной гравировкой внутри: “Люблю. Всегда. Твой Гук.” Тэхён резко вдохнул. — Чонгук, я… Но не успел сказать ни слова — Чонгук поднял палец: — Подожди. Это ещё не всё. Он снова порылся в рюкзаке и достал… ключи. На связке был небольшой брелок в виде миниатюрного трактора. — Кольцо — это начало. А ключи — это наш дом. Тэхён моргнул. — Чего? — Я купил дом. Ну как, не замок, конечно. Просто дом. С участком, деревьями. Уютный. Я всё обдумал. Я не хочу просто встречаться. Я хочу приходить домой, а там — ты. Хочу, чтобы по утрам ты пил кофе в моей футболке. Чтобы мама приезжала к нам со своими пирожками. Чтобы в шкафу стояли твои кремы, маски и… ну, твои все баночки для блеска губ. Он усмехнулся. — Хочу, чтобы это было наше. Не только чувство. Жизнь. Тэхён сидел с широко открытыми глазами, глядя на ключи, на кольцо… на Чонгука. И вдруг его подбородок задрожал. Он молча закрыл лицо руками. — Эй, ты чего плачешь? — испугался Чонгук, сразу придвигаясь ближе. — Если не хочешь — всё норм, я не буду давить, честно… — Идиот, — сквозь слёзы всхлипнул Тэхён. — Это слёзы счастья. Чёртов ты деревенский идиот. Я тебя обожаю. Он бросился на Чонгука, обняв его крепко, сжав будто больше никогда не отпустит. Лицо зарыл в его шею, пока Чонгук гладил его по спине и тихо говорил: — Ну вот и хорошо. Теперь ты официально мой. По документам ещё нет, но морально — уже всё. — Я и до этого был твой, — прошептал Тэхён, поднимая лицо. — Ну, теперь это кольцо официально подтвердит. Наденешь? Тэхён кивнул. Чонгук нежно надел кольцо ему на палец. Оно идеально подошло. Как будто и правда ждало только Тэхёна. Потом был долгий поцелуй — такой, где всё на свете исчезает, и только один человек рядом. А потом — лежание в траве, обнимание, обсуждение, в какой цвет покрасить дом, и можно ли сделать гардеробную. Чонгук обещал гардеробную. Даже с зеркалом в полный рост. И, конечно, крючок для фуфайки из 2009-го. Потому что это теперь часть их истории. Когда они переехали в новый дом, всё изменилось. Не потому что стены стали другими, не потому что теперь вокруг был палисадник, соседи с добрым взглядом и пыльная просёлочная дорога, ведущая к ферме. Всё изменилось, потому что теперь было их место. Дом, где всё начиналось не с фразы «я в гостях», а с «мы дома». Чонгук носил коробки, как будто они весили пушинку — даже если это был гигантский ящик с подушками, кремами и техникой для волос, в который Тэхён зачем-то уместил и любимую фуфайку. Тэхён ходил по дому босиком, заглядывая в каждую комнату, как будто всё ещё не верил, что это настоящее. А не сон, не затянувшаяся сказка, не летняя выдумка. Каждое утро теперь начиналось с запаха кофе и влажных волос Чонгука. Каждое утро — с поцелуя в висок и фразы: «Ты даже с заспанным лицом идеален». И каждую ночь Тэхён засыпал, слушая, как сердце Чонгука стучит у него под щекой — ровно, надёжно, как самое родное в мире. Прошло совсем немного времени, когда на их канале «Любовь в прямом эфире» появилось особенное видео — не яркое, не постановочное. Снятое будто между делом: полянка, украшенная гирляндами, баннер с надписью «JIMYOON wedding party 💍», пьяный Джин, читающий тост, и Чимин в сияющем костюме с перьями и розовым букетом в руках. А рядом с ним — Юнги. Сдержанный, вечно хмурый, но со счастливейшей улыбкой. На четвёртой минуте видео камера случайно зафиксировала то, что взорвало комментарии: Тэхён, сидящий на пледе, положив голову на плечо Чонгука. А на его пальце — тонкое серебряное кольцо. Совпадающее с тем, что блеснуло на руке Чонгука, когда он потянулся за бутылкой сидра. Они ничего не подписали. Просто оставили этот момент быть. Но спустя полгода, когда их канал всё ещё жил, но уже стал больше дневником, чем шоу, появилось видео, к которому никто не был готов. Видео называлось: «Между летом и навсегда». На экране — поле, облитое золотом закатного солнца. И два человека, оба в белом. Один — с венком из ромашек, второй — с распущенными волосами, как в старых влогах. Они шли навстречу друг другу, как будто всё вокруг перестало существовать. И когда их руки соприкоснулись, когда они остановились в середине кадра и поцеловались — нежно, медленно, будто проживая заново всё, что было… в этот момент внизу всплыла надпись: «Это не просто лето. Это наша жизнь. — С любовью, Тэхён и Чонгук.» Комментарии взорвались. Люди писали, что плачут. Что верят в любовь. Что хотят такого же. Что им показали, как настоящая история может родиться в деревне, из случайного кадра, из конфликта, из случайной фуфайки и горсти кукурузы. А в это время, где-то на заднем дворе их общего дома, Чонгук мыл обувь после фермы, а Тэхён в полотенце выносил ему смузи с кусочками манго. Потому что самое главное они уже знали. Не важно, где ты. Важно, с кем ты встречаешь утро. И даже если твой парень — упрямый, грубоватый, но с сердцем на ладони — ты всё равно обязательно будешь счастлив. Потому что любовь — не просто в эфире. Любовь — в доме. В улыбке. В каждом «доброе утро». И в кольце, которое больше не нужно снимать.