Любовь в прямом эфире

Прошло две недели. Деревенская жизнь, хоть и шумела своим ритмом — с криками петухов по утрам, запахом скошенной травы, и курицами, разгуливающими по двору — теперь казалась Тэхёну удивительно родной. Он всё больше проводил времени на ферме, рядом с Чонгуком, который словно взял на себя роль сельского проводника по его новому миру. Они катались вместе на тракторе, собирали клубнику, перебирали ящики с яблоками, а потом уставшие, в пыли и с солнечными загарами на плечах, валились на лавку под деревом, запивая день холодным компотом из погреба. Тэхён всё ещё жаловался на то, как сильно потеет его идеальное лицо и как «страдает его эстетика», но всё чаще делал это смеясь, с яркими глазами и щёками в веснушках. Тётушка Сунхи окончательно приняла его как «своего». Она показывала ему, как варить варенье из крыжовника, как закатывать банки с абрикосами и как правильно «перемывать клубнику, чтобы ягода не плакала». Тэхён всё это записывал в влог, часто с забавными комментариями за кадром, где Чонгук что-то бурчит в сторону, пока облизывает ложку с вареньем. У Чимина с Юнги тоже всё выровнялось. Тот инцидент с порванными трусами они вспоминали теперь как «самую романтичную катастрофу месяца». Чимин, конечно, бурчал, что «всё равно не простил», но при этом не отходил от Юнги и даже в один день пришёл домой с веником — не для уборки, а чтобы «репетировать образ будущей тёщи». Каждый вечер заканчивался чем-то уютным. То кино на ноутбуке, то прогулкой по тропинке с фонариками в телефонах, то лежанием в гамаке под звёздами, где Тэхён укутывался в плед и прижимался к Чонгуку, ворча, что «комары — это худшее, что есть в деревне», а Чонгук уверял, что его запах и так всех отпугнёт. На конец второй недели Хосок сообщил что «Шашлык, пиво, баня. Завтра в шесть. Берите свои парные попки и не опаздывайте!»— Чим, ты когда-нибудь был в бане? — Серьёзно? Я же максимум был в инфракрасной сауне с розовыми огнями и огурцами на глазах, — хмыкнул Чимин, не отрываясь. — Но звучит сексуально. Мы пойдём. — Я боюсь, что там будет как в аду, — Тэхён прислонился к подоконнику. — Там же все будут… потные. — Всё, что ты говоришь, только убеждает меня пойти, — подмигнул Чимин. — Мы будем как две роскошные бабочки в аду, окей? День был жаркий, и когда Чонгук с привычной серьёзной миной подъехал на джипе к дому, Тэхён и Чимин уже ждали у ворот. Оба с освежёнными волосами, в своих самых «неподходящих для деревни» нарядах: Тэхён в белых льняных брюках и тонкой рубашке, Чимин в шортах с пайетками и футболке с надписью “НЕ ТРОГАЙ — Я ГОРЮ”. Чонгук, вынырнув из машины, только тихо выдохнул: — Опять как к чёрту на дискотеку… — Мы просто живём ярко, колхоз, — сказал Чимин и залез в машину. — А ты как всегда в стиле: “три рубля — и на поле”. ⸻ До дачи Хосока они доехали быстро. Всё было как обычно — гирлянды, запах шашлыка, лёгкий ветер и Джин у мангала, но… У стола сидел сам Хосок. Только сидел он как-то… странно. Голову положил на руки, плечи вздрагивали, а вокруг него стояли Юнги, Намджун и Джин с лицами полной растерянности. — Что это… за новогодний обморок? — прошептал Тэхён. — Он что, умер? — Чимин вытаращил глаза. — Или… заплакал от счастья, что снова увидел мои идеальные щёчки? Юнги нервно поднёс Хосоку стакан с водой. Тот медленно поднял голову. И они увидели: Хосок плакал. По-настоящему. — Да у тебя глаза как у коровы, — ахнул Чимин. — И чё ты рыдаешь, рыжий ? Хосок всхлипнул, вытер нос в какую-то салфетку и выдавил: — Она… забеременела… — КТО?! — заорали в голос все. — Ты мутил с КЕМ-ТО?! —Чонгук чуть не подавился воздухом. — Да с девушкой я мутил, — взревел Хосок. — Всё было нормально! Весело, романтично, на сене! — И что? — спросил Джин. — Ну, зачали ребёнка, молодцы. В селе каждый третий так делал. — Это была… — Хосок обвёл всех глазами. — …дочь местного священника. Тишина. Чимин рухнул на лавку, уткнувшись в колени: — ПОШЁЛ ТЫ, ХОСОК! ДОЧЬ СВЯЩЕННИКА?! — Вот именно! — вскинулся Намджун. — Вот и поиграл в пастуха, — выдохнул Джин. — Да он не пастух! — Чимин хлопнул по столу. — Он овцу в стаде потерял! Хосок снова завыл: — Священник меня проклянет! Он мне в прошлом году крест дал подержать, а я его дочке дал… — Да, и ты точно будешь гореть, — театрально сказал Тэхён. — На медленном костре, под акапеллу церковного хора, — добавил Чимин. — Господи, Хосок, ты теперь святой отец по совместительству. Чонгук уже лежал на лавке от смеха: — Ладно, надо план выработать. — План? — захныкал Хосок. — Какой ещё план? — Как тебя не отлучить от деревни, — сказал Намджун. — Или хотя бы как убедить батюшку, что это было по любви. — Может, ты скажешь, что это чудо непорочного зачатия? — предложил Чимин. — Только если священник полностью потерял зрение и логику! — простонал Хосок. — Я не справлюсь… Я просто хотел поразвлечься! На сене! Под звёздами! И вот теперь… — выдавил он, хлопнув себя по лбу. Чимин, присев рядом, драматично сложил руки, как будто сейчас будет молиться. — Слушай меня внимательно, ты, грешный ты наш, — начал он с интонацией строгой бабки из церковного хора. — Ты пойдёшь к батюшке. Понял? И начнёшь с: «Отче наш, иже еси на небесах…» — он перекрестился, — «Простите, батюшка, грешного, ибо согрешил я не телом, а любовью…» —Чимин, если бы тупость была уголовной ты бы уже пожизненное мотал!-сказал Чонгук смотря прямо в глаза Чимина Хосок вытаращил на него заплаканные глаза: — Ты серьёзно? — Конечно! — Чимин уже поднялся на ноги, размахивая руками. — «Люблю я вашу дочь, батюшка! Всеми частями тела! И даже душой! Ведите нас к алтарю, пока я не успел ещё пятерых сделать!» Тэхён уже держался за живот от смеха, а Юнги отвернулся, чтобы не заржать прямо в лицо Хосоку. — Чимин, — попытался вставить Намджун, — ну давай ты… не будешь усугублять? — Не усугублять? — обернулся тот с дикими глазами. — Я тебе говорю, если мы его сейчас не натренируем, он у того батюшки под дверью родит прямо от страха! — Я не могу, — простонал Хосок, — он мне лицо святой водой обольёт, я в церковь больше не зайду. — А не надо в церковь, — Чимин снова сел рядом, приобнял Хосока за плечи. — Смотри, ты приходишь. Чистенький, причесанный. На тебе рубашка — а не майка с пятнами от соевого соуса. Берёшь с собой цветы. Подарок. И прямо так говоришь: «Простите, батюшка. Я по-настоящему. Вот прям до поджилок. Ваша дочь — огонь. А я — её сено. Будьте тестем мне, а не врагом!» — Тестем? — прохрипел Хосок. — Чимин, он меня убьёт. Он лысый, но злой! — Тем более! Ему уже нечего терять! — рявкнул Чимин. — Ты должен быть как святой страдалец! Своим страданием просвети село! Все уже умирали со смеху. Даже Чонгук, который обычно не смеялся без причины, тихо хрюкнул. — Я вам серьёзно говорю, — вытер слёзы Хосок. — Вы — конченые. — А ты — будущий батя! — выкрикнул Джин. — Добро пожаловать в адулт-лайф! Чимин гордо выпрямился, как будто только что спас три души: — Если батюшка вас не простит — мы сделаем свою церковь. Назовём её «Светлое Сено». Хосок будет пастором, а его проповеди будут про “как не забеременеть в амбаре”. — А ты? — спросил Юнги. — Я буду отвечать за мерч! И за обряды любви! — и подмигнул. Хосок снова закрыл лицо руками: — Господи… За что мне это всё… А Чимин, обняв его за плечи, прошептал: — Это всё — за твою любовь к дочке батюшки. Прими это как крест. Ну или как пелёнку… скоро пригодится. Вечер у дачи Хосока выдался на редкость… необычным. Сразу было видно — Хосок пытался настроиться на весёлую волну, но что-то никак не складывалось. Он улыбался, делал вид, что ему весело, но каждый раз, когда кто-то рассказывал шутку, он едва сдерживал вздох и слегка морщился, словно в душе шёл тихий бой. Чимин и Тэхен, заметив настроение друга, решили разбавить обстановку. «Давайте-ка в баню!» — предложил Чимин, с такой уверенностью, будто именно в бане прячется секрет идеального вечера. Никто из них до этого не был в настоящей русской бане, и эта мысль будоражила воображение. Когда они подошли к бане, Хосок уже слегка напрягся, но сказал, что попробует расслабиться. Сначала всё шло неплохо — пар, тепло, запах эвкалипта… Тэхен даже забавно морщился, пытаясь не дышать слишком глубоко, а Чимин был настроен очень бодро и даже начал вести себя как настоящий банный эксперт. Но с каждым минутой жара становилась всё невыносимее, и вскоре Чимин, пытаясь показать свою выносливость, бросил веник в угол и выпрыгнул из парилки, воскликнув: «Да вы что, это ж пекло! Где моя кислородная маска?!» Тэхен, хоть и не был таким драматичным, тоже не мог скрыть, что пар дался ему нелегко. Он пытался изобразить невозмутимость, но кожа на шее покраснела, а глаза блестели от жара. Хосок же тем временем пытался веселиться, рассказывая истории и смешные случаи из деревенской жизни, но шутки звучали в тишине — смеха почти не было. Похоже, пар и горячая атмосфера сделали своё дело, и веселье немного зашло в тупик. Но кульминацией вечера стала та самая сцена, когда Чимин решил облить себя водой из ведра — чтобы охладиться. Только вот вода оказалась неожиданно горячей, и Чимин с диким криком отпрыгнул назад, прихватив заднюю часть тела: «Ё-моё, какая тут херня! Эта баня — полное фиаско! Я больше никогда сюда не залезу, если только меня не вынесут на руках!» Все, включая Хосока, наконец, разразились громким смехом, потому что даже сам Чимин, хоть и со злостью, не мог не рассмешить остальных своим эмоциональным взрывом. Чонгук, хоть и был изначально немного сдержанным, постепенно раскрепостился. Он сидел рядом с Тэхеном, неспешно попивал ему пиво, но иногда бросал острые, но лаконичные комментарии — в точности в своём фирменном стиле колхозника с городской душой. Он нечасто участвовал в разговорах, но его фразы заставляли всех посмеяться: то с ехидцей подметит, как Джин слишком долго рассматривает своё отражение в телефоне, то резко подколет Намджуна за то, что тот снова шутит на пару с Джином. Джин и Намджун, как два непоседливых влюблённых, в это время активно вытворяли всякие шалости. Джин, например, умудрялся вдруг изобразить забавного кота, и это настолько неожиданно прозвучало, что все засмеялись. Намджун подыгрывал, изображая «охотника на котов», пытаясь поймать Джина, который прятался за стулом. Вся эта «охота» сопровождалась смешными звуками и криками, которые переполняли весь двор и заставляли даже прохожих заглядывать в сторону дачи. А Чимин… ну, Чимин, как обычно, не мог пройти мимо Юнги и своих дурацких вопросов. Он как-то с хихиканьем спросил: — Эй, Юнги, а где у тебя кольцо? Или ты решил, что нам всем хватит одного холостяка в компании? Все посмотрели на Чимина, который с ухмылкой готовился к очередной выходке, а Юнги в ответ лишь пожал плечами и с улыбкой сказал: — Может, ты тогда объяснишь, как это вообще работает? Ты вроде эксперт. Вся компания взорвалась смехом, а Чонгук, глядя на это безумие, только покачал головой, но в глазах читалась тихая улыбка. Питьё шло своим чередом — кто-то сдержанно, кто-то с энтузиазмом — но смех и шутки не прекращались ни на минуту. Временами происходили самые нелепые и забавные моменты — то кто-то случайно пролил напиток, то Джин не удержался и спел пару строчек из неожиданного музыкального хита, а Намджун уже начал подыгрывать на воображаемой гитаре. Прошла неделя с момента последнего общего вечера у Хосока на даче, и жизнь в селе словно вошла в своё привычное русло. Ну, насколько она вообще могла быть привычной, если в неё вплетались: дерзкий Чимин, звёздный Тэхён, вечно прямолинейный Чонгук, шутники Джин и Намджун, философ-отшельник Юнги и драматичный Хосок, который на этой неделе совершил подвиг века. Хосок и “путь святого” Хосок, который раньше больше всех орал за шашлыки, внезапно стал… благоговейным. После того как стало известно, что девушка, с которой он мутил — дочь самого сельского священника, он решил: «ну всё, женюсь». И пошёл просить её руки. В костюме. При галстуке. А когда он вернулся, выглядел так, будто только что разговаривал с самим Господом. Его лицо было серьёзным, в глазах — пустота, а на шее болтался огромный крест, больше похожий на церковную утварь, чем на украшение. — Ох, святые мои булочки… — выдохнул Чимин, увидев его. — Ты что, вступил в орден? Хосок лишь вздохнул и, не отвечая, налил себе компот. Чимин не унимался: — Скажи мне честно, тебе теперь можно материться? Или тебе теперь за каждый “пиз” — сто “Отче наш”? Тем временем шоу Тэхёна, «Любовь в прямом эфире», переживало настоящий бум. Видео, где они с Чонгуком гуляли по полю, катались на тракторе, спасались от быка, варили варенье и ссорились из-за сапог, набрали больше миллиона просмотров. Комментарии под роликами варьировались от «омг какие милые» до «что это за сельский k-дорама ситком я смотрю и не могу оторваться». Чимин активно поддерживал хайп, снимая дополнительные клипы, где он драматично кидает сено в лицо Юнги, шепчет что-то в микрофон типа «не подходи ко мне, грешник» или устраивает разбор гардероба с Тэхёном под громкую музыку. Солнечное утро, лёгкий ветерок качает флаги и гирлянды из бумажных фонариков над главной площадью села. Сегодня был день большого фестиваля — праздник урожая, музыки и деревенских забав. Все ребята, а также тётушка Сунхи — собрались вместе, нарядные и готовые к веселью. Тэхён сразу же залип на фотозоне: гигантская корзина с настоящими тыквами и кукурузой. «Фото на миллион лайков!» — думал он, отщелкивая кадры. Чонгук, по старинке, вытер лоб и огляделся, будто охотник в засаде: — Тут жарко. Я б лучше в тень. — Да брось, — подтрунивал Чимин, — у тебя в городе подобных фестивалей нет? Тут у нас всё настоящее — запах свежей выпечки, крик петуха и детский визг на каруселях. Юнги тихо подсел к Джину с Намджуном, уже обсуждая, что они попробуют из местных деликатесов: пирожки с вишней, домашний мёд, лепёшки. Тем временем тётушка Сунхи громко заявила: — Ребятушки, сегодня я вас научу правильно плясать народный танец! Все переглянулись. Чимин хмыкнул: — Ты что, тётушка, решила всех вальс научить? Давай, покажи! Сунхи взяла в руки яркий платок и начала зажигать. Остальные не могли удержаться и потянулись к танцплощадке. Тэхён, впервые пытаясь повторить простые шаги, споткнулся и чуть не рухнул на Чонгука, который улыбался, будто это самый обычный для него день. — Хей, аккуратней! — шепнул Чонгук, помогая встать. — Это у меня ноги не танцуют, а руки фоткают! — смеялся Тэхён. Вскоре начался конкурс — кто быстрее соберёт кукурузные початки. Хосок и Намджун устроили настоящую гонку, а Чимин решил, что вместо сбора початков надо громко комментировать всё происходящее. — Вот если бы тут был Юнги, он бы уже сочинил эпическую балладу о кукурузе, — улыбался он. А Юнги действительно что-то напевал себе под нос, улыбаясь. Площадь фестиваля оживленно гудела. Воздух был наполнен ароматом свежей выпечки и дымком от шашлыков. Тэхён с камерой пытался поймать удачные кадры, когда рядом с ним заговорил Чимин: — Тэхён, а ты заметил, что кукуруза тут почему-то пахнет лучше, чем на наших городских рынках? — Может, это потому что тут пахнет ещё и свободой, — усмехнулся Тэхён, снимая огромный початок. Чимин засмеялся: — Свободой и коровами, забыл добавить. В этот момент к ним подбежала тётушка Сунхи, маша ярким платком: — Ну что, ребятки, кто хочет научиться настоящему деревенскому танцу? Чонгук, похлопав Тэхёна по плечу, сказал: — Я лучше смотрю, как ты будешь учить их падать, а не танцевать. Когда начался конкурс по сбору кукурузных початков, Хосок и Намджун моментально бросились вперед. Чимин, сидя на лавочке, с видом спортивного комментатора произносил: — Вот это скорость! Намджун, не расслабляйся, Хосок догоняет! А вот и Чонгук, классно собирает кукурузу… стоп, он уже вернулся за забытым початком! Тэхён подмигнул: — Видимо, учится у мастера. Под вечер, когда музыканты начали играть мелодичные народные песни, тётушка Сунхи устроила мастер-класс по танцам. Все пытались повторять движения, но Чонгук и Тэхён быстро устали и отступили в сторону. Тэхён вздохнул: — Знаешь, по сравнению с танцами, держать камеру и быть блогером проще. Чонгук улыбнулся и ответил: — Может, и так. Но лучше танцевать с тобой, чем с камерой. Тэхён замер на месте, улыбка стала мягче. В этот момент Чонгук посмотрел в сторону улыбнулся и тихо сказал: — Тэхён, я на пять минут. Скоро вернусь. На фестивальной поляне продолжали веселиться, звучал смех, горели фонарики, но Тэхён всё это уже почти не слышал. Он стоял на том самом месте, где Чонгук сказал: «Я на пять минут». Прошло уже двадцать. Потом тридцать. Неспокойство подкрадывалось медленно, как холод по спине — незаметно, но неотвратимо. Тэхён вертелся, заглядывал за палатки, подходил к ребятам, но Чонгука нигде не было. И вот, в какой-то момент он решил идти. Шаг за шагом он обошёл заднюю часть площади, зашёл за домики ремесленников и увидел небольшой сельский бутик — за витриной стояли букеты. А рядом… Чонгук. Он держал в руках букет ромашек и что-то говорил девушке — молодой, красивой, с сияющими глазами и длинными волосами, которые переливались в свете гирлянд. Она смеялась, , и в какой-то момент… обняла Чонгука. Нежно, слишком близко. Чонгук сразу отстранился. Он сказал ей что-то, она кивнула,, и… поцеловала его в губы. И вот тогда земля у Тэхёна будто ушла из-под ног. Он не услышал, что они говорили. Он не понял, обнимал ли Чонгук в ответ. Но картина уже врезалась в сознание. Ромашки. Улыбка. Поцелуй. Букет. Он стоял в стороне, за деревянным лотком с мёдом, и в какой-то момент просто развернулся. И побежал. Слёзы появились внезапно — разом, без стука. Глубокие, обжигающие. Он не знал, куда идёт. Просто шёл. Нет — бежал. Через лужайки, между домами, по протоптанной тропе. Когда он налетел плечом на кого-то, он даже не сразу понял, кто это. Чимин. — Я твою мать, — выдохнул тот, удержав его. — Тэхен?! Что с тобой? Но Тэхён не остановился. Его голос дрогнул, но он ничего не сказал. Он только сжал губы, вывернулся и убежал дальше. Домой. Подальше. В одиночество. Он захлопнул за собой дверь и сполз по ней на пол. Слёзы текли по лицу, и он впервые за долгое время не пытался сдержаться. Не хотел. Ему было больно. Он вспомнил, как Чонгук первый раз поцеловал его в висок. Как мял его волосы, как обнимал его живот, гладил по спине, как смотрел на него теми глазами, в которых было что-то большее, чем просто симпатия. Или… это было? Он не знал. Тэхён сжал руками голову. Внутри было пусто. Опустошение и острая, режущая боль. — Первая любовь, — прошептал он себе. — Чёртова первая настоящая любовь… Он не хотел больше быть здесь. Не в этом доме. Не в этом селе. Не в этом Чхонсоне, где когда-то ему казалось уютно, тепло, даже красиво. Всё это стало чужим. Слишком. Болезненно чужим. Он хотел в город. Домой. Наплевать, что по контракту нужно ещё полгода. Он больше не мог. Не хотел видеть Чонгука. Не хотел слышать его голос. Не хотел… чувствовать это. Он вжался в угол, затихший, как выжатая тряпка. Первые зрелые отношения. Первая настоящая любовь. Первая измена — даже если не до конца, даже если неосознанно, даже если всё было не так. Важно не это. Важно то, как это ощущалось. Как будто ему вырвали сердце. И, словно насмешка, оставили в руках букет ромашек. Но не ему. Дом был на удивление тих. Слишком тих для такого вечера — без смеха, без шагов, без стука посуды на кухне. Только в спальне сидел Тэхён, свернувшись у стены, у окна, как кот, который не знал, где спрятаться от боли. Телефон лежал рядом на кровати, и экран всё время вспыхивал.Сначала — “Чонгук Потом — “Чимин”.А дальше уже и Намджун, и Хосок, и даже тётушка — все звонили, писали, что-то хотели сказать. Экран мерцал, как будто он кого-то звал обратно к жизни. Но Тэхён не шевелился. Он не хотел слушать. Ничего. Что ему скажут? Что “всё не так, как кажется”? Что “она просто подруга”? Или что “это было недоразумение”? Он видел сам. Он видел, как она обнимала Чонгука. Как он не сразу отстранился. Как она целовала его. И самое страшное — выражение лица Чонгука. Спокойное. Безэмоциональное. Не такое, как когда он смотрел на него. Не такое, как после поцелуев. Не такое, как в утренней тишине их комнаты. Что это значит? Тэхён не знал. И не хотел гадать. Он просто сидел, опершись головой на стену, и смотрел в окно. Вечер превратился в ночь, ночь — в серое утро, и только в глубине где-то гудел глухо старенький трактор, как будто жизнь продолжалась — у других. Он ждал. Ждал Чимина. Не Чонгука. Не звонков. Не сообщений. А конкретного разговора с тем, кто его сюда притащил. Тэхён не собирался устраивать скандалов, не хотел драться, не собирался устраивать сцен. Он просто должен был услышать ответ. “Если ты, Чимин, считаешь, что мы должны оставаться здесь — скажи это. Если ты считаешь, что мы можем вернуться в город — я соберу вещи. Я не против приезжать в деревню иногда, к Юнги, к тебе, к ребятам. Но не к Чонгуку. Пусть он остаётся в этом уютном, тракторном, тихом Чхонсоне. Без меня.” Это были его мысли. Без истерик. Без лишней боли. Просто — тупое, тяжёлое решение. Тэхён чувствовал себя преданным. Даже если не до конца. Даже если всё было иначе. Даже если Чонгук ему что-то объяснит. Он больше не хотел чувствовать это. Он не ел, не переоделся, даже не умывался. Просто сидел, в той же рубашке, что и вчера, и ждал. Ждал Чимина. Того самого Чимина, который притащил его в село, который всё это начал. Если уж он всё испортил — пусть теперь скажет, как жить дальше. Долбёжка в дверь была громкой, неуместной. Почти грубой. Тэхён вздрогнул — в доме было настолько тихо, что каждый стук отдавался в груди. Он взял себя в руки, подошёл к двери, заглянул в глазок — и замер. На пороге стоял Чонгук. С тем самым чёртовым букетом ромашек в руках. Тэхёна будто кто-то ударил в грудь. Он машинально отступил от двери, но не смог уйти далеко — будто прилип к полу. Его взгляд метнулся к окну с тонировкой, откуда можно было видеть всё, а самому оставаться невидимым. Он выглянул и застыл. Чонгук колотил в дверь кулаком и кричал: — Тэхен! Я знаю, что ты дома, открой! Слышишь?! Тэхён вжался в стену. Он не мог дышать. Не мог понять — это что, шутка? Два часа назад он собственными глазами видел, как этот полудурок позволил какой-то мымре прижаться к себе. Видел её поцелуй. Видел его лицо. Без эмоций. Как будто — всё нормально. А теперь он здесь? С этим же букетом? “Что я для него? Шутка?” — пронеслось в голове Тэхёна. Он не открывал. Он не отвечал. Он просто стоял и смотрел. Смотрел, как Чонгук всё ещё говорит что-то в дверь, не слыша ответа. Смотрел, как тот опускается на ступеньки, уставившись в цветы, будто пытаясь уговорить не их, а самого себя. Минуты тянулись мучительно. Один час. Два? Тэхён уже не считал. Слёзы подступили снова, просто от абсурдности происходящего. “Он серьёзно?.. Он думает, что всё можно исправить букетом ромашек? Может, он считает, что я настолько дешёвый, что на пару лепестков и виноватый взгляд — всё, прощено?” Он отвернулся от окна. Не мог больше смотреть. Сзади заскрипели ступеньки — Чонгук встал. Тэхён услышал, как он выдохнул. А потом, через паузу: — Я оставлю их здесь… — тихо, почти шёпотом. Щелчок. Цветы были бережно поставлены к двери. Ещё секунда тишины. И шаги, уходящие прочь. Тэхён не пошёл смотреть, ушёл ли он. Он просто лёг на кровать, не укрываясь, и смотрел в потолок. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, простит ли. Он не знал, можно ли вообще всё это объяснить. Но одно он знал точно: его сердце разбито. И ромашками это не склеить. Дверь щёлкнула. Ключ провернулся в замке с тихим, но узнаваемым звуком. Тэхён не вздрогнул. Он знал — это Чимин. Тот не стал церемониться. Медленно вошёл, волоча за собой шаги, будто на него кто-то навесил мешок с кирпичами. — Ты серьёзно? — раздалось первое, что Тэхён услышал. Букет ромашек влетел в него, ударился о грудь и упал на пол. Чимин стоял в дверях, глаза сверкают, челюсть сжата. — Ты издеваешься? — продолжил он. — Ты игноришь звонки. Ты закрылся. Чонгук как дурак чуть не взорвал мне телефон, потом пошёл к тебе, а теперь… теперь он хрен пойми где, а букет торчит у двери, как на похоронах! Тэхён не ответил. Он просто сидел, опустив плечи. — Ты даже не вышел к нему. Что случилось, Тэхён? — голос Чимина стал чуть мягче, но всё равно раздражён. Тэхён медленно поднял голову, и Чимин увидел его глаза в слезах. — Он целовался… с какой-то девушкой. — Тэхён сказал это шёпотом, будто боялся, что если скажет громче — сломается. Чимин замер. — Что?.. — Я видел. Своими глазами. Они обнимались. Она его поцеловала. Он стоял… как будто всё нормально. Чимин уставился на него, глаза округлились. — Ты уверен, что это было… ну, всё так, как ты подумал? — Ты бы тоже так подумал. — голос Тэхёна дрогнул. — Я ему верил. А он… Он заплакал, уже не сдерживая всхлипы, и уткнулся лицом в подушку. Чимин подошёл, сел рядом, немного сбитый с толку. — А может, это просто… кто-то из прошлого? Или она к нему сама лезла? Говорил он осторожно, будто проверяя каждое слово. — Чонгук не выглядел счастливым. Он, чёрт подери, чуть не лёг у тебя на пороге! Тэхён сел, вытирая глаза. — Я не могу. Я… не знаю, что делать. Тэхен вздохнул и посмотрел на Чимина чуть снисходительно: -Ты хочешь пойти со мной в город или останешься здесь? Чимин поднял бровь: — А ты, сам-то хочешь? Тэхён задумался, потом опустил взгляд: — Я просто… не могу здесь больше. Не после этого. Чимин наклонился ближе, положил руку ему на плечо: — Тогда так. Дай мне неделю. Дай себе неделю. — Неделю? — Угу. — он кивнул. — И за эту неделю ты решишь. И чтобы тебе потом не было паршиво, что ты сбежал, как мальчик, не попрощавшись. Ни с тётушкой, ни с Юнги, ни с нами… и даже с этим мудаком Чонгуком. — Он мне больше не нужен, — прошептал Тэхён. Чимин фыркнул. — Посмотрим. У тебя есть семь дней, Тэхён. Семь. А потом — хоть в Сеул, хоть в Монако. Как только за Чимином захлопнулась дверь, в комнате повисла мертвая тишина. Тэхён сидел на краю кровати. Щёки всё ещё мокрые, дыхание сбивчивое. В груди жгло — так, будто туда кто-то засунул горящий уголь. Он бросил взгляд на букет ромашек, всё ещё валяющийся на полу, растрёпанный, уже немного помятый. Сначала хотел оставить. Потом — выкинуть. И вот он, Тэхён, поднял его, сжав покрепче, словно хотел сломать стебли одним усилием. Но что-то упало. Небольшая карточка. Обычная. Белая. С загнутыми уголками. Тэхён наклонился, поднял её. Перевернул. И там — корявым, но старательным почерком, было написано: «Моему будущему жениху, блондину Тэхёну.Я очень люблю тебя. — Твой колхозник, Чон Чонгук. Тэхён застыл. Он молча смотрел на слова, и будто не мог поверить. Всё снова поплыло перед глазами. Его губы задрожали, а потом… Он разревелся так, будто кто-то снова разбил всё, что он еле-еле успел склеить. Он разорвал карточку на несколько частей, с такой яростью, будто это был сам Чонгук, а не кусок картона. Потом резко встал, подошёл к мусорному ведру — и выбросил туда и открытку, и цветы, и всё, что когда-то было чем-то красивым. — Подлец… — прошептал он, всхлипывая. — Как можно быть таким подлецом… Писать такое, когда… целуешь другую. Он закрыл глаза, сжал руки в кулаки. Всё тело дрожало. Люблю тебя… Жениху… Ему хотелось вырвать из себя это чувство, этот доверчивый, наивный кусок сердца, который ещё пару дней назад мечтал, что его “колхозник” — его навсегда. Он рухнул обратно на кровать, закрыл лицо подушкой, и впервые за долгое время позволил себе не держаться. В комнате Тэхёна было темно. Только слабый свет от ноутбука освещал его лицо, да отражался в глазах, которые давно уже были красными. Он сидел, поджав колени, укрывшись пледом, как будто так можно было бы спрятаться не только от холода, но и от боли. Экран мигал. Фото. Видео. Фото. Он — всегда в кадре. Сначала случайно, потом — всё чаще. Улыбки. Брови нахмурены. Уставший после фермы. Смешно жующий яблоко. Обнимающий. Чонгук. Тэхён сжал губы. Каждый кадр — как пощёчина. И всё равно он не мог остановиться. Он продолжал листать. Вот они идут на трактор. Вот Тэхён снимает, как Чонгук ест клубнику, у него на щеке пятно от сока. Вот он — без рубашки. Уставший, но красивый. Только для камеры. Только для Тэхёна. Вот — кадр из сада. Вот — вечер, Тэхён смеётся, когда Чонгук шлёпает его мокрой тряпкой. Вот — целуются. Горло перехватило. Тэхён откинулся назад, вжал голову в подушку и тихо застонал от боли. Хотелось закричать, но нельзя. Только сердце, которое стучит в груди так, будто готово вырваться наружу и уйти от него самого. Он снова посмотрел в экран — и вдруг открылось то самое старое видео. Самое первое. Дата… Время… Боже мой… Тэхён узнал себя. Камера дрожит, он идёт вдоль ручья, что-то комментирует на видео — и вдруг… — «Опа!» — он вспоминает свой голос. И… Вот он, Чонгук. Спиной. Мочится в ручей. Оборачивается. Всё остальное происходит быстро. — « Ты чё, охренел?!» — глухой удар, камера заваливается набок. Запись прерывается. Тэхён выключил видео. Смотрел в тёмный экран, и руки дрожали. — Два раза… в один и тот же глаз, — прошептал он. — А потом… Слёзы снова начали катиться по щекам. — Сначала бил, потом влюблялся, потом целовал, потом трахал, а потом сосался с мымрой у цветочного ларька. Он шмыгнул носом, вытер щёку рукавом и горько усмехнулся. — Снайпер, блин… Некудышный. Стрелял будто точно в сердце — и попал. Тэхён закрыл ноутбук. Упал лицом в подушку. Тэхён лежал, вжав лицо в подушку, и не слышал уже ничего — ни шума ветра, ни сверчков за окном. Он будто отгородился от всего. Мир мог хоть рухнуть — ему было плевать. Но вдруг — тук! что-то странное… тук-тук! будто не рукой. Будто… камушком? Тэхён приподнялся, протёр лицо и с удивлённым прищуром подошёл к окну. — “Что за…?” Он открыл створку и высунул голову — и в этот же момент ловко получил в лоб мелким камнем. — Ай! — воскликнул он, схватившись за лоб. — Вы что, охренели?! И тут из темноты раздался голос, до боли знакомый, низкий, глуховатый: — Тэхен! Прости, я не хотел! Прости! Давай поговорим! Тэхён застыл, вцепившись в подоконник. Это был Чонгук. Стоял внизу, в кромешной тени, как наивный Ромео с акцентом и фингалом под глазом (а может, от усталости), смотрел вверх. — Что ты, чёрт возьми, хочешь?! — зло спросил Тэхён сверху, его голос дрожал. — Хочешь ещё раз влепить мне? Или пригласить на свадьбу со своей мымрой у цветочного ларька? Чонгук слегка попятился: — Да ты с ума сошёл? Какая мымра? Она — сама полезла ко мне, я… — Ой, не пизди! — заорал Тэхён, перебивая, и вытер нос рукавом. — Ты сам стоял и глазками хлопал, пока она тебя обнимала! А потом ещё и целовались! — Это был не поцелуй! — вскрикнул Чонгук. — Я… — Ещё слово, и я выложу то самое видео, где ты ссышь в ручей, и пусть весь чёртов интернет посмотрит, как ты корчился от злости с писюном наружу! — взорвался Тэхён, рука уже лежала на раме, как будто он и вправду собирался это сделать.— 1:1 снайпер недоделанный Чонгук открыл рот — что-то сказать, оправдаться, объяснить… Тэхён отошёл от окна как оглушённый. Упал лицом на кровать. Руки дрожали, голова горела. Он снова, как тогда, захлёбывался слезами. — “Почему… Почему ты? Почему с тобой так больно?” Снаружи Чонгук стоял молча. Смотрел в закрытое окно. Он не знал, что делать дальше.