Elligria

Солнце уже клонилось к закату, золотя верхушки сосен и окрашивая всё вокруг в тёплый, усталый цвет позднего дня, когда Тэхён, с корзиной за спиной и спутанными волосами, вышел из-за оврага, вернувшись с травами, которые должен был принести ещё к полудню. Задержался у ручья — засмотрелся на переливчатую спину жука на мяте, на то, как облака собираются над дальним склоном, на то, как отражается в воде солнце, если смотреть чуть прищурившись. Ему нравилось быть одному, нравилось ничего не выбирать, не выслушивать поучений. Стоило выйти на поляну, как стало ясно: пиздец. Воздух был вычищен дочиста: ни запаха хлеба, ни влажного чая, ни даже привычной пыли, поднимающейся от ног. Никаких звуков — ни визга волчат, ни шелеста травы, ни даже ленивого скрипа древесины в домах, которые стояли, как брошенные. Всё внимание сразу приковывал полукруг тел, сжимающихся в плотное кольцо спин. Тэхён не стал торопиться, но и не остановился, ноги знали, что надо идти, хотя в груди уже затаилось нехорошее предчувствие, болезненное и липкое, как пелена над глазами. В самом центре расположились две фигуры, и даже не нужно было вглядываться, чтобы узнать их. Юнги, сросшийся со своей чёрной рубашкой, стоял с опущенным лицом, в котором не осталось ни капли жизни. Чимин рядом не стоял, а, скорее, сжимался внутрь себя, скрючившись до невозможности, пытаясь исчезнуть. Очевидно, все ждали ещё одного, и Тэхён не стоял в центре круга лишь потому, что пришёл с опозданием. — Ким Тэхён, — прозвучало как пощёчина, — подойди. Шагнул вперёд. Горло стянуло, ноги налились свинцом. Встал рядом с Чимином, ни на кого не глядя. Юнги дрожал. От Чимина тянуло пустотой — так пахнут те, кто уже согласился умирать. — Эти трое, — голос Чон Юнхо прошёлся по спинам. — С этого дня к стае больше не имеют отношения. Их передадут соседям. Тем, кто знает, как обращаться с омегами. Может, там найдётся тот, кто захочет взять в пару таких. С характером, с запросами. Раз уж местные альфы им не подходят, раз головы вверх, глаза в сторону, рот не затыкается, пусть ищут своё счастье где-нибудь подальше. Здесь для них места нет. Тэхён стоял, не двигаясь, и смотрел прямо. На вожака, на тех, кто не осмеливался поднять глаза. Прямо здесь, у его ног, могла пролечь невидимая черта, шагни за неё, и пути назад не будет. Его могли вытолкнуть, исключить из стаи, выбросить за границу леса, как ненужное звено. Никто не заступится. Никто не скажет «нет». Даже не посмотрит дважды. Но Тэхён не отвёл взгляда. В нём не было покорности. — Я… — начал было кто-то из толпы, но договорить не дали. Из круга выступил Пак Минхо — отец Чимина, высокий альфа с проседью в висках. В стае его всерьёз почти не воспринимали, считая чем-то вроде аномалии: слишком мягкий, домашний, не рычал, не играл в крутого вожака перед своей семьёй. Только таскал своему омеге сладости и оберегал, как умел. Муж умер при родах, оставив на руках младенца, с тех пор Пак не отходил от сына ни на шаг. — Вожак, прошу, Чимин ни в чём не виноват, ему же всего семнадцать, ещё не выбрал, не готов и слишком мал. Позволь ему остаться, я отдам всё, даже жизнь, только не отправляй его туда, где он не выживет. — А ты не хочешь заткнуться? — прорычал Юнхо, шагнув вперёд. — Думаешь, ты тут особенный? Сомневаешься в решении старшего? Может, сам хочешь встать рядом с этими троими? Был бы толк, сам бы отправил. Ты же ничего из себя не представляешь. Там тебя разорвут, и, может, это даже к лучшему. Не будешь больше глаз мозолить своим нытьём. А сын твой, как только в пару выскочит, забудет, как тебя звали. Как и твой Чихо забыл. Помнится, сорвался когда-то за первым встречным из чужой стаи, так и унесло. Только и видели пятки. Жаль, что сдох рано. Будь жив, может, выбил бы из тебя хоть какую-то пользу. Минхо опустил глаза и сделал шаг назад. Этого хватило, стая всё поняла. Один за другим начали склонять головы, снова просто приняли без споров. Когда всё было ясно, начали расходиться молча по тропам, знакомым с детства. Тэхён сорвался с места, споткнулся о кочку, но устоял. Переступил с ноги на ногу и побежал туда, где были свои. Родители, от которых пахло домом, теплом и потенциальной помощью. Как ему казалось. — Я не уйду, — выпалил. — Не хочу в другую стаю. Не хочу альфу. Ни сейчас, ни потом. Не нужен мне волчонок, я хочу быть один. Сам по себе. Свободным! Без… — Довольно, — отрезал Намджун, а внутри у Тэхёна стало тихо. Холодно. Смотрел на отца снизу вверх с самого дна колодца. Свет наверху ещё был, но выбраться невозможно. — Ты омега, и никакой свободы у тебя нет, потому что с самого рождения тебе отведено одно — быть рядом, нужным и полезным, а если не можешь, тогда просто уйди, чтобы не мешать. Сокджин, стоявший в полушаге, сжался. Всё слышал и понимал, но не сказал ничего. Только по губам прошёлся едва заметный нервный тик. А Тэхён, стоя с опущенными руками, думал: зачем природа вообще создала омег, если их даже за людей не считают.

***

Ноги вязнут в мягком мху. Воздух горячий. Пахнет сухой хвоей и волчьей шерстью. Позади тявкают мелкие волчата, зовут назад, но Тэхён не оборачивается. Тащится прочь от каждодневных сборов по узкой тропинке, уводящей в глубину леса. Сумка врезается в плечо. Собрал полную охапку сушёного клевера и зверобоя, который рвут обычно в другое время, но Тэхён не слишком прилежный ученик и больше любит махать палкой по кустам в поисках ягод. Живот сам себя не наполнит, а жевать травы — глупо, потому что потом придётся вставать на колени и отделять их вновь от лесного сорняка. «Апчхи» вылетает из носа вместе с пыльцой и распугивает всех птиц в округе. Вздрагивает на мгновение и тут же успокаивается, потому что у него всё происходит в одно мгновение. Отец всегда твердил, что эмоциональные омеги проблем сами себе наживают, что надо быть поспокойнее. Легко сказать. Чем больше Тэхён пытается казаться невозмутимым, тем сильнее проявляется запах — сладкий мёд, способный влюбить в себя каждого, кто пройдёт мимо. Скорее, перекисший сироп. Липкий. Приторный. Тот, что привлекает всех клопов, а не пчёл. А Тэхён стать замужним омежкой не планировал. Причин на то было много: альфы дураки, альфам нужно только одно, альфы вечно доминируют, пытаясь подчинить себе «слабый пол». — Слабый пол… — фыркает под нос. Усмехается, дубасит очередной раз палкой по веткам ни в чём не повинного кустика и только тогда поднимает глаза с земли. Смеркалось почти. Когда только успело? Оборачивается, пытаясь понять, где находится. Лес-то знакомый от пенька до пенька, но ступор накрывает моментально: где-то за Тэхёном вновь числится новый косяк. Покумекал с минутку, почесав голову и осматриваясь вокруг. Не всё так плохо, как казалось на первый взгляд. Ещё не совсем темень, но чего-то знакомого в округе не наблюдается. Делать нечего, придётся обращаться в волка и топать на единственный запах в округе — собственной стаи. Других тут и не было, все ближе к городским поселениям перебирались. Тэхён бы тоже хотел, но конченый патриархат и древние устои при правлении вожака никто не отменял. Оборачивается в волка, предварительно оголив бархатную тёмную кожу, которую тут же обласкал вечерний ветерок. Вдыхает носом, чтобы прочувствовать след, но натыкается на неожиданную находку — дикая малина. Рядышком. Настолько, что живот начинает урчать. Желание перекрывает мозгу доступ к кислороду, и на этом омега с рациональностью заканчивает, подхватывая немногочисленные пожитки в зубы и направляясь к драгоценным ягодам. Нос то нырял в землю, то скользил по воздуху, выискивая невозможный сладко-острый аромат. Как хотелось прямо сейчас ощутить на языке: нежная мякоть, мелкие косточки, едва похрустывающие на зубах. Неукротимо тянуло погрузиться в спелый вкус, манящий в глубину леса. Тэхён не подозревал, что здесь деревья другие, а трав куда больше. Неужели никому не приходило в голову исследовать эту часть чащи? Были ли для этого основания? Привычный страх теперь заглушался очарованием малины. Сделал несколько шагов влево, чтобы выйти на опушку с высоким костром и полной волчьей грудью вдохнуть запах. Шерсть у загривка взметнулась от мурашек. Перед глазами возник аккуратный деревянный дом около озера с ухоженным огородом и огонь, отправлявший искры в почти ночное звёздное небо. Белый волк пытался пройти дальше, чтобы лучше осмотреть окрестности, всё ещё бесшумно втягивая носом. Осторожность, пожалуй, стоило бы назвать главным навыком — если бы Тэхён хоть немного в этом преуспел. На деле же врезается прямо в доску с выгнутым вверх гвоздём и протяжно скулит. Поднял лапу к глазу, чтобы разглядеть, как подушечки заливаются багровой жидкостью, и уловить терпкий запах железа. Вздохнув, поднял взгляд, а перед ним не куст и не ягода, а взрослый, красивый альфа, тело которого покрывали неизвестные руны. Ветер тронул чёрные отросшие волосы, приоткрыв холодные, аканитово-тёмные глаза. Взгляд не сулил ничего хорошего — в нём легко читалось раздражение. Альфа явно был не рад чужаку с посторонним запахом, и это становилось ещё очевиднее, когда он с шумом отшвырнул поленья, приблизился и, нахмурившись, уставился прямо на него. — И почему щенки белобрысого Кима здесь шатаются? — неприветливо. — Ты ведь из стаи Чонов. Я по запаху чувствую ваш семейный мёд. Оборачивайся. Тэхёну пришлось выплюнуть вещи из зубов и обернуться, чувствуя, как лицо заливает яркий румянец. Глаза чужака изучали слишком пристально: не скользили по телу, а вглядывались в черты лица, пытаясь… угадать родословную? Тэхён и сам был озадачен. Без сомнений, перед ним стоял альфа, но пах тот совершенно удивительно. Феромон явно принадлежал сильному полу, а не омеге в разгаре течки. Тогда от чего же так вкусно и сладко? — Простите, — пробормотал, понизив голос на нервной почве. — Я, кажется, отбился от своих… А потом проголодался так, что начал воображать перед собой спелую дикую малину. Хотел собрать пару ягод и вернуться. Но ни одной не нашлось. Зато от вас исходит аромат… просто невероятный. — Попытался улыбнуться, прикрывая пах руками. — Прошу, не сердитесь. — Ты из стаи Чонов? — пробасил, обходя Тэхёна кругом и направляясь к костру. — Тебе здесь не рады, маленький омега. Убирайся и дорогу сюда забудь. Тэхён по привычке опустил голову. Хотя, казалось бы, с рождения непокорный. Тут вдруг захотелось. Может, потому что альфа прав, ведь белый волк сам нарушил границы чужой территории, ведомый феромоном хозяина. А может, причина вовсе в другом таилась. В мужчине ведь тоже прослеживаются знакомые и схожие черты. С кем? Страшно спросить вслух о таком. Нарвёшься на грубость, а то и на побои, что в их стае не редкость. — Понимаю. Прошу прощения, это вышло случайно. Слово альфы — закон. Позволите уйти? Альфа остановился, кинул на омегу холодный взгляд. — Я не обязан тебе ничего позволять, но раз ты вторгся на мою территорию, то тебе лучше поскорее отсюда уйти. Тэхён кивнул коротко и покорно. Поклонился раз, потом ещё, пытаясь собой компенсировать неудобство. Натянул тунику через боль, поднял взгляд. Подцепил сумку, перекинул через плечо, но зашипел сквозь зубы — раненая рука заныла, подушечка лопнула, кровь выступила тонкой полоской. Надо уходить, пока ещё можно. Всё бы обошлось, если бы не протяжное урчание, вырвавшееся из живота с издёвкой. Ему точно показалось: альфа тихо усмехнулся, не оборачиваясь, оставляя ему право одеться в людское без лишних взглядов. — Если голоден, я накормлю. Только потом не привяжись, щенок. Сердце колотится где-то высоко, ища обратную дорогу к рёбрам, малина, дым и горячий воск костра сливаются в одуряющий аромат, от которого кружится голова. Тэхён уже затянул на плечах влажную тунику и, держась немного поодаль, делает несколько осторожных шагов к огню, переступая порог в иной мир, где незнакомый альфа нарушает все неписаные законы стаи: чужаки не кормят омег, их либо прогоняют, либо прижимают к земле, либо оставляют за кустами, чтобы и следов не осталось. И всё же именно этот редкий человек приоткрывает крышку казана, выпускает струю сытного пара и одним молчаливым жестом приглашает присесть. Тэхён опускается у костра, ощущая под ладонями тёплые камни, берёт невысокую глиняную пиалу и сразу чувствует её шероховатость, почти отпечатки чужих пальцев, застывшие в обожжённой глине. Чонгук наполняет её густым рагу, присаживаясь рядом, плечи почти касаются, и смотрит без угрозы. Так спокойно, что все прежние резкие слова стали пустым эхом. Осознание доброты оказывается громче любого рыка: сегодня омегу не обидят, сегодня ему просто предложили тёплую еду. — Спасибо… Я… с благодарностью приму. Для других — мелочь, для Тэхёна же нечто удивительное, из разряда невозможного. Решился поднять взгляд, совсем чуть-чуть, чтобы разглядеть чёрные волосы, блеснувшие в свете костра. Огонь рисовал на скулах тёплые янтарные тени, делал черты лица немного резче. Красивый альфа. Пахнет приятно. Спокойный. Заботливый. Тэхён и сам понимал, что ведёт себя как наивный дурак. Доверять первому, кто предложил поесть, особенно в лесу, особенно чужому — безрассудно. В происходящем было что-то тихо-необычное, будто мир на мгновение стал мягче и добрее. И если бы вожак сейчас вдруг сказал, что выдаёт его замуж за такого альфу, Тэхён, наверное, даже не стал бы возражать. Оказывается, так мало нужно. — Привычки у тебя знакомые. Всё так же голову опускаете, омеги. Всё ждёте, что кто-то решит за вас, пощадит. А сами? Не научились говорить прямо, держаться за своё. Вот и живёте на крошках. Пока не встанете ровно и не скажете, чего хотите, ничего и не получите. Тэхён с ним согласен, много раз об этом думал. Альф в их стае было куда меньше, чем омег. Встали бы, поборолись за себя, сказали, что больше не станут терпеть такого отношения. Только вот как? Все омеги забиты до дрожи, едва раздастся громкий голос вожака, да что там, даже собственного мужа, как голова сама собой опускается вниз. Всё уже давно устроено так, чтобы окончательно убить желание жить по-своему, оставить только одно — исполнять желания альф по первому зову. — Жили в нашей стае? — и всё равно шёпотом, потому что у самого привычки уже в крови, выработаны до автоматизма. — Так говорите, будто знаете всё. — Я сам из стаи Чонов. Неужели никто из молодняка даже не в курсе, что такой вообще был? Удивительно, — усмехается ядовито, бросая новую деревяшку в костёр. — Меня зовут Чонгук. Чон Чонгук. Я сын вашего вожака. У Тэхёна из рук валится пиала. По счастливому стечению обстоятельств падает прямо на дно, не разлив содержимого. Голова взлетает вверх, поворачивается, а глаза, полные шока, уставляются прямо на альфу. Губы затряслись. Сын вожака. Будущий вожак. Всё мирное и тихое тут же отступает, превращаясь в холодное, опасное и тревожное. — Простите, я пойду уже. Время позднее, наверняка уже ищут. Задержал вас тут своими разговорами, глупый совсем, не сердитесь только, — торопливо проговорил, поднимаясь с тёплого камня, как тут же был схвачен альфой за руку. — Простите, но мне правда пора… — Сядь и спокойно доешь. Потом я обработаю твою рану на руке, и уйдёшь с первыми лучами, чтобы не наткнуться на какое животное. Или на что похуже, стаи возвращаются. Тут недавно две неподалёку поселились. Как тебя зовут? — Тэхён. — Ким Тэхён, значит. Я хорошо знаком с Ким Намджуном. Он твой отец? — тянет за руку, усаживая его обратно. Поднимает с земли пиалу, вновь вручает. — Не бойся, мне нет никакого резона тебя обижать. — Хорошо, как скажете. Да, мой отец, — берёт протянутую ложку, зачерпывает рагу, но даже не пытается попробовать. — Вожак не говорил, что у него есть сын. И я вас не помню, если честно. — Я ушёл двенадцать лет назад. Думаю, тебе тогда было не так уж много лет, чтобы запомнить меня. Дай подумать. У Намджуна ребёнок родился… Тебе, вроде, пять или шесть было, когда я ушёл, — нахмурился, глядя, как омега даже не прикасается к еде. — Ешь давай, не отравлено. Да и как бы я успел, ты же только припёрся. — Да, простите, — кивнул покорно, забрасывая ложку в рот, украдкой поглядывая на альфу. Проглатывает с трудом, от нервов, но зачерпывает вторую. — Спасибо, вкусно очень. — Ешь, — вот так просто. Всё, что Чонгук пообещал, выполнил. Накормил, напоил, руку обработал. Тэхён всё не мог понять, откуда в этом альфе столько заботы. Предложил было помыть за собой посуду перед уходом, чем вызвал добродушный смешок и мягкий отказ с пожеланием, чтобы лапа скорее зажила. Альфа был тёплым и страшным одновременно. Знание о том, кем он приходится Чон Юнхо, делало его пугающим для простого разговора. А ещё — этот запах малины, въевшийся в каждую клетку, раздражавший обоняние до дрожи. — Почти уже рассвет. Летом ночь уходит слишком быстро, — Чонгук смотрел на озеро, над которым вдалеке уже проступали первые лучи, освещая переливы воды всеми оттенками. — Спасибо вам большое за помощь. Я обязательно отблагодарю, только скажите, как, — Тэхён встал рядом, поднял взгляд, встретившись с огромными, чернильно-чёрными глазами. — Не приходи больше, омега. Выйди замуж за хорошего альфу, того, кто будет заботиться о тебе, а не упрекать по мелочам. Займись тем, что по-настоящему увлекает. Не слушай бредни старого вожака. Он всё равно когда-нибудь умрёт, а его место займёт другой, — Чонгук нехотя отвёл взгляд и снова посмотрел на озеро. — Вы не планируете стать следующим вожаком? — Тэхён не сдержался, голос вышел чуть громче, чем обычно. — Но вы же его сын. — Я не собираюсь вести стаю, мне это не интересно. Я живу один, как ты мог понять, — коротко махнув в сторону дома и огорода. — Уже привык к такой жизни. Хотя ушёл не по своей воле. — Можно узнать, почему? — Мой отец убил моего папу за непокорность. А меня выгнал, когда попытался его остановить. Тогда я был слишком слаб, чтобы хоть что-то изменить, — сказал обычным тоном, что у Тэхёна по спине побежали мурашки. — Даже такие, как он, в конце концов теряют власть. Всё в ваших руках, омега. — Но… — Никаких «но». Тебе пора, Тэхён, — повернулся, сжал плечо и улыбнулся на прощание. В грудную клетку разом вдохнули малиново-медовые сумерки. Прикосновение тяжёлой ладони развернуло внутри тонкий, звенящий холодом и сладостью хрусталь. По венам поползло дымное мерцание, едва уловимое, но предельно ясное — наивный омега, кажется, влип.

***

Трое сидели на опушке, где кончалась деревня и начинался лес, вытянув ноги в траву. Здесь было безопасно — далеко от взглядов старших альф, которым их лица уже начинали действовать на нервы. Омеги, обречённые на скорую раздачу в чужие стаи, должны были не отсвечивать, не шуметь, не просить добавки к ужину, не портить вид. Даже кормить их, как с недавних пор шептались на собраниях, стало «нецелесообразно». Всё равно уйдут. Тэхён успел вернуться утром, пока все ещё спали. Прокрался к дому, обошёл крыльцо, подскочил к заднему окну и, вцепившись в подоконник, влез внутрь, чуть не сверзившись на пол. На кухне столкнулся с Сокджином, тот застыл с кувшином воды в руках и, не говоря ни слова, дёрнул подбородком в сторону лестницы. Второй этаж. Быстро. Пока отец не спустился за настоем от головы. Сердце колотилось, но всё обошлось. Никто ничего не заметил. Кроме папы, конечно. Сейчас Тэхён сидел рядом с Юнги и Чимином. Будущее приближалось грозовой тучей, и омега, глядя на друзей, даже не предполагал, как им быть дальше. — Чимин, ну и кукушка ты пестрожопая. Зачем, скажи мне, ты полез за шмотками главного омеги? Они тебе прям жизненно нужны в новой стае? Там мы, скорее всего, и будем жить кверху задом. Расставим ножки, как у козы рожки, — Юнги закатил глаза, вплетая в венок пятнистую орхидею, ту самую, которой, собственно, и пахла «кукушка». Тэхён давно замечал взгляды Мина на их тепличного красавчика. Думал, что забота, омеги ведь держатся вместе. Но после того, как сегодня утром застал неулыбчивого Юнги за пристальным разглядыванием бёдер общего друга с капающей слюной, всё стало более или менее ясно. — Во. Смотри, как красиво. Своими ручками. Носить будешь? — Венки же носят только в момент ухаживаний, Юнги-я. Зачем мне твой носить? Подумают ещё, что порченым поеду в другую стаю. Тогда точно жизни не видать, — усмехается криво, с горечью, но пальцы не останавливаются. На коленях растёт свой венок, собранный, с ландышами, которые вроде как случайно туда попали. Тэхён снова ловит себя на мысли: если они так тянутся друг к другу, так держатся, так смотрят, неужели правда не могут сбежать? Двоим ведь легче, чем одному. — Ой… — вырывается, когда ландыш зацепляет занозу. — Ну и чучундра, — выдыхает Мин, перехватывая палец. Кровь уже успела показаться каплей, и Юнги тут же тянет руку к губам, слизывая, даже обсасывая. Ким поднимает брови в удивлении, следя за Чимином, который не просто не сопротивляется, а даже глаза прикрывает блаженно. — Вы бы хоть как-то скрывались, — бурчит, чуть завидуя их близости. — И сказать могли. Я вам друг или кто? — Так очевидно? — Пак хмурится, сжимает губы, выдёргивая руку из захвата. — Мы, если честно, год друг от друга бегали. Всё пытались момент выбрать, чтобы тебе сказать. С признанием, хоть и запоздалым, тянуть дальше не стали. — Не думал, что даже до такого дошло… А до чего, собственно, дошло? — А чего тут говорить? Люблю я его всей своей попой. Сказал бы, что сердцем, но задница у меня больше, — Юнги фыркнул, но без привычной издёвки. — Нам ведь считанные дни остались до того, как придут. Хорошо, если в одну стаю закинет. Но не верю. Не повезёт нам так. Я предлагал Чимину сбежать. Он боится. Говорит, семьи пострадают. А я, как ни думал, не нашёл ни одного нормального аргумента против. Только один — ссыкотно. — Его и не найдёшь, — выдыхает Чимин, глядя, как у Мина на лице медленно тухнет свет. — Ни до чего у нас не дойдёт, кроме проблем. Хотел бы всех успокоить, сказать, что всё будет хорошо… Но не будет. Посмотри сам. Нас ждёт участь поганая. Кто любит чужаков в стае? Свои альфы и те ухаживают как попало. А чужие? Так те и вовсе не станут. — Если только наш вожак не помрёт, — шепчет Юнги, опуская голос до предела. Даже у леса есть уши. А Тэхёна в этот момент будто тащат за шиворот туда, к дому у озера: где чёрные глаза смотрят, руки кормят досыта, без намёков на жалость. Где, может, снова коснутся плеча по-отечески заботливо. И всё равно по спине пройдёт табун мурашек. Сегодня ночью омега снова сбежит. И плевать, если заметят.

***

Тэхён хитро улизнул из-под носа отца. Сокджин заперся в своей комнате, решив тем самым помочь сыну, изображая вселенскую боль перед очередной течкой. Намджун такое прощал. В предвкушении даже пару раз приносил какие-то полевые веники, чтобы омега, как считал, в экстазе проводил период. Но потом снова начинались будни, в которых Джин был не человеком, а слугой в семье Кимов. Непослушный сын вылетает из дома пулей в волчьей шкуре, несётся к лесу, перескакивая овраги, ловит носом воздух в поисках хотя бы слабого следа малины. Пусто. Ни запаха, ни сломанной веточки. Будто сквозь землю провалился. А ведь помнил путь — специально запоминал. Не мог же выдумать это? Чон Чонгук — не герой юношеских грёз, не плод ночных фантазий. Он должен быть настоящим. Если бы Тэхён снова застрял в мечтах, там бы уже и до поцелуев дошло. Альфа бы, конечно, предложил переехать к нему в домик у озера. Семью, где омега сам решает, когда рожать и как жить, где любили бы до дрожи. Обнимали у костра, купались бы голыми в тёплом озере, а потом… Белый волк резко встряхивает головой. Ага, размечтался. Сейчас бы просто найти его. Поговорить. Спросить совета. Как у старшего. Чонгуку что, лет на десять больше? Он бы смог помочь Юнги и Чимину? Укрыть хотя бы на время, пока те не окрепнут и не решатся бежать. Где же малина? Куда делась? Столько меток оставил: вот куст подрал, там когтями прошёлся по коре, вон сучок, который зубами чесал специально, чтобы потом не заблудиться. Хотелось вдохнуть этот запах полной грудью. Чего-то постоянного, родного, манящего, но вместо аромата в голове уже выстраиваются картинки: их семья, общий быт, костёр, касания, руки, ноги, сплетённые под мягким пледом. Тэхён мог бы поклясться, такое он чувствует впервые. И от этого становится тревожно. Взрослый альфа, с высокой долей вероятности, видит в нём просто подростка или милого зверька, которого не жалко и покормить. Вдох. Белый волк резко тормозит, когтями вгрызаясь в землю, едва не теряя равновесие. Запах ударяет в нос резко и чуждо, и в следующий миг почти врезается в нечто огромное, тёмное и громко рычащее. Тело инстинктивно сжимается: уши к голове, хвост судорожно лавирует к брюху. Чужак поворачивается. Перед ним чёрный волк. Огромный. С оскалом, который не оставляет сомнений, из пасти свисает мёртвая лиса в подтверждение: не вовремя. Тэхён жалобно скулит, не столько от боли, сколько от неожиданности и внутреннего ужаса, который волной поднимается к горлу. Как вообще умудрился нарваться на такого? На чужого альфу, судя по запаху — сильного, возможно даже вожака. В голове всплывает обрывок, где Чонгук говорил что-то о возвращении двух стай. Надо же было забыть об этом именно сейчас. Искал золото. Нашёл плаху. Идиот. Чёрный волк небрежно бросает мёртвую тушу в сторону, поднимает непроглядные глаза и начинает обходить по кругу, вдыхая запах мёда. Тэхён уверен, что тот сейчас горчит, страх всё портит. Он и сам знает: для такой стычки слишком мелок, чтобы выстоять хотя бы минуту. Чувствует, как чужак носом лезет под хвост, грубо, вызывая дрожь в шерсти, едва не срываясь на проседь. Фыркает, шумно втягивает воздух, будто в насмешку. Омега решает не тянуть, садится на задницу демонстративно, закрывая доступ к самому уязвимому. Мысль бьёт резко: порченых в другие стаи не передают. Только убивают. Хреновая альтернатива. Альфа обходит еще один круг, устраивается напротив, склоняя голову набок и смотря с таким откровенным, почти игривым снисхождением, что у Тэхёна срывается скулёж. Вдох поглубже. В воздухе сквозит малина. Лёгкая, почти призрачная, забитая резким, хвоистым запахом, от которого кожа покрывается мурашками. Доминирование, но малина есть. Есть же? Тэхён решается, принимает человеческий облик, протягивая руку. Волк очень большой. Красивый. Похож на отца Чонгука в этой форме, и от этого внутри всё съёживается невольно. — Обернётесь? Я пришёл с просьбой, — голос почти покорный и сдержанный. Волк, не реагируя на слова, приближается, обнюхивая протянутую ладонь. Язык касается ранки, которая осталась с прошлого неаккуратного визита. — Пожалуйста. Чонгук лениво отстраняется, подхватывает лисицу острыми клыками и, коротко махнув головой в сторону чащи, задаёт направление. Намёк, если это был он, понятен без слов. Тэхён усмехается, тут же возвращая форму белого зверя, бесстрашно идёт следом, почти подпрыгивая за ним по следу. Спустя несколько минут впереди проступает озеро. На противоположном берегу тот самый дом. Совсем не там искал. Прибрежный песок тяжело тянет лапы, вязнет под подушечками, но Тэхён упрямо вышагивает, стараясь не упустить из виду игриво виляющий чёрный хвост. Похоже, альфа в хорошем настроении. Конечно, сначала напугал до чёртиков, а теперь зовёт в дом. Ни капли обиды. Только желание слегка наподдать. Оглядывается, ловит в лёгкие звенящий воздух и выдыхает. Озеро отражает звёзды, как будто зеркало для неба положили в землю. Лес шелестит где-то позади. Наверняка и зимой здесь красиво. Идёт тем же шагом, но, повернув голову, внезапно врезается лбом в… пятую точку. Отскакивает, как ужаленный, глаза расширяются от ужаса. Приехали. Поднимает взгляд, надеясь понять, как Чонгук отнёсся к этой нелепости, но тот и глазом не ведёт. Лисицу бросает у притухшего костра, тут же оборачиваясь. Ни грамма человечности. Талию с такими бёдрами и руками, как у Чонгука, вообще можно считать нарушением стаевого закона. Не для общего пользования. Глаза омеги скользят по спине, невольно задевают ягодицы, переходят ниже. И тут сын вожака, как назло, поворачивается. Встает лицом. Точнее — не только лицом. Лучше бы Чонгук не поворачивался. Тэхён, стоящий в форме волка, оказывается буквально носом в самый центр чужой привлекательности. Ощущение, что в нос плеснули хмельным феромоном, в тело — кипятком, а в мозг — гвоздь. Не знает, куда смотреть. Хотя всё уже рассмотрел. Облизнулся машинально. От стыда или от жажды — кто теперь разберёт? Даже не следует себе врать. — Оборачивайся, Ким Тэхён, раз пришёл с просьбой. Тэхён предстает в человеческой форме. Лицо пылает, взгляд упрямо соскальзывает куда угодно — на костёр, на песок, на лисицу, только не на него. Руки, как и в прошлый раз, тут же прикрывают пах. Жест знакомый, автоматический, но сейчас есть небольшое отличие. — Я и так чувствую, можешь не скрывать. Чего я там не видел, — усмехается альфа, небрежно отмахиваясь. Подходит к костру, не глядя, бросает в сторону омеги штаны. Сам остаётся через секунду в одной длинной тунике. — Говорил не приходить, а ты, видно, недалёкий. С первого раза не понимаешь. — Простите, — вырывается обиженно. Перед ним стоит красивый Тэхён: лицо пылает, торс голый, пальцы дрожат от возбуждения, выдаёт мёд порционно, как лакомство, а альфа даже не моргнул. Совсем не заинтересован? Омега закусывает губу, натягивает брюки, которые висят мешком и сползают, велики минимум на два размера. — Мне нужен совет. — Совет? — Чонгук бросает в огонь ещё одну ветку. Пламя трескается, вспыхивает выше. — Неожиданно. Но попробуй. — Да, совет, — повторяет Тэхён, уже тише, но держит взгляд. — Нас через три дня отправляют в другую стаю. Мол, не можем найти пару среди своих. Кормят всё хуже — понятно, зачем тратиться, но суть не в этом. Меня и ещё двоих. Так вышло, что они пара. — Омег отправляют, правильно понял? — Чонгук не удивлён. — Такая практика и раньше была у нас. Ничего нового. Жаль только, что вы до сих пор терпите, что взрослых устраивает детей отдавать. — Вскидывает бровь, вновь подкидывает пару поленьев в костёр, где пламя жадно облизывает древесину. — Ты сказал… Пара? Оба — омеги? — Да, омеги, — подтверждает, голос уже глуше. С чего вообще решил, что Чонгук поддержит? Тот ведь мог просто один раз помочь. Тогда настроение было подходящее, синдром спасателя, вдруг. А сейчас? В глазах камень. Может, там в голове устав, закон, правила. — Так уж вышло, что полюбили друг друга, — выдыхает на автомате без надежды. — Проблем никаких. Просто уточняю, насколько ситуация поганая, а она, как видишь, действительно мерзкая. Вас, скорее всего, раскидают по разным стаям. Уверен, мой отец прекрасно знает, кто с кем и как, он не дурак. — Чонгук усаживается на крупный плоский камень, отряхивает ладонью поверхность и хлопает по соседнему. — Иди сюда, а то замёрзнешь. Вновь альфа со своей заботой, от которой всхлипывать хочется. Омега присаживается рядом, обнимает руками голые плечи. Брюки больше не приходится подтягивать, теперь всё внимание на внутренний холод. Пытается согреться, и правда зябко. Просто не сразу заметил — эмоции сбивали: от возбуждения до чистого негодования. — Я готов уйти один. Пусть сам буду страдать, но с этими двумя нужно что-то сделать. Один — острый на язык, за что получает тумаков даже от родных, что уж говорить про чужую стаю. А второй… — Тэхён ненадолго замолкает. — Знаете, Чонгук, я всегда ему завидовал. У него пусть и один отец, но сколько тепла, заботы, ласки. И не рассказать. Даже попытался выгородить его перед вожаком, сказал пару слов. Тот не стал слушать, но, думаю, Чимину было приятно. Ну, другу. У меня, кроме них и папы, никого по-настоящему доброго нет. Отец, если и скажет что-то хорошее, то одно-два слова. Обычно же — про моё «почётное звание» омеги. Наверное, думает, это должно меня усмирить. — А ты, как видно, всё никак не поймёшь, где твоё место? — Чонгук скашивает глаза, добродушно улыбается, ковыряясь палкой в костре. — Намекаете, что омегам нельзя жить по-человечески? — вскидывается, потом осекается. Ситуация абсурдная: альфа явно иронизирует, не больше. Но тема настолько больная, что от любого слова хочется драться за свою свободу. — Простите. Я… не сразу понял. — Всё нормально. Я сталкивался с таким. Но, Тэхён, пока вы сами не захотите изменить к себе отношение, оно не изменится. Я мог бы укрыть их, ты ведь за этим пришёл? Да, они бы пожили здесь со мной — неделю, может, две. В страхе, что я унижу их так же, как те, от кого они бежали. А потом вернулись бы обратно. К той участи, что их ждёт дома. Знаешь, почему так происходит? — С чего вы взяли, что они вернутся? Они сбегут! Я уверен, что они смогут! — вновь вскипает. — Ты бы мог. Верю. А они — вряд ли. Омеги растут в стае, живут и доживают под гнётом, где у них от рождения нет ничего, кроме обязанностей. Им не разрешают ни охотиться, ни обустраивать дом, ни нести ответственность за свою жизнь. Без этих навыков никакой гарантии, что за пределами системы они справятся. Ну, приготовят что-то на костре, соберут пару травинок — всё. Ни крыши, ни мяса. Да и вдвоём — это не стая. Если нападёт альфа, что они сделают? Будут выть на луну, прося защиты? — Чонгук поворачивает голову, заглядывая в глаза внимательно. Без насмешки. — Ты более прогрессивный, да. Уже начал брыкаться против. Но даже тебе одному не выжить в этом мире. — Но вы же выжили. Справились. Значит, и они смогут. Им надо только научиться. Стать сильнее. Забить на эти правила. Неужели лучше жить под давлением? — голос становится тише, но всё внутри пульсирует. Хочется дотронуться до этих сильных плеч. Почти душно становится. Незаметно двигается ближе, чтобы просто почувствовать тепло. — Я знаю, никто ничего не будет делать. Даже если пытаться агитировать. Им страшно. Им слишком страшно, чтобы менять хоть что-то. Но мы ещё живём надеждой, что нас оставят в покое. — Тэхён… — как же сладко звучит его имя этим голосом. Омега поворачивает голову от костра. Чёрные глаза встречают. Сердце выбивает ритм. Вновь это волшебство. Такое же, как тогда. Такое же сейчас. Хочется замуровать этот миг — в глаза, в уши, в тело. Оставить только его. — У тебя всего три варианта. — Три? — переспрашивает под гипнозом. Альфа смотрит грустно. Не приближается. Отшивает молча. — Либо пытаться что-то изменить внутри стаи. Либо убегать всем троим. Либо оставлять всё как есть. — Предлагаете сбежать вместе с ними? — еле слышно. — Предлагаю изменить. Но даже советовать такое — жутко. Ты можешь остаться один. Никто не пойдёт за тобой в нужный момент. Это почти то же самое, что попросить смерти, — Чонгук поднимает руку, убирает прядь волос за ухо. Глаза Тэхёна начинают глупо хлопать, кровь уходит в пятки. — Тебе такой участи не хотелось бы. — И что же делать? — Выбирать только тебе, — альфа одёргивает себя, взгляд застывает в глазах омеги. Руку убирает сразу, потом оглядывается на дом. Дышит неровно. Постукивает ногой. Вскакивает резко, уходя к крыльцу, что-то ищет. Тэхён не успевает разглядеть, но через пару мгновений чувствует, как на плечи ложится тёплый плед. Осторожно. Почти бережно. — Тебе пора. Осталось всего несколько минут до рассвета. — Мне можно будет прийти завтра? — просительно. — Даже если я скажу «нет»… ты ведь всё равно придёшь? — усмехается. Ладонь вдруг ложится на макушку, гладит по волосам. По-отечески. Спокойно. Без намёка. — Приду, — Тэхён тоже улыбается, поднимая голову. — Чонгук, сколько вам лет? — Я тебе не пара, мелкий, — хохочет тот, уходя быстрым шагом к озеру, сверкая широкой спиной. Тэхён ещё десять минут борется с собой. Чтобы не подбежать. Не обнять. Не вжаться в него, доказывая, что они могли бы. Стать. Быть. Вместе. Потому что внутри уже всё сложилось. Тэхён влюблён. Омега уходит тихо, почти неслышно, то и дело оглядываясь на тёмный силуэт, который всё ещё сидит у воды и смотрит, не мигая, на звёзды в отражении. Не знал, конечно, непослушный сын семьи Кимов, как сильно сжимается в этот момент сердце у взрослого альфы от одной только мысли, что Тэхён действительно может рискнуть. Попробует изменить древние, въевшиеся в кости правила, те, что веками загоняют омег в угол, оставляя им только подчинение. В нём был характер. Слишком узнаваемый, напоминающий одного человека, которого Чонгук любил больше жизни. Собственного папу. И всё-таки признать даже самому себе, что за какие-то две встречи этот упрямый мальчишка стал подбираться слишком близко — почти к самому нутру, к той самой части, которую Чонгук годами прятал от всех, — было страшно, странно и болезненно. Медовые глаза уже прочно отпечатались в памяти, держали там свой угол тёплый, как луч света. Только бы ещё раз услышать голос низкий, чуть хриплый от ночного воздуха, неспешный и тихий, говорящий только ему одному. Но мечты — мечтами, а возраст разный; стая подневольная, и никто не даст гарантий, что омегу не уведут. Не отдадут за того, кто угоден старшим. — И почему же это так волнует… — выдыхает Чонгук, опускаясь на влажный песок, чувствуя, как холод впивается в кожу через ладони.