Elligria

Попа Чимина снится Юнги каждую ночь. Держаться становится всё труднее, особенно когда белая туника снова натягивается, чтобы он, бедняга, быстренько простирнул весь сегодняшний улов. Вода обвивает тонкие ноги, ткань липнет, воздух влажный. У Юнги крыша едет. Не первый день, но сегодня особенно. Течка уже подкрадывается, а тут ещё и Чимин весь такой нужный мельтешит перед глазами бельмом. Красивым бельмом. — Мышкин хоботок, ты там не замёрз у меня? — Нет, Юнги-я, всё хорошо, осталось буквально пару вещей, и пойдём, — Чимин наклоняется ниже к камням, рефлёным пральником выбивая засохшую грязь. — Ты устал? С утра же по сборам мотался. Кстати, Тэхёна не видел? — Видел. Его к моим на пасеку отправили. Он же этот, трутень медовый, пчёлы его вообще не боятся, даже не жалят. Такой навык, а пропадает. Мог бы дикий мёд собирать, да не пускают, — хмыкает и наклоняется вперёд, чтобы разглядеть получше. — Вот блин… — Что? — Чимин резко оборачивается, руки мокрые по бокам расставил. — Ты куда это пялишься? — Возбуждающий игнорщик, — цокает, поднимаясь, отряхивая с колен траву. — Помочь тебе? — Не вздумай, — усмехается, задирая тунику выше, открывая бедра. — Дрочить мне пинцетом до конца жизни, Чимин-а, что ты творишь, твоего папу? — хнычет, но всё равно подсаживается рядом на корточки. — А если поцелую? — Целуй. Кто ж запретит? Только вон там, — кивает в сторону склона, — альфы скоро вернутся с полей. Уставшие и злые. Увидят нас тут в таком виде и полетят гурьбой. Или камнями закидают, или по кругу пустят. Выбирай, что больше по душе. — Думал, что орхидея, а оказалось, что репей, — с тяжёлым пониманием принимается тереть невыстиранное вместе с ним. — Ты обдумал то, что сказал Тэхён? О побеге? Я не особо верю, что какой-то альфа возьмёт и примет нас, да ещё на условиях, что мы сами готовы бороться и рвать когти. — Нет, Юнги, история мутная. И, если честно, нам в неё лучше не соваться. Сам подумай, он альфа. Получит двух, а может и трёх омег, и будет после этого нам помогать? Да он скорее… — Посмотри на своего отца. Не все альфы одинаковые. Да, плохих больше, но других нам и не показывали. Кто знает, что там, за пределами периметра? Мы всегда можем попробовать, а вернуться всегда успеем, — Юнги ударяет деревяшкой по ткани с неожиданной злостью. — Я не хочу с тобой расставаться, не представляю, как мы будем жить порознь. Зови это любовью или чем хочешь, Чимин-а, но ты моя семья. Добровольно разойтись? Зачем? — Не заводи снова эту песню, ладно? Я почти смирился со своей участью, а ты опять подзуживаешь, — отмахивается, поднимаясь на скользкий камень, но оступается и через секунду падает прямо в руки Юнги. Юнги ловит его, крепко сжимая талию, а второй рукой касается щеки бережно, почти благоговейно, стараясь передать всё, что не может сказать вслух. Смотрит долго, с грустью, в которой прячется безумная любовь, страх потерять и отчаянная надежда, что Чимин всё же передумает насчёт них. — Иногда мне кажется, что ты меня вообще не любишь, — горько усмехается. — Ты совсем не хочешь за нас бороться? Тэхёну ведь сам когда-то предлагал поднять омег внутри стаи. А теперь что? Когда ты стал таким, Чимин? Когда стал бояться того, чего ещё даже не случилось, и отказываться от нас? — Я хочу быть с тобой. Очень. Ты это и сам прекрасно знаешь, но есть вещи, на которые мы не можем повлиять, как бы ни старались. Просто потому, что родились такими, какие есть, — Чимин аккуратно выпутывается из рук, отходит чуть в сторону, бросая взгляд на склон. — Вот и главный реформатор подоспел. У Тэхёна разъезжаются ноги на крутом спуске. Он пытается удержаться, но всё же смачно шлёпается на задницу и катится вниз, собирая по пути шишки. Внизу останавливается, как есть, улыбается по-дурацки, встаёт, отряхивается и подходит к друзьям. — Полагаю, разговор обо мне, раз вдруг все дружно заткнулись, — усмехается, вставая рядом. — Могли бы и дальше обниматься, альфы уже дома, пошли другим путём. Тут, между прочим, солнцепёк. — Бросает взгляд на унылые лица. — И что это за вид? Ответ на моё предложение звучит как «нет»? — Тэхён, — вздыхает Чимин, аккуратно складывая постиранное в корзину, — я тоже не хочу ни от кого зависеть, но понимаю, что в одиночку мы не справимся. Там, может, альфа и другой, но всё равно альфа. Скорее всего, заведёт гарем из троих, прогнёт под себя, и вот тебе весь финал. Сказке конец. — Он вчера сказал мне, что если вы не будете готовы бороться, если сами не научитесь выживать, тогда побег просто не имеет смысла, — Тэхён произносит это тихо, почти с разочарованием. — Тогда у меня остаётся только два варианта. — Какие ещё варианты? — Юнги напрягается, перехватывая у Пака корзину. Силы у них равные, но чувство собственной доминантности никуда не делось. — Либо поднимать стаю. Либо оставить всё как есть. А так как я не собираюсь жить дальше в том, как у нас всё сложилось, остаётся единственный вариант — поднять. И тут меня начинает бешено раздражать один вопрос. — Опускается на ближайший камень, берёт другой, поменьше, и с силой бросает в реку. Следит, как тот тонет, оставляя рябь. — Я всё вспоминаю его слова. Каждую минуту. И мне страшно, что и это может оказаться правдой. Какой шанс, что омеги скажут мне «да», а потом, когда всё начнётся, не выйдет никто? Что я шагну первым, а за мной будет пусто. Умирать молодым — пожалуйста, но пусть это будет с толком, а не просто так, чтобы щенком пасть перед стариком только потому, что залаял не вовремя. Если в реку кинуть много камней, она станет мельче, вода замедлится, а если бросить один — ничего не изменится. — Интересно изрёк, — подводит итог Юнги, опускаясь рядом. — И опасения твои вполне понятны. Мы все не уверены в себе. Ты говоришь его словами, но, если честно, Тэхён, сам он ведь тоже сбежал. Не может стать вожаком, не может открыто поддержать, а требует от тебя того, чего сам боится. Хочет, чтобы ты сделал то, на что у него самого не хватило сил. — Я согласен с Юнги, — подаёт голос Чимин, усаживаясь к ним. — Если он такой мудрый, сильный и взрослый, почему сам не приходит и не освобождает нас от этого рабства? Говорить красиво умеют многие. А что в итоге? — В чём-то вы правы, — задумчиво произносит Тэхён, бросая очередной камень в реку. Волны расходятся в стороны. — Но разве не проще тем, кто внутри? У кого уже наболело? Чонгук живёт отшельником много лет, может, наши проблемы ему и не важны. И тогда возникает вопрос: мы правда хотим снова отдать перемены в чужие руки? Ведь они опять могут нам не подойти. Вожак, может, и умрёт скоро, если духи на то дадут свое благословение, но на его место сядет другой альфа. Один из нашей же стаи, а значит, что всё останется как есть. Подумайте, кому выгодны такие правила? После этого они просто молчали.

***

Мягкой поступью шёл на полюбившийся запах. Вёл пастью, чтобы вновь ощутить этот сладко-горьковатый привкус на языке. Где-то совсем рядом. Сбежать было сложно, но, как показала практика, возможно. В этот раз Тэхён даже не плутал. Хотел оставить больше времени на контакт. Кто бы раньше сказал омеге, что сам будет искать общества альфы? Рассмеялся бы, отмахнулся: мол, «сильный пол» — худшая разновидность волков, и лучше уж, как Юнги с Чимином, найти себе уютного омегу, жить спокойно. Но нет. Сердце отбивает одно имя, ведёт на запах дикой малины, всё гуще окутывающий лёгкие. Вот и дом. Костёр. Плед, аккуратно расстеленный рядом. Чонгук ждал. От этого понимания всё сжимается внутри, подталкивая лапы идти ещё быстрее. Оборачивается. Хватает предложенную ткань, накидывает и встречает усмешку в обсидиановых глазах. — Сегодня ты рано, маленький омега, — улыбается белозубо, демонстрируя клыки. Внушительные, но не страшные. Скорее, заставляющие улыбнуться в ответ. — Вы ждали меня, — Тэхён кивает на плед. — Не говорите, что нет. — Зачем мне врать? — Чонгук поднимается со стула на крыльце, неторопливо подходя ближе. — Чем сегодня поделишься? Кушать хочешь? Я суп сварил. — Пахнет вкусно, и в прошлый раз было вкусно, — голос мягкий, с лёгким намёком, что не откажется. — Поделиться особо нечем, но, как вы и сказали, варианты есть, и они заканчиваются. Юнги и Чимин сбегать не хотят. Юнги ещё сомневается, но Чимина пугаете вы. Остаётся только один путь — поднимать стаю, но вопрос всё тот же: как сделать так, чтобы они пошли за мной? Чтобы согласились быть катализатором перемен? — Кажется, ты вырос за эти несколько дней, омега. Говоришь, как взрослый. Во всяком случае, я начинаю менять о тебе своё мнение, и правильно, что заранее думаешь о последствиях. — Открывает огромный чугунный котёл, ловко черпает суп половником, наливая в пиалу и без лишних слов протягивая Тэхёну. — Хлеба хочешь? — Вы и хлеб печёте? — Тэхён благодарно принимает, кивая. — Пробую, — пожимает плечами, почёсывая затылок. — Но не факт, что вкусно. Уходит в дом, дверь хлопает. Тэхён остаётся у костра, усаживается на камень, смотря на тёплые окна. Свет от свечей. Интересно, что внутри? Есть ли ковры? Есть ли отдельная кухня? Или альфа всё на костре готовит? Большая ли кровать? Какого цвета стены? В мыслях не сразу замечает, что Чонгук уже вернулся, стоит перед ним, протягивая сероватый ломоть хлеба. — О, спасибо большое, — берёт, тут же откусывая. Глаза расширяются, загораются. — Очень вкусно, Чонгук. У вас талант. — Чему только не научишься, когда живёшь один, — хмыкает, садится рядом, берёт палку, ковыряет знакомо в углях, аккуратно раздвигая поленья. — Поешь спокойно. Потом поговорим. Тэхён слушается. Не как дома по привычке, а потому что в этом совете есть логика. Просто сесть, поесть, помолчать и смотреть, как альфа то и дело бросает на него взгляд, а потом возвращается к своим обугленным головешкам. Так уютно, что глаза прикрываются сами, а на губах расползается квадратная, свободная улыбка. Доев, аккуратно отставляет глиняную пиалу на соседний камень, поворачивается всем телом, поджимая ноги. — Чонгук, у меня много вопросов. Но сейчас в голове совсем другое. Не хочется говорить про омег, — складывает руки в замок на пледе, пальцы нервно сжимаются. — Можно один вопрос? Только пообещайте, что ответите честно. — Дождавшись кивка, глубоко вдыхает. Малина помогает. — Если я рискну, то шанс выжить у меня невысок, я это понимаю, поэтому мне и не страшно услышать отказ. Вы однажды сказали, что не пара мне, но у меня к вам есть чувства. Не знаю, сколько между нами лет, представляли ли вы вообще себя с кем-то, но я хотел бы с вами попробовать… отношения? Чонгук замирает. Даже перестаёт ковыряться в углях. — Зачем тебе я? — Вы добрый. Умный. Красивый. Причин много. Но главная — вы заботливый. Так, как никто до вас. Я не умею это объяснять. Просто… когда вы рядом, у меня дрожат руки и сердце стучит сильнее, что происходит впервые, я не могу этим управлять. — Я тебя понял, — коротко отвечает, отворачиваясь. Молчание. Минута. Две. Три. Тэхёна начинает потряхивать. Альфа хмурится, уставляясь в костёр, а Тэхён боится даже дышать громко, вдруг нарушит мысль и услышит то, чего не хочет. Дурак, конечно. Прямо так в лоб, но если из стаи ничего не выйдет, если всё пойдёт прахом, он хотя бы здесь попробует быть счастливым. Хоть на секунду. — Тэхён… — наконец возвращая взгляд. — Между нами лет десять, может, больше, это довольно много. Я постарею быстрее, а ты ещё слишком юн и, возможно, путаешь чувства с благодарностью. Я же толком тебе не помог. Пару слов, миска супа. И всё. Мне кажется, всё это выглядит не так, как должно. Ты очень красивый, Тэхён, очень, но я не ищу себе пару, потому что не могу ничего дать. — Может, мне жить осталось несколько часов или дней, почему вы так зациклены на будущем? — Тэхён выдыхает. Уже не дрожит. Всё понял. Горько, но спокойно. — Вы во многом правы, потому давайте перейдём к тому, зачем я пришёл. — Тэхён… — Чонгук тянется к его рукам, но тот тут же отводит их в сторону. — Не стоит меня жалеть. Я всё понял. Нет так нет, — кивает. Поджимает губы. Плакать хочется. С размаху бы в грудь Чимину, на колени Юнги, и рыдать с соплями и всхлипами, чтобы лес содрогнулся, но не позволяет себе. Не сегодня. — Что ты… Я не жалею. Посмотри на меня, — Чонгук присаживается на корточки рядом, всё-таки перехватывая замок рук, держит. Тепло. — Я не хотел тебя обидеть. Просто хотел быть честным. Я в этом лесу — никто. Ни лучше гриба, ни сильнее куста. Я не могу ничего тебе дать. Даже если бы захотел, уже поздно. Всё будет слишком сложно, но ты мне нравишься. Правда. Ты красивый, ты милый, Тэхён… — Стирает ладонью слезу с щеки. — Ну вот. Я ведь даже не сказал «да» или «нет», а ты уже плачешь. — Простите, — встаёт, кутаясь в плед, чуть не опрокидывая альфу в костёр, отскакивает быстрее. — Мне нужно немного прийти в себя. Я вернусь к этому разговору. Чонгук тоже поднимается, смотрит растерянно, пытаясь понять, что именно сейчас сорвало настрой. Видит, как омега быстро сбрасывает плед, и уже через секунду на его месте стоит белый волк, который неторопливо уходит вдоль кромки воды, растворяясь в отблесках озера. У альфы внутри что-то сжимается. Ответить сложно. Особенно когда знаешь, чем может закончиться такая связь. Если бы всё было просто: оставить омегу себе, жить, как жил, ни за что не отвечать. Но Тэхён на такое не согласится. Он там, в проблемах, в решениях, в стае. Или это только кажется? Хватает двух минут. Чёрный волк уже нагоняет белого, вдавливает в мокрый песок, не давая уйти. Жалобный скулёж под ним ничего не меняет. Чонгук оборачивается, оказываясь поверх уже в человеческой форме над обнажённым телом. — Если я скажу, что согласен, сможешь оставить стаю и жить со мной? — заглядывает в глаза, откидывая прядь с лица. — Согласишься разделить бремя отшельника? Оставить всё позади? Создать со мной семью, где волчата не узнают, что есть другие? Где поговорить и поплакать — это кусты, озеро и звёзды? — Я так не смогу, — качает головой, волосы намокают, прилипают к вискам, вода едва касается разгоряченного тела. — Не смогу жить, зная, что даже не попытался побороться. Такая жизнь будет мне противна. Прости, Чонгук. — Тогда как ты собираешься остаться со мной, омега? — голос ломается. — Как ты видишь нашу связь? Я влюблён в тебя. Ты, очевидно, тоже. Я не собираюсь давить, заставлять делать выбор, но и пойти за тобой не могу, а ты не можешь остаться. — Влюблён в меня? — вырывается первое, за что зацепился. — Да. Как увидел, голову потерял, — Чонгук наклоняется, целуя. Глубоко. До боли. Так сильно, что у Тэхёна кружится голова. Выдыхает прямо в губы, обнимает за шею, притягивая ближе, позволяя альфе лечь поверх. Растянуться. Почувствовать его кожей, телом. Вкус малины дикой, терпкой, насыщенной туманит медовую сладость. Руки Чонгука скользят по телу от костей таза до плеч. Влажные мурашки, дрожь, невысказанное желание. Напряжение, но сейчас, хоть на миг, оно не давит, а греет. Губы распахиваются, впуская, язык скользит внутрь уверенно, почти жадно, Чонгук хочет не просто поцеловать — забрать. Всю тоску, всю нерешительность, каждый сомнительный вдох, который омега сделал за последние несколько дней. Тэхён отвечает, тает под ним, выгибается, хватаясь за плечи и впиваясь пальцами в кожу, боится, что этот миг рассыплется и исчезнет, как всё хорошее в их мире. Альфа медленно прикусывает нижнюю губу, ловит её между зубами, оттягивает, слизывая остатки дыхания. — Хочешь, я тебя сейчас всего заберу? Не останется пути назад. Только ты и я, до самого конца, — хрипит, глядя в чёрную бездну его глаз, в которой тонет даже самый упрямый страх. Сканирует взглядом до последней капли: прядь, прилипшую к виску, ресницы, дрожащие от едва сдерживаемого желания, покрасневшее, горячее лицо, полураскрытые губы, влажную кожу, в которую хочется вжаться и остаться. — Ты лишь этим ускоришь мою смерть, альфа, — говорит, признавая собственное поражение перед неуместным союзом. — Я буду твоим, как только смогу. Обещаю. Стану, хоть здесь, хоть там. Но я должен попытаться побороться, зная, что всегда могу вернуться в твои руки. Подождёшь немного? — Если потребуется, подожду хоть вечность. Не забывай только о том, что умирать тебе вовсе не обязательно, омега. Губы снова находят друг друга мягко. Поцелуй получается влажным, тянущимся, почти бесконечным, в нём растворяется всё: боль, страх, надежда, неуверенность, прошлое и возможное «потом». Если это прощание, пусть оно будет именно таким. Если первый шаг — тем более. Пусть запомнится до дрожи, до ломоты в груди, до того самого ощущения, когда весь мир сужается, концентрируясь на одном человеке.

***

Бунт против вожака нужно было организовать быстро, так как оставалось всего два дня. Тэхён не знал, с чего начать. На удивление, Юнги и Чимин снова сидели рядом, активно участвуя в обсуждениях. Общее несогласие достигло предела, но только среди троих. Остальных нужно было как-то расшевелить, разбудить желание дать отпор системе, которую навязали как должное. Выбирать не приходилось. Омеги делились незримо: на эмоциональных и давно потухших. Узнать их было несложно. Если фыркает за спиной альфы, показывая недобрые жесты, получает тумаков, но всё равно не затыкается — шанс есть, а вот те, кто молчит, уткнувшись в мужа, кто без одобрения главы дома не скажет и слова — безнадёжны. Особенно папы Юнги и Тэхёна. Все знали: такие не встанут на бунт, не поддержат прорыв, не пойдут в атаку. Даже обсуждать не станут — разве что после разрешения альфы, который, разумеется, врежет первому же, кто заикнётся, а потом объяснят это заботой. Милосердием. Они же знают, как лучше. Чимин взял на себя тех, кто обитает в прачечной. Сам там частенько бывал, с кем-то уже подружился. Юнги сосредоточился вокруг пасеки и сбора трав — места, где чаще можно было встретить омег, тяготеющих к свободе, хоть и немногочисленных. Тэхён же обратил внимание на стариков, кто ещё помнил времена до прихода вожака к власти. Тех, чьё слово могло бы повлиять на унылую, запуганную молодёжь. В будущем. Если доживут. Пока дела делались, Тэхён всё чаще ловил себя на мыслях о Чонгуке. Тот был где-то там, у озера, на том самом месте, где случился их первый поцелуй. Сладкие воспоминания накрывали волной, тянули губы в улыбку даже тогда, когда это было совершенно не к месту. Особенно во время серьёзных разговоров, но ничего не мог с собой поделать, всё время возвращался к тому берегу, к рукам Чонгука, к тому, как после валяний на песке тот вытер его насухо, укутал в плед, усадил между ног прямо на камень и обнял так крепко, что внутри всё разом поплыло. Шептал тихо, долго, будто пел что-то своё, родное. Вернулись ли они потом к разговору? Конечно. Снова про стаю, про страх, про решения, но даже сейчас, сидя напротив очередного пожилого омеги и подбирая слова, чтобы хотя бы намекнуть на смысл грядущего бунта, Тэхён вспоминал именно те объятия. Старался держаться. Не вышло. Хотелось украсть хотя бы час. Сбежать. Снова к нему. В его руки. — Мальчишка, ты хоть понимаешь, чем для вас троих это может обернуться? — прокряхтел омега напротив, беря дрожащей рукой чашку чая. — У нас альф уже нет, мы можем и высказаться, терять нечего, жизнь всё равно к закату клонится. Можно и набедокурить напоследок, хоть с каким-то достоинством. А вам-то зачем? Молодым? Вдруг в других стаях лучше? Выйдешь замуж, родишь волчонка, ты же рискуешь не только собой, но и друзьями. Зачем тебе это, Тэхён-а? — Что вы знаете о сыне вожака? — едва заметным шёпотом, но старик уловил. — Чонгук? Давно это было. Лет десять, может, больше. Хороший был парень, совестливый. Совсем не в отца. И вспоминать страшно, что пришлось ему пережить. Папа у него был ласковый, души в нём не чаял. А потом… В семье, как водится, не без урода. Вожаку вдруг показалось, что муж налево бегает, начал унижать прилюдно. Сначала раз, потом другой, а потом уже все привыкли, мол, так и должно. Если вожак тащит омегу по центру стаи, значит, дело семейное. А потом Сумин не выдержал. Пошёл по твоему пути, стал говорить, что омеги — не мешки для битья. Что семья — не клетка. Юнхо узнал, убил его при всех, на глазах у Чонгука. Жуткое было зрелище. Не каждому выстоять после такого. Но ты вот, малыш, откуда вообще про него знаешь? Ты же мелкий совсем был, когда Юнхо его изгнал за неповиновение. Подрал до костей, тот еле лапы унёс. — Он живёт недалеко, дедушка. Я его видел. Мы… вроде как пара, — Тэхён опускает взгляд, чувствуя, как в груди закручивается что-то глухое. Представлял, конечно. Догадывался, но не думал, что настолько страшно. Руки затряслись. — Я люблю его. — Вот как, — старик хлопнул ладонями, и на лице расплылась довольная улыбка. — Отличную пару себе нашёл, милый. Чонгук хороший альфа, не такой, как эти, что тут бродят. Молодец! Пусть духи хранят вас, но скажи, он что, наконец-то решил занять своё место? Поэтому ты так уверен, что победим? — Нет, он о таком даже не думает, — Тэхён грустно смотрит в уставшие глаза напротив, где надежда едва успела зажечься и уже готова снова погаснуть. — Это моё решение. Я хочу менять правила. Верю, что однажды Чонгук сам поймёт, что должен вернуться, но пока он не решится, я не стану давить. Он слишком многое пережил. И сколько бы ни улыбался, внутри всё равно остались шрамы. — Ты вырос, Тэхён, — шепчет старик, тянется рукой, хлопает по плечу, чуть сжав в знак поддержки. — Если решился, тогда не бойся, пойдём до конца. В этот раз, может, и получится. Давай верить в победу, я уже поверил в тебя. Одного взгляда хватило, чтобы внутри вспыхнуло. Если хоть кто-то — пусть даже старый, немощный омега — верит в него, Тэхён готов лбом прошибить скалу. Пойдёт хоть на смерть, лишь бы не подвести.

***

Остался всего один день и эта ночь. Тэхён мысленно улыбается, уводя своего волка по знакомой чаще, по выученному маршруту — к озеру, где всё когда-то началось. Где, возможно, всё ещё ждёт он. Хотелось вдохнуть сладко-острый запах полной грудью, обернуться в человеческую форму и улыбнуться по-настоящему, широко, как только увидит, как Чонгук с грохотом швыряет на землю кастрюли, бросает всё и идёт навстречу, прижимаясь всем телом, будто иначе нельзя. Всё было не зря. Даже ради одной-единственной секунды, когда губы вновь сойдутся — жадно, отчаянно, позволяя телу забыться. — Я скучал, — шепчет альфа, проводя широкой ладонью по белым волосам на спине. — Ощущение, что не видел тебя неделями. Так сильно тосковал. — А для меня это были почти годы, — урчит Тэхён, обнимая за шею, вновь касаясь губ лёгким чмоком. — Хотелось к тебе невыносимо. Остался всего день, Чонгук. Возможно, один день, в который я ещё живу и дышу, не хочу тратить его впустую. — И что ты хочешь, маленький омега? — в голосе появляется знакомая тихая грусть, глаза аканитово-тёмные блестят в полумраке, а волосы развиваются на летнем ветру, превращаясь в чёрную мягкую волну. — Говори. Всё будет так, как ты скажешь. — Мы можем остаться вместе на всю ночь, альфа? — поднимает на него взгляд, стыда больше нет. Ладонь ложится на щеку, двигаясь нежно по коже. — Хочу быть твоим. И не жалеть потом ни о чём. — Уверен, что следует, Тэхён-а?.. Мы могли бы… — Не могли бы, Чонгук, — перебивает, уголки губ поднимаются, а бровь выгибается ехидно. — Мы с тобой — не обычная пара. Если кто узнает даже до того, как начнётся бунт, мне не жить. Но… разве это не добавляет остроты? — облизывает губы, и Чонгук тут же цепляется взглядом. — Так что? — почти шепчет Тэхён. — Твой ответ — да или нет? — Как я могу тебе в таком отказать? — склоняется ближе, утыкаясь носом в медовую шею, втягивает запах, касаясь языком. Мурашки пробегают у Тэхёна по спине и плечам. Всхлипывает, выгибаясь от чувств, прижимаясь плотнее, крепче, хватаясь за широкие плечи. — Сделай своим, альфа, — выдыхает, с трудом сдерживая дрожь. — А потом… потом мы попробуем прожить столько, насколько у духов хватит терпения смотреть на живых нас. Пусть небо и озеро станут свидетелями того, что с этой секунды мы с тобой — семья, Чонгук. Шепчет прямо на ухо, сквозь слёзы улыбаясь. Крупные капли текут по щекам, падают, исчезая под ногами. Дом встречает не светом, а теплом запахов — влажной древесины, малины, улья и тёплой кожи альфы. Тэхён не успевает ни оглядеться, ни что-то сказать: Чонгук резко прижимает его к ближайшему углу, наваливаясь всем телом. Губы ловят жадно, руки обхватывают талию, прижимают сильнее. Плечи сжаты, голова наклонена, дыхание альфы горячим паром проходит по волосам. Руки резко соскальзывают вниз, цепляются за ягодицы, поднимают. Омега вздрагивает, спиной упирается в прохладную, наэлектризованную стену, слегка выгибается, шепчет что-то неслышное. В ответ — глухое рычание. Чонгук стискивает бедро, провоцируя новый стон, а поцелуй срывается с губ и жадно впивается в шею. Слюна, язык, прикусывания, следы — всё разом, как будто воплощается то, о чём было боязно даже мечтать. Спальня. Мягкая, податливая кровать поддаётся под весом, утапливая тело омеги, делая его ещё более открытым. Тэхён лежит напряжённый немного, красивый до умопомрачения. Чонгук стоит над ним, опираясь одним коленом на край, снимает тунику, выдёргивает через голову, бросает в сторону, спешит с брюками, спотыкаясь в спешке, счёт терпению идёт на секунды. Касается осторожно пальцами. Сначала бедра. Потом живот. Проводит ладонью вверх, захватывая сосок, сжимает. Наклоняется и облизывает по дуге ключицу, опускаясь, целует в бок. Язык скользит по рёбрам, щекочет, касается шеи, закусывает мочку уха медленно и с наслаждением. Тэхён тянется к нему, рукой обхватывая шею, ногой цепляется за спину. Кожа горит. Грудь поднимается в такт дыханию. Член Чонгука твёрдый утыкается в бедро, пульсирует. Омега чувствует это напряжение всем телом. Улыбается, стягивая длинными конечностями за талию. — Всего нескольких дней достаточно, чтобы узнать, что такое влюбиться в другого волка, — шепчет, оглаживая щеку, заглядывая в бездну глаз. — Хотя всю жизнь думал, что не свяжу себя ни с одним альфой. Хочу запомнить это на все последующие годы, если они у нас будут. Вспоминать, как чёрные омуты смотрели мне в душу, забирая единственное ценное, что есть у омеги. — Твоя ценность совсем в другом, Тэхён-а. Она не измеряется нетронутостью, честью, как вам навязывают в стае. Для меня она в биении твоего сердца, в твоём решении взять на себя ответственность, жить той жизнью, которую раньше даже не рассматривал. В упрямом движении вперёд, несмотря на страх, в умении заботиться, любить по-настоящему, всем волчьим нутром, без остатка. Мы будем вспоминать этот момент ещё много лет. Я тебе обещаю. — Как красиво звучит… и как же не к месту в нашей ситуации, — прикрывает глаза, едва улыбается, но почти сразу снова смотрит. — Люби меня, Чонгук. По-своему. Как сможешь. Я не прошу ничего взамен, только будь ко мне добр, не ставь перед выбором, где мне придётся ломаться. Мы ведь можем искать компромисс даже в самом разном взгляде, даже если не сразу совпадаем? — Сам бы под тебя прогнулся, маленький омега. Даже не знал, что можно так сильно влюбиться — до одержимости, всего за несколько дней. Язык проходит вдоль груди, задерживается у соска, обводит медленно, закручивая спиралью. Чонгук облизывает, посасывает, мягко прикусывает, оставляя влажный след. Ладони сжимаются на бёдрах, расходятся, скользят к коленям, разворачивая ноги шире, удерживая омегу открытым. Так красив в этом положении. Полное доверие. Язык смещается ниже по животу к линии паха. Альфа наклоняется, касается едва губами выступающей кости, спускается между ног. Ловит мошонку, берёт в рот, посасывает. Лизнул под основанием члена, сжал яички в ладони, прокатывает, щекочет. Тэхёна подбрасывает, спина выгибается, он выстанывает имя своей пары, доходит до дрожи в конечностях. Язык уходит ниже, обводит нервно сжатое кольцо мышц, прижимается к нему. Влажный нажим, круговое движение, снова нажим. Чонгук жадно вдыхает запах, втягивает, слизывает выступающую смазку омеги, наслаждаясь совершенно необычным медовым вкусом. Входит осторожно, следит за реакцией, плотно прижимается. Лизнул, снова надавил, входит глубже. Подтягивает бёдра на плечи, прижимает омегу к лицу, чтобы не отпускать. Всё тело Тэхёна сжимается, потом снова раскрывается. Пульс в паху бешеный. Грудь вздымается в быстром ритме. Чонгук вылизывает полностью. До мурашек и стонов. До звуков, от которых пружины в матрасе начинают дрожать. Обводит отверстие языком, вжимается, хрипит от собственных ощущений, раздвигает пальцами ягодицы шире. Под языком мышцы поддаются с готовностью. Губы вновь и вновь касаются натянутой кожи, язык надавливает снова, пальцы сжимают бёдра, фиксируя. Влажность размазывается по промежности. Слюна блестит в темноте, скатывается вниз, цепляется на внутренней стороне безупречных бёдер. Отстраняется лишь на миг, чтобы вдохнуть полной грудью, пытаясь удержать себя в теле. Смотрит вниз — на обнажённого, распахнутого, движениями почти просящего соединения омегу. Проводит ладонью по собственному члену до основания, сжимая набухший узел, и от накатившего тока опускает лоб на грудь Тэхёна, выдыхая его имя. Терпения почти не осталось, но закончит то, что начал, чтобы в памяти осталась не просто близость, а то, как можно быть любимым. Не грубо, не так, как привыкла стая, где стоит лишь наклониться, и тебя оттрахают быстро, без чувств, разрядившись в пустую, так и не ожившую плоть. — Я могу пойти дальше? — зубами вновь хватает горошинку соска, чуть прикусывая от переизбытка желания и чувств. — Всё, что захочешь, — вторгаясь в чёрные волосы и пропуская шёлковые вороные пряди, пытаясь уловить взгляд аконитовых глаз. Весь тёмный, но только не душой. — Мой красивый альфа. Первый палец входит легко, мышцы принимают с готовностью, Тэхён же с выдохом громким. Чонгук наблюдает, как фаланги исчезают, как Тэхён вздрагивает, закидывая голову, вжимаясь тазом. Альфа не торопится, бережно двигает, проверяет, как влажно внутри от его манипуляций, как отзывается омега на ласки. Второй входит чуть медленнее, но тоже без труда. Дурманит сильно, вкусный мёд всё сильнее и слаще забивает рассудок. Омега течёт обильно, разогретый и дрожащий от потребности соединиться с ним в единое целое. Чонгук разводит пальцы, раздвигает, чувствуя, как всё открывается, как внутри плоть начинает пульсировать, сжиматься на ритмичном движении. Работает рукой размеренно, вкручивая и сгибая, достаёт до чувствительной точки, которая каждый раз заставляет омегу подаваться вверх навстречу. Влажно чавкает, орошая каплями простыни, где ежегодно проводил гон в одиночестве. Потом третий. Сначала надавливает несильно, а затем входит, пробираясь внутрь. Шире. Омега уже заранее выгнулся, грудь мокрая от пота, виски влажные. Горит, сжимаясь. — Хочу тебя. Сильно хочу, Чонгук, — мечется головой, сам насаживаясь на пальцы. — Не спеши, маленький. Ночь только началась, а ты уже рвёшься к финалу, — опускается ниже, целуя тазовые кости, чувствуя, как в подбородок упирается омежий член, размазывая предэякулят. Омега приподнимается на локтях, ловит взгляд и проваливается. Пусто. Не от ласк, а от того, как Чонгук облизывает пальцы, медленно, с одержимой нежностью, пробуя на вкус зависимость. Через секунду он уже берёт возбуждение в рот, глубоко, утыкаясь носом в пах, сжимая головку в горле. Тэхён падает обратно, вскрикивает резко и с надрывом. Кожа покрывается мурашками, живот бьётся в судорожных толчках. Альфа двигается точно, как заведомо зная каждую точку, где можно сделать хорошо. Стоны срываются с губ часто и сладко. Отрывается, чувствуя, как у омеги лопается терпение. Ещё немного, и Тэхён сорвётся, получив то, чего ждал с самого начала, но ведь хотелось по-другому. Медленно приподнимается, прижимается к губам, сливаясь в поцелуе до онемения. Ладонью сжимает бёдра, поднимая их выше, заставляя вновь обвить его талию, зацепившись красивыми ногами за спину. Скользит напряжённым членом по влажному входу, ловя дрожь под собой. Совсем юный и открытый. — Посмотри на меня, — просит глухо, убирая с лба пряди. — Хочу, чтобы ты видел, как я тебя люблю. Омега с усилием распахивает глаза. Тяжёлое дыхание, затуманенный взгляд, весь фокус на нём. Чонгук, убедившись, что внимание получено, опускает руку вниз, собирает смазку со своего пульсирующего члена, проводя по головке. Медленно подводит, замирает. Взгляд в глаза. Ответом служит молчаливое согласие. — Если будет больно, скажи, — шепчет, утыкаясь носом в щёку, прижимаясь губами к виску. — Я остановлюсь, Тэхён. — Если остановишься, специально завтра помру, альфа. Не доводи меня, ну же… Чонгук усмехается. Теперь чувствуется разница в возрасте. В одном есть выдержка, а в другом лишь голая потребность. Входит медленно. Настолько, что кажется, будто нутро сопротивляется, растягиваясь по миллиметру, пульсируя от непривычной полноты. Сжатие сильное, давит, обнимая крепко, почти мучительно, и от этого ещё сильнее хочется сорваться. — До конца… — выдыхает Тэхён, тяжело. — Давай же, Чонгук. Всё хорошо, мне не больно. Альфа вжимается глубже, заполняя всего, чувствуя, как его пульс отдаёт в пах, в живот омеги. Замирает, закрывая глаза и опуская голову, вдыхая запах с шеи. — Ты внутри, — хрипло напоминает. — А я всё ещё не чувствую никакого единения. — Ты жадный, омега. — Я голодный, — выдыхает в ответ, чуть поднимая бёдра, подталкивая. — Сделай уже что-нибудь, или я сам начну. Чонгук двигается глубже, чуть увереннее, каждым толчком вырывая из Тэхёна не только стон, а пламенное дыхание на выдохе. Плавно скользит ладонью по животу, ребрам, по груди. Дразняще касается соска, нажимает подушечкой пальца. Омега дёргается, выгибается, сжимает сильнее ногами. Чонгуку мало, когда вглядывается в эти судороги, смотрит вниз, обхватывая омежий член. Не торопясь, как в насмешку, проводит большим пальцем по всей длине, собирая, смазывая, обхватывая крепче. Начинает дрочить в том же ритме, в котором двигается сам, врезаясь, выдавливая стоны и дрожь, играя с гранями молодого парня. Доводит. И ласками, и напором. Трахает, как голодный, выжимая звук из каждого толчка. Слишком мало. Хочет видеть это по-другому. Терпение и правда лопается. — На колени, — рявкает. Тот не сразу соображает. — Быстро, Тэхён. Омега срывается с места. Чонгук уже приподнимается, удерживая одной рукой под грудь, разворачивая, и ставит вперёд, спиной к себе. Сам альфа остаётся в той же позе, прижимаясь плотно, почти с силой вгоняя член обратно, одной рукой хватая за горло, тянет ближе, так, чтобы спина плотно легла на грудь. — Вот теперь идеально, — шипит сквозь зубы, едва сдавливая шею. Вторая рука уже не щадит, ладонь скользит по члену, резко дёргает, сжимает, доводит до безумия. — Покажи, как дрожишь для меня, — выдыхает в ухо. — Я хочу, чтобы ты кончил. Тэхён хрипит. Голова откинута на плечо Чонгука. Член дёргается в ладони, живот подрагивает. На грани. — Альфа… пожалуйста… Становится невыносимо. Чонгук вжимается до предела, сжимая горло крепче, трахает так, как жаждал. Шлепки сливаются с хрипами, пульс гремит в висках. Чувствует, как омегу сводит судорогой, как тёплая влага выстреливает на пальцы. Тэхён стонет, выгибаясь в блаженной истерике, задыхаясь от накрывшего, а Чонгук не останавливается. Утыкается носом в затылок, продолжает вбиваться до основания, срываясь в рычание, сжимая шею, заполняя до последнего. Толчки становятся яростными, каждое движение доводит до грани. Узел внутри наливается, начинает стягивать, блокируя выход, и альфа выдыхает сдавленно, горячо, вжимаясь лицом в шею. Толкается до дрожи, резко, не давая передышки. Рука на горле не отпускает, держит плотно, почти душит, пока снова и снова срывается вглубь, желая оставить в нём всё. — Что будет, омега, если я возжелаю присвоить окончательно? — низко рычит, облизывая шею языком, смачивая кожу и помечая территорию. — Да или нет, Тэхён? — Да, — выдыхает, облизывая губы нервно. — Ты можешь. Если это ты, всё хорошо. Чонгук сжимает горло сильнее, удерживая Тэхёна в подчинённом, почти безвоздушном пространстве, не отпускает, не даёт отстраниться ни на миллиметр. Толчки становятся глубже, резче, каждый срывается из самого нутра, глухо отбивая в теле омеги ритм желания. Вторая рука резко срывается вниз, обхватывает член Тэхёна, пульсирующий и влажный от смазки. Хватает грубо, сжимает плотно и начинает дрочить в том же бешеном темпе, в котором сам вбивается. Тэхёна захлёстывает волной, тело снова напрягается до предела, живот вздрагивает от накатывающего оргазма, а Чонгук только рычит в шею, чувствуя, как в сжатой в кулаке плоти вновь закипает тепло. — Люблю тебя, омега, — рычит Чонгук в ухо, покусывает, облизывает, снова касается чувствительной точки на шее, от которой у Тэхёна сбивается дыхание. — С этого дня я твой муж. Твоя семья. Твой дом. Место, куда ты всегда можешь вернуться и не бояться быть непонятым. С этой секунды ты для меня всё. Тэхён вздрагивает всем телом. Плечи судорожно поднимаются, вскрикивает от укуса, от слов, от нарастающего напряжения внутри собственного тела. Из глаз текут слёзы горячие и капают на руку, что сжимает шею. Чонгук замирает на секунду, чувствуя, как внутри омеги разрастается сам. Узел. Врастает в него окончательно. Движения запираются. Тело сжимается, сцепляется, и омега бьётся в конвульсиях, не выдерживая больше. Всё затягивается в один сплошной пульс. Тэхён сипит, выгибается, член в руке Чонгука трясётся и пульсирует, выбрасывая остатки на пальцы. Альфа зарывается носом в затылок, шумно дышит, вжимается до последнего миллиметра, прижимает к себе, пока тот не перестаёт дрожать. Только тогда Чонгук мягко укладывает их на кровать, не выходя, ложится сзади, держит за живот, зализывая свежую метку. Медленно и утробно урчит. — Красивое слово — семья. Спасибо за твоё доверие, — шепчет, поглаживая и наблюдая, как Тэхён слабо улыбается и медленно проваливается в сон, прижимаясь крепче. Дождавшись, пока дыхание омеги окончательно выравнивается, Чонгук наклоняется, мягко целуя в плечо. — Осталось только одно — свергнуть собственного отца.