Elligria

Тэхён первым прыгал в траву, катился по ней клубком, раскидывая лапы и ловя ртом тёплый воздух, в то время как два чёрных волчонка настигали его с разных сторон. Чимин низко прижимался к земле, подкрадывался на мягких подушечках лап и в последний миг хватал друга за бок. Юнги же всегда выбирал неожиданное — выскакивал сбоку, впивался в загривок коротким, резким укусом и тут же отпускал, проверяя собственную силу. Они кувыркались в траве уже около часа, путались хвостами, то вскакивали на тонких лапах, дрожа от нетерпения, то валились в кучу, раздавая резкие щелчки зубами и короткие хриплые детские рыки. Чимин задирал мордочку, тянулся к горлу Тэхёна и ловил его за шерсть, а белый волчонок, сияющий на солнце, выворачивался так резко, что черные тела с глухим грохотом летели в траву. Юнги в этот раз был тише всех, но хитрее: не суетился, а ждал удобного момента, подныривал под чужие лапы и сбивал обоих одним толчком плеча, заставляя валиться на землю, где сразу же начинался новый вихрь покусов и толчков. На бревне у края поляны сидели взрослые. Сокджин с печалью следил за своим белым щенком, который ещё даже не оборачивался, пытаясь смириться и справиться с мыслью, что ему в сыновья достался омега. Рядом — Мин Ёхан, папа Юнги, всегда мрачный: не хотел становиться родителем так рано, но его насильно выдали в семнадцать лет свирепому альфе, и тогда никто не послушал его просьб подождать с потомством. Отец Чимина смотрелся рядом с ними нелепо: альфа, оставшийся вдвоём со своим маленьким омегой после смерти мужа. Трое сидели рядом и вздыхали один за другим, но каждый держал мысли при себе, хотя думали все об одном. Волчата всё игрались, валились в траву, хватали друг друга за шерсть, а взрослые видели за этой лёгкой вознёй то, что сами дети пока не могли даже представить: метки, течки, распределение, необходимость подчиняться, долг, который придёт раньше, чем они успеют доиграть в свои кувырки. — Как думаете, законы изменятся за тот срок, что у них остался? — первым нарушил молчание Сокджин. Вздохнул, глядя на белого щенка. — Тэхён ещё совсем маленький, а я уже думаю, что ждёт его дальше. Намджун только и делает, что упрекает меня за то, что я омегу родил. — Ничего не изменится, — шёпотом прошелестел Ёхан, следя незаинтересованно за тем, как Юнги снова выкрутился в игре. — Сотни лет жили так и будем жить. И они тоже. Зачем думать о будущем, если сами не уверены, что доживём? Такие разговоры только беду накликают. — С тобой всё ясно, — отмахнулся Джин. — Минхо, ты ведь альфа, но выполняешь роль омеги. Прости, но лучше других понимаешь нас. Ты бы хотел такого будущего для Чимина? — Моё мнение никому не нужно, для всех я бесполезен, — поднимаясь, чтобы окликнуть сына. — Чимин-и, хватит, домой пора. Попрощайся с друзьями и пойдём кушать. Сокджин тогда ещё заметил странную для их возраста картину: Тэхён, бегло потёршись о бок друзей, уже поспешил к нему, ухватив зубами за штанину, зная наперёд, что расстаются они ненадолго. А вот Юнги и Чимин не спешили расходиться: сцепив лапы, повалились в траву, тяжело дыша, и лежали нос к носу, глядя друг на друга с такой сосредоточенной пристальностью, что у старшего омеги семьи Ким невольно кольнула мысль — быть им однажды парой. Но сразу отмахнулся от этой глупости, усмехнулся сам себе и, подняв белый пушистый комок, прижал к груди, поцеловав в мягкую макушку. — Ну что, мой непослушный, пойдём домой? Волчонок коротко тявкнул, виляя хвостом.

***

Чимин, Тэхён и Юнги сидели плечом к плечу на жёстких скамейках в помещении с тяжёлым, прокисшим от духоты воздухом. Перед ними неторопливо прохаживался главный омега стаи — по званию наставник, по сути — подстилка вожака. Ровным, выхолощенным голосом он перечислял то, чему, как утверждали старшие, должны учиться: как вовремя склонять голову, как угадывать настроение хозяина по едва заметному движению брови, и прочие мелочи, от которых любого омегу выворачивало. — Когда это всё закончится уже? Одно и то же, его явно заело! Слушайся, кивай, молчи, — шепчет Тэхён, сгрызая кожу у ногтя на указательном пальце. — Сил никаких нет. Ты только глянь, какое у него табло довольное. — Мерзкий тип, — соглашается Чимин и устало облокачивается головой на плечо Юнги. — Минут через двадцать он точно должен подойти к финалу со своим противным монологом. — Устал, Чимин-а? — Юнги поднимает руку, скидывает с его лба взмокшую чёлку. — Пойдём потом на речку. Охладишься. Сегодня жарко очень, а ты у меня как медвежий подкидыш. — Если отпустят, пойду, — кивает, прикрывая глаза от этой невесомой ласки. — Тэхён, прекрати грызть ногти! Сядь прямо. Чимин, выпрямись! Дома отдыхать будешь! — наставник зло сверкает глазами, и двое тут же выпрямляются по струнке. Все, кроме белого волчонка, который продолжает драть кожу ещё усерднее. — Тэхён! — Да всё, — фыркает, — наелся. Продолжайте. — Отрабатывать пойдёшь! — И так понятно, — усмехается, поднимаясь. — Дальше по программе у нас история о том, как омег вешали, били камнями и загрызали до смерти. По-моему, я где-то это уже слышал, а раз материал закрепился с особой тщательностью, пойду сразу на отработку. Мне куда? Траву собирать или бельишко стирать за бездельниками? — Они альфы, Тэхён! Никто из них не бездельник! Ты ешь то, что они добывают! Ты одет, потому что твой отец выгодно обменял собранное в другом поселении! Как ты смеешь? — Я ем то, что сам принёс из леса. Мясо последний раз видел полгода назад. А то, что отец обменял, тоже я собирал, в этом же лесу. А голым мне ходить не позволяют только по причине приличий, — хмыкает. — Воспитание не то. — Убирайся на отработку, — устало сипит омега вожака, махнув на дверь. — А вы двое? С ним пойдёте? Юнги смотрит на Чимина, который уже весь мокрый от духоты, поднимается сам и за собой тянет младшего, успокаивающе гладя его по спине. — Да, пойдём. — Вы на стирку! Оба! — вдогонку. — Кто бы сомневался, — шепчет Чимин. Юнги ненавидел этот бесконечный день сурка. Каждое утро повторялось одно и то же: папа грубо стаскивал шестнадцатилетнего подростка с видавшей виды кровати, тряс за плечи, шипел, чтобы тот быстрее собирался на работу и шел к выходу, даже не успев позавтракать. Ёхан был паршивым папой. Если отца ещё можно было оправдать его альфьей сущностью, то рядом с папой Тэхёна — Сокджином — собственный казался особенно жалким. Всю злость на жизнь он выплёскивал на сына, а перед своим альфой мгновенно превращался в услужливого, мягкого, послушного. Единственным спасением для Юнги оставались Тэхён и Чимин. Хотя, если быть честным, всё было наоборот: сначала Чимин, а уж потом Тэхён. — Ну что, пошли стирать обноски? — продолжая поддерживать Чимина за спину, выводя к двери. — Тэхён, ты куда сейчас? — В лес. Там не так душно. Похоже, разделяемся на сегодня? — подкинув ногой палку, поймал в руку и крутанул. — Вы вдвоём к речке? — Да. Хочу, чтобы Чимин искупался, он уже дышит тяжело. — Заботливый какой, — ухмыльнулся задиристый омега и, не оборачиваясь, зашагал в пролесок. — Бывайте. — Давай аккуратнее там! — крикнул ему Чимин. — Ага, — махнул рукой и скрылся в зелени. — Юнги-я, зря ты так, — выскользнув из объятий, хотя кожа старшего, прохладная и почти прозрачная, была до невозможности приятной. — Теперь тебе два часа стирки терпеть из-за меня. Можно было и двадцать минут посидеть, послушать, я не помер бы. Ты вечно из-за меня… — Ничего страшного, — едва заметно улыбнулся, крепче сжав ладонь, и повёл в сторону реки. — Зато теперь не придётся отпрашиваться у старших, сами туда идём. Шли молча, и всё же тишина не тяготила, а обволакивала, оставляя пространство только для них двоих. Юнги ловил себя на том, что неотрывно следит за Чимином. В стае красивейшим омегой считали Тэхёна, но для Юнги единственной настоящей красотой был Чимин. Нежный, робкий, чуть потерянный и всё же такой естественный в каждом движении. Стоило только заметить, как он вытирает лоб тыльной стороной ладони, прикрывает глаза от солнца так, что они превращаются в тонкие сияющие полумесяцы, или как пухлые губы раздвигаются в улыбке — именно в той, от которой у Юнги перехватывало дыхание и гулко отзывалось сердце. Казалось, сама его близость пахла чем-то особенным, едва уловимым, что будоражило сильнее любых слов. — Ты чего так разглядываешь? И пусть сам он никогда не считал себя нежным омегой, сейчас что-то удивительное поднималось в глубине. В солнечном сплетении пробегала лёгкая щекотка, и глаза смотрели на Чимина как на самую редкую драгоценность. — Ты прелесть, — не сдержался, обхватил за шею и прижал к себе, делясь прохладой собственной кожи в крепком объятии. — Без ума я от тебя, беличья щёчка. — Прекрати, — смутился, но обнял в ответ искренне. И вот стоят они как два дурака посреди стаи. Так и не дошли до тропинки, ведущей к речке. Чимин уткнулся лицом в шею Юнги и вдохнул его запах — весенние ландыши, от которых кружилась голова. Аромат был для него чем-то неизменным, тем, что невозможно спутать ни с чем другим. Сам же Чимин ещё не презентовался как омега и пах пока просто приятно: лёгкий, без определённого оттенка, только тёплая свежесть кожи, вызывающая у Юнги щемящую нежность. И, может, именно в этом и было всё его очарование — в простоте, в этой детской чистоте, которая никак не вязалась с тем, как сердце у старшего выскакивало из груди каждый раз, когда Чимин оказывался рядом.

***

Юнги ловит себя на том, что снова засматривается слишком откровенно. И хоть внутри тут же поднимается стыд, и неловкость щёлкает, как капкан, глаза отвести не выходит. Этот запах — не надуманный, а реальный, орхидейный, чистый до боли — пробирается в лёгкие сам по себе, заставляя сердце биться не так, как положено омеге. Чимин прост, чист, наивен, он точно даже не задумывается о подобных вещах, и именно эта уверенность сводит Юнги с ума окончательно: ведь откуда тогда берётся желание, если оно не должно было родиться вовсе. Он не может оторваться, когда младший привычно хватает за руку, сжимает ладонь так крепко, что это больше похоже на кандалы, или, перекинувшись чёрным волком, вдруг выскакивает рядом, зовёт куда-то вдаль, только бы уйти от чужих глаз и остаться вдвоём. Больше полугода Юнги твердит себе: «друг», «лучший друг», «всё в порядке». Но чем дольше повторяет, тем фальшивее звучит. Ни «лучший», ни даже просто «друг» не ощущается правдой, а только издёвкой. Чимин не мучает его специально, в том-то и беда. Он просто такой: ужасно тактильный, липкий, как мёд, от которого невозможно отмыться. Обнимет среди улицы, расцелует в щёки, в волосы, в висок, и всё это будто бы по-дружески. Сказать бы своему папе, что бывают такие люди, которые могут обнимать без конца, не требуя ничего взамен, просто потому что ты дорог. Как человек. Но вот уже полгода Юнги сомневается: человек ли это, или всё-таки та самая драгоценность, из-за которой в груди гудит тоска. Сейчас, лежа на сеновале, куда они уже давно повадились сбегать от гнёта и тяжести законов стаи, Чимин придвигается ближе, как будто так и должно быть, устраивается на плече, цепляется ладонью за рубашку и вдыхает ландышевый запах глубже. И улыбается именно той улыбкой, от которой сердце Юнги до сих пор сначала останавливается, а потом с мучительной силой заново бьётся. — Ничего, что мы так часто сбегаем от Тэхёна? Он ведь обидится. И будет прав, — ладонь без всякой задней мысли скользит по плоскому животу, который периодически скручивает от голода, чуть приподнимая чёрную рубашку. — Я бы точно обиделся на вас, если бы вы так… — Ты же понимаешь, что тут другое? — осторожный намёк. — Почему же? — Чимин явно не улавливает смысла. — Ну… ты бы стал вот так валяться на Тэхёне? Часами гладить его, разговаривать ни о чём, потом молчать столько же, только чтобы почувствовать тепло? — Даже не знаю. В голову никогда не приходило. Думаешь, попробовать стоит? — приподнимается, глядя прямо в лицо. Если бы Юнги мог ударить себя ладонью по лбу, сделал бы это без колебаний. Но одна рука упрямо сжимала сено, а на другой лежала тонкая талия Чимина. — А тебе бы хотелось попробовать? Тебе меня мало? — бурчит недовольно, хотя голос не повышает: крик для Юнги — дело невозможное. — Я же говорю, не думал об этом. Странно, да? Вроде нас трое, но уже полгода ходим сюда вдвоём и оторваться друг от друга не можем. К чему бы это? О нет, вот сейчас залепить хотелось бы уже ему, а не себе, потому что глупость Чимина становилась почти невыносимой, но Юнги лишь тяжело выдохнул, сгребая его в объятия крепче, стараясь удержать хотя бы в этом касании то, что никогда не сможет назвать вслух. Его глупый друг всё ещё не понимал, почему старший каждый вечер убегает раньше обычного, не замечал, как в этих поспешных уходах копится вся неразделённость, вся тоска, которую невозможно спрятать, но ещё тяжелее выдать наружу. Юнги не хотел ломать его наивную, детскую психику, не хотел показывать ту сторону жизни, которую сам давно увидел и которую проклял, потому что Чимину ещё предстояло выйти замуж за альфу, рожать детей и верить в то, что жизнь может быть иной, мягкой и достойной. А сам Юнги видел всё, что можно и нельзя: отец никогда не стеснялся иметь папу прямо на кухонном столе среди бела дня, не заботясь о том, кто станет свидетелем, и тогда хотелось бы выцарапать себе глаза, лишь бы не хранить в памяти этих картин. Он бы многое отдал, чтобы развидеть, но память не щадила, и теперь перспектива оказаться у такого же мужлана, что не знал ни стыда, ни границ, вызывала не просто тревогу — откровенный, ледяной ужас, от которого внутри поднималась тошнота. — Люблю тебя, Чимин-а, — шепчет на ухо, сжимая руками так сильно, что прижимает вплотную, мечтая задержать этот миг навсегда. — И я тебя, — отвечает, и Юнги чувствует улыбку, скользящую по его прекрасному лицу. Как же хотелось услышать в этих словах совсем другой смысл.

***

Не то чтобы Юнги всерьёз надеялся, что однажды всё станет идеально. Он давно перестал ждать чудес, но иногда всё равно ловил себя на этих нелепых мыслях. Что папа вдруг подойдёт, положит ладонь на голову, как это делают нормальные родители, и скажет что-то простое и человеческое: «Ты справишься» или хотя бы «Я вижу, что ты стараешься». Что отец, этот каменный монумент, вдруг сойдёт с пьедестала, перестанет считать всех вокруг мебелью, посмотрит на них не глазами свирепого тигра. Что начнёт уважать и его, и папу, перестанет срываться на приказах, услышит хоть раз чужое слово до конца, а не прервёт на половине фразы. Юнги понимал: на это рассчитывать смешно. Но то, что и без того отвратительное положение может стать ещё хуже, что привычный ад способен углубиться дальше, — вот этого он точно не ожидал. — Вставай немедленно! Вожак зовёт! Вся стая уже на поляне, один ты ленишься сутками! Поднимайся, я сказал! Ни по дому толку от тебя, ни на работе — вечно шляешься с этим своим Чимином! С сегодняшнего дня забудь о нём, никакого общения, а работы у тебя станет вдвое больше! И не удивляйся, что замуж тебя никто не берёт: уродливый, бесполезный, ни внешности, ни ума, ни способностей! — Понял я, — пробурчал Юнги, поднимаясь, приглаживая сбившиеся после сна волосы. — Отец с утра уже настроение испортил? Ёнхо даже не счёл нужным отвечать, только раздражённо подгонял. Резким рывком спустил сына с лестницы, не дав ни отдышаться, ни прийти в себя. Бросил на него взгляд, полный злобы и презрения: права на слово у Юнги нет. Дал три жалкие минуты — натянуть одежду, плеснуть в лицо холодной воды, сделать глоток, чтобы не рухнуть, — и сразу же вытолкнул за дверь, как ненужный хлам, мешающий в доме. — Замечательный день… Юнги двинулся в сторону места сбора, где уже выстроились почти все, и сразу почувствовал, как толпа дрожит от напряжённого ожидания. Едва солнце поднялось из-за леса, а их уже согнали на поляну. С чего такая спешка, зачем было поднимать всех ни свет ни заря? Медленно огляделся, цепляясь глазами за знакомые силуэты. Нашёл Тэхёна: тот стоял рядом со своей семьёй. А вот Чимина всё не было. Сердце сжалось неприятно, и Юнги ещё раз обвёл поляну, пока наконец не заметил их: омега с отцом бежали со стороны дома, запыхавшиеся, с растрёпанными волосами. Чимин, вечно небрежный, на ходу пытался одёрнуть тунику, застрявшую в штанах. Выглядело это нелепо и трогательно. На лице младшего читалась лёгкая паника, но стоило ему заметить Юнги, как всё исчезло. — А твои где? Даже собраться не дали? — Настроение у них ни к чёрту, подойдут позже. Кто ж осмелится вожаку перечить, — Юнги выдавил кривую улыбку, потирая локоть, которым ударился, пока его торопили вниз по лестнице. — Доброе утро, Чимин-а. — Привет, — выдохнул с самой яркой улыбкой, от которой у Юнги всегда что-то сжималось внутри, и тут же подбился бочком, чтобы втянуть носом его запах. Ландыши сегодня звучали слабее, как примятые, и именно это заставило Чимина нахмуриться, глядя внимательно. — Ты расстроен? Опять папа? — Отцу до меня дела нет, не переживай, всё хорошо, — отпуская руку, чтобы не добавлять волнения. От натирания синяков всё равно легче не станет. — Как спалось? — Без тебя плохо, — не задумываясь. — Всю ночь снилось, что лежу на тебе и вдыхаю твой запах. И вновь улыбается так мило, что сердце у Юнги проваливается куда-то в трусы. Иначе и не скажешь. Во-первых, Чимин никогда раньше такого не говорил, а во-вторых, глаза у него сегодня хлопают особенно часто и невинно, и от этого Юнги не знает, куда деваться. Утро определённо пошло наперекосяк: он был готов к чему угодно — к упрёкам папы, к нотациям вожака, но не к тому, что Чимин выдаст такое. Если подумать, весь день с самого начала складывался странно, начиная хотя бы с того, что всех подняли на сбор едва солнце коснулось леса. Вожак выходит на середину поляны тяжёлым, размеренным шагом, гася весь шум: разговоры обрываются, смех растворяется, наступает кромешная тишина. Только в голове у Юнги никто не замолкает — там гремит, мешается, перекатывается мысль за мыслью, особенно когда Чимин не думает отстраняться, наоборот, подталкивается к нему боком, притирается всё ближе, ища защиты. Орхидея уже бьёт в нос до предела, сбивая логику, и Юнги ловит себя на том, что улыбается как идиот, не к месту и не ко времени. Неужели Чимин и вправду… — Я собрал вас здесь, чтобы сообщить всего одну новость. С этого момента те омеги, что не выходят замуж за здешних альф, будут поочерёдно покидать стаю. Я договорился с соседями: они готовы принять любого омегу, ведь у них дефицит, чего не скажешь про нашу. В обмен они дадут нам рабочую силу в виде своих альф, которые будут возделывать землю и охотиться. Всё ясно? Сбор окончен. Через несколько дней я назову первых, кто уйдёт. Тишина стоит гробовая. И только после того, как он разворачивается, в толпе пробегает рваный шёпот. — Нет, оказывается, день может быть ещё удивительнее… Ну и что думаешь? — Я не созрел ещё… но за вас с Тэхёном страшно. Как думаешь, кого первыми отправят? Он ведь не шутил. Омег у нас больше, чем альф… Иногда думаю: неужели во всех стаях такие законы? Неужели везде считают, что омеги не люди? — Как знать, Чимин-а, только проверять мне это неохота. Сами мучаемся, а потом ещё низко кланяемся тем, кто мучает. Пока не назвали имена, можно делать вид, что живём. Хотя жизнью это трудно назвать. — Может, проведём день вдвоём? Сегодня только на пасеке надо помочь, а потом можно волками пробежаться, пока другие заняты. Ты как? — С тобой куда угодно, жужжалка комариная, — ухмыльнулся Юнги, ткнув его в бок. — С каждым разом всё больше удивляюсь. Почему именно так? — После такого, что мы тут услышали, Чимин-а, единственный вариант для тебя — комар. Чтобы кровь сосал, в ухо жужжал, всю ночь спать не давал и ещё с довольной рожей под утро улыбался, как ни в чём не бывало. — Только это и остаётся, — Чимин мило улыбнулся и повернулся к отцу. — Мы пойдём? — Давайте аккуратнее, чтобы не попались. Юнги-я, ты хоть будь поосторожнее. Сейчас явно за всеми слежка пойдёт: кто провинился — того и отправят. Не подведи, ладно? Ты у нас умный и взрослый, а Чимин постоянно витает в облаках, не замечает ничего вокруг, живёт только чувствами и эмоциями. Позаботься о нём. — Конечно, дядя Минхо, я не подведу, — наконец улыбнулся шире. От отца Чимина всегда веяло теплом, и Юнги часто ловил себя на том, что вечерами уносился в фантазии: как бы всё выглядело, если бы у него был такой отец. Но не папа. Ответ всегда приходил один и тот же — было бы прекрасно. Только кто ж его спросит? Родителей не выбирают. День тянулся медленно. На пасеке Юнги умудрился дважды получить укусы, когда слишком неловко вынул соты. Чимин смеялся до колик, глядя, как у того распух глаз. — Теперь ты как енот, — едва не уронив рамку от смеха. Регенерация, к счастью, сработала быстро. Уже к вечеру, отдав все силы пасеке, натаскавшись с рамками, смеясь и ворча на жужжащих пчёл, они, вымотанные и в пыли, наконец добрались до сеновала. Здесь чужие глаза не заглядывали, сюда не долетали крики старших и не дотягивался тяжёлый ритм стаи. В этих стенах за год успели отложиться следы сотен доверительных разговоров, случайных ссор и примирений. Юнги первым привычно растянулся на сене, на автомате отодвигая в сторону самые жёсткие палки и ломкие колоски, заботливо расчищая место рядом. Именно эта маленькая подготовка, почти незаметная со стороны, была молчаливым оберегом, жестом, который он совершал всегда. Чимин, улыбнувшись и тихо поблагодарив, скользнул на бок рядом, прижался, положил голову на его плечо, вскинул глаза к лицу друга, вглядываясь в каждую черту. — Ты знаешь, что ты красивый? — Ты это решил после того, как меня всего обкусали? — усмехнулся Юнги и отвернулся, пряча глаза. — Проблема, Чимин-а, придётся мне пару пчёл с собой таскать, чтобы хоть кого-то привлечь. — Нет, Юнги-я. Ты красивый сам по себе. Не той красотой, которую выставляют напоказ и всем подходит, а такой, от которой внутри что-то ломается, потому что в тебе нет ровных линий, нет удобства, ты весь собран из контрастов: белая кожа, как у призрака, на которой сразу виден каждый укус пчелы и каждый след усталости, тёмные глаза, в которых никогда не угадаешь, думаешь ли ты о чём-то добром или уже готов сорваться на измывательства. Волосы, что падают на лицо и прячут его так, что хочется убрать рукой и посмотреть, как ты смотришь в этот момент. Ты не мягкий, не податливый, но от этого ещё страшнее — смотришь, и сердце останавливается, потому что понимаешь, что ничего сильнее и красивее нет и не будет. — Чимин-а?.. — Юнги дёрнулся, уже почти поднялся на локтях, глаза расширились от удивления, но второй омега, перехватив движение, мягко, но упрямо толкнул его в грудь ладонью, заставив снова лечь. — Лежи и слушай, я скажу это всего один раз, потому что не знаю, будет ли у меня ещё смелость, — торопливо выдохнул, уткнувшись носом в его грудь, боясь встретиться взглядом. — Ты можешь перевернуть это в шутку, можешь обозвать меня своей пестрожопой птичкой или ещё кем-нибудь странным, но знай: я даже твои прозвища люблю. Люблю, когда ты гладишь мне голову, когда ждёшь меня у дома, когда готов получить наказание за меня, когда стираешь бельё, хотя это не твоя обязанность, когда приносишь еду, жертвуя собой. Помнишь, как ты ночью сбежал и поймал зайца, жарил его в стороне от домов, чтобы никто не запалил? Это было самое вкусное мясо в моей жизни — не из-за того, что голодно, а потому что сделал его ты. И я люблю, когда ты плетёшь венки, даже зная, что я не смогу их носить, люблю твой взгляд, такой внимательный, такой особенный, что однажды я поймал себя на том, что сам смотрю на тебя иначе. И понял: может быть, природа действительно иногда ошибается. — Мини… — Я ещё не закончил, — снова укладывая Юнги в сено и не позволяя подняться. — Потерпи. Я ведь первый раз по-настоящему душу открываю… Природа? Да плевать на неё. Ну и что, что мы оба омеги? Разве это отменяет то, что я чувствую? Никогда, слышишь, никогда я не испытывал ничего подобного ни к кому. Полгода назад ты спросил, почему я готов с тобой ночи напролёт здесь валяться, а с Тэхёном — нет. Я тогда соврал, сказал, будто не понимаю твоих намёков. Но как их можно было открыто понять, если ты для меня и друг, и опора, и наказание одновременно? Я боялся ошибиться, боялся услышать от тебя смех, что выдумал себе всё это. Дальше выбор только за тобой. Если готов рискнуть — поцелуй меня. Если нет — просто уйди. Завтра мы останемся друзьями, я никому ничего не скажу, и всё будет как прежде. Но я уже не смогу вернуться внутри, потому что знаю: я люблю тебя, Юнги. Сильно. Как омегу люблю три года. Каждый раз, когда ты ждёшь меня у дома, когда жертвуешь собой ради меня, когда просто смотришь так, что видишь больше, чем я сам в себе, — я схожу с ума от того, что это не сон. И я ничего не могу с этим сделать. — Выдохнул, зажмурился и добавил почти шёпотом, отдавая последние силы: — Я люблю тебя. — Если бы ты только сказал мне это раньше, глупая орхидея, — Юнги, привстав, стёр ладонью слезу, предательски скатившуюся по щеке. В их стае омегам не позволено плакать, но разве могут эти нелепые правила перевесить слова, которые сейчас услышал? Они оказались сильнее любого запрета, сильнее даже его собственных страхов. Всегда верил, что любит Чимина иначе, чем принято. Особенной любовью, и вдруг оказалось, что это чувство взаимно. Разве это не самый редкий подарок, который только могла дать судьба? — Я тоже, Чимин-а, больше, чем ты способен представить. Юнги долго не решался, смотрел на зажмуренные глаза и дрожащие ресницы, на губы, что сами просили ответа. Сердце билось так громко, что его точно услышит весь сеновал. Наклонился медленно, осторожно, боясь спугнуть чудо, и коснулся губ Чимина самым робким движением. Но едва губы встретились, как в этом робком касании прорвалось всё сразу: месяцы украденных взглядов, сдержанных слов, дней, когда рядом хотелось быть больше. Чимин выдохнул резко, выпустив наружу груз, который носил внутри годами, и его ладони судорожно сжались на рубашке Юнги, удерживая ближе. Первый поцелуй вышел неловким, чуть сбивчивым, но такой доверительной нежностью был наполнен, что все страхи и сомнения растворились, оставив только двоих — дрожащих, растерянных, но бесконечно счастливых. — Скажи это ещё раз, пожалуйста, чтобы я поверил, — Чимин отрывается и открывает наконец глаза, заглядывая в самые родные и близкие. — Ты точно мне не уступил, как всегда это делаешь? — Я люблю тебя очень давно, Чимин-а, ты сам прекрасно это знаешь, иначе не пошёл бы на этот шаг ни сейчас, ни потом. Кто из нас больше скрытный, так это ты сам. Если бы не услышал сейчас твои слова, никогда бы так и не узнал об этом, верно? Почему ты решил раскрыться сегодня? — прижимает к себе, вдыхая сладкий запах, пытаясь насытиться переменами, которых так ждал и боялся. — Я думаю, что скоро нам придётся расстаться, Юнги-я. Плохое предчувствие после того, что сказал сегодня вожак, — обнимая в ответ, грустно улыбается. Юнги резко мотает головой, силой пытаясь выкинуть эти слова из головы, глуша тревогу, которая уже цепляется за горло. Так хотел верить, что впереди у них будет время, что их никто не посмеет разлучить. Но Чимин всегда чувствовал раньше других, и именно эта пугающая интуиция давила сильнее любых угроз вожака.

***

— Эти трое, — голос Чон Юнхо прошёлся по спинам. — С этого дня к стае больше не имеют отношения. Их передадут соседям. Тем, кто знает, как обращаться с омегами. Может, там найдётся тот, кто захочет взять в пару таких. С характером, с запросами. Раз уж местные альфы им не подходят, раз головы вверх, глаза в сторону, рот не затыкается, пусть ищут своё счастье где-нибудь подальше. Здесь для них места нет. Как же тяжело было Чимину смотреть в лицо тому, что самые страшные предчувствия обретают плоть и форму, превращаясь в реальность, против которой они были бессильны. Стояли они втроём в центре поляны, выжженной злобой и равнодушием, и десятки глаз упивались их унижением, не давая ни крупицы сострадания. Юнги прекрасно понимал, что каждый из этих взглядов прятал простую мысль: раз чужая беда не коснулась их детей, то и руку помощи протягивать не стоит. Его родителей рядом не оказалось вовсе, сама стая вычеркнула его из числа тех, кто имеет право на поддержку. Лишь отец Чимина попробовал встать против воли вожака, но и он, сильный, взрослый, привыкший защищать, не смог ничего сделать: одно дело — слова, другое — действия. Противиться Чон Юнхо мог бы лишь тот, кто был бы моложе, яростнее, кто унаследовал бы ген вожака и сумел бы перевесить его силу. Но таких среди них не оказалось. Зато тех, кто с удовольствием посмотрел бы, как троих омег выдворяют за порог, в чужую стаю, было в избытке: и альфы, и омеги, вся стая, каждый из которых боялся за свою жизнь, а потому делал вид, что чужая участь его не касается. Когда люди стали расходиться, Чимин всё-таки нашёл в себе силы обернуться. Посмотрел на Юнги и попытался улыбнуться одними глазами, тихо, почти незаметно, потому что знал: никакой иной поддержки друг для друга они не получат. Этот взгляд должен был заменить слова, объятия, защиту. Потом они обернулись на Тэхёна — тот мчался к своим, надеясь найти опору, но встретил лишь отказ Намджуна и дрожь губ Сокджина. Как горько было видеть, что даже родители не в силах защитить ребёнка, а может быть, и не желают: здесь каждый спасал только себя. Но и в этом поражении, среди всеобщего равнодушия, была одна истина, которую Чимин и Юнги держали крепче, чем что бы то ни было: у них теперь было что терять. Они были друг у друга, и это единственное, что им никто не мог запретить. Но дали срок, откладывая неизбежное. Несколько дней, которые они могли подарить друг другу, зная, что дальше останется только пустота.

***

Юнги слабо верил в потенциальное восстание омег, хотя и видел, как в глазах Тэхёна горит что-то, чего самому ему всегда не хватало: безумная решимость идти до конца. Когда смотришь на такой огонь и чувствуешь эту волю рядом, трудно не поддаться искушению и не подумать, что перемены действительно возможны, что они уже стучатся в двери. И потому с Чимином они решили без колебаний — будут держаться за Тэхёна, пока хватит сил и будет биться сердце. Не доверяли альфе, который шептал Тэхёну о перевороте, слишком многое в его речах казалось чужим и опасным, но верили другу, который готов был ради них шагнуть в пропасть. Теперь, глядя на омег, собравшихся на пасеке, на их усталые лица, потупленные взгляды и готовность гнуться под каждым приказом, Юнги только скривился. Здесь не пахло реформами. Здесь стояла лишь привычка выживать, а не бороться. — Негусто, — шепчет Чимин на ухо. — И что делать-то с этой сворой будем? Воины, посмотри на них. Один сильнее другого. Особенно вот этот, — указывает пальцем на омегу, который сидит на лавочке и трясётся рядом с сотами. — Первым пойдёт на вожака. — Мини, не ёрничай, у нас выбора особого нет. Даже пятнадцать — уже хорошо, ждём остальных. Уверен, что с нашими стариками ещё подойдут. Ты сам-то как? У меня течка завтра. — Об этом потом поговорим, — отмахнулся Чимин, поворачиваясь к Тэхёну. — Ну чего, предводитель сильнейших, что дальше будем делать? Юнги бы и рад был поучаствовать дальше в разговоре, но ноги судорожно подкашивались, намекая, что лежать ему сейчас положено на сеновале со своим Чимином или дома, на втором этаже, за заколоченными дверями, на старом матрасе, чтобы не провоцировать других альф своей течкой, которая вот-вот вступит в силу. Он обнял своего омегу сзади, стараясь надышаться запахом с его шеи, от чего ток всё сильнее сосредоточивался внизу живота. Глаза прикрылись, сонливость накатила, но он всё равно улавливал нить разговора, включаясь, как только мог. — Да, останемся все вместе. Так и менее страшно. Ты же не думал, что мы будем смотреть, как наш дебил кидается на амбразуру за нас всех, а потом погибает смертью храбрых? Нет, Тэхён, так не работает многолетняя дружба. Либо все вместе, либо никак, — Юнги расслабляется, вдыхая запах Чимина, улыбаясь широко. — Плюшкин бочок, до утра ещё есть время. Может, нам и о себе пока подумать? — И что ты предлагаешь? — скашивает глаза на свою сонную пару. — Поваляться на сеновале? — Как же ты отлично улавливаешь моё настроение, — урчит, прижимаясь вплотную. — Тэхён? — Да, идите, проведите время с пользой, — ухмыляется, осматривая бедолаг перед собой, подмечая, что те даже иногда переглядываться стали. — А с вами придётся побеседовать… Юнги не приходится повторять дважды: он мгновенно перехватывает руку Чимина, тянет его за собой почти бегом. Дорога к этому укромному месту выучена телом до каждого шага, до каждого поворота, и уже через несколько мгновений они оказываются на сеновале, где всё остаётся таким же, как и вчера, и позавчера, и в десятки прошлых вечеров. Но именно это неизменное пространство становится их привычным, почти священным убежищем. Воздух здесь тяжелее, чем снаружи, наполненный сладкой пыльцой и сухим теплом, в котором прячется память обо всех их тайных встречах, и не успевают они толком переступить порог, как Чимин, рванувшись с неожиданной для себя же решимостью, валит Юнги в ближайший стог, наваливается сверху и, ловя его растерянный взгляд, уже не может остановиться, потому что наконец позволил себе то, чего ждал слишком долго. — Твои ландыши сведут меня с ума, — выдыхает, ловя мутный, почти не фокусирующийся взгляд. — Впредь буду знать, что близко подходить нельзя, иначе сам теряю голову. Скажи, что сделать, как тебе нравится? — Я и сам не знаю, — мягко улыбается, ладонь ложится на щёку, скользит к шее, зарывается в чёрные волосы. — Не верю, что ты любишь меня так же сильно, как я тебя, — хмурится Чимин, напрашиваясь на повторное признание, и в то же время не в силах удерживать дрожь от нахлынувшей течки второго омеги, которая теперь рвёт его на части. — Ты всё ещё сомневаешься? Я каждую ночь засыпаю с твоим образом в голове и каждое утро просыпаюсь с ним же. Можно хоть сто раз твердить, что это ошибка, что нас порвут альфы, что у нас нет шансов, но мне всё равно, потому что без тебя я сам себе глотку перегрызу. Ты думаешь, я не вижу, как ты прячешься за своей осторожностью? Можно годами терпеть, глотать обиды, делать вид, что ничего между нами нет, но разве становится хоть немного легче? Я люблю тебя, Чимин-а, люблю так, что готов первым лечь под удар, лишь бы ты остался жив, люблю так, что внутри становится пусто и холодно, если тебя рядом нет. И если это грех, то я буду грешить тобой до конца, не отпуская ни на шаг. И никогда не вздумай говорить, что я тебя не люблю, потому что жить без тебя я не умею. Я волк, а ты мой ебучий лес. Попробуй у меня этот лес забрать! Не даёт Чимину даже вдохнуть, хватает его за затылок и впивается в губы так яростно, что мимолётный вкус крови становится неизбежным, но от этого только сильнее тянет. Хрипят, жадно глотают друг друга, пытаются вырвать изо рта воздух, меняясь местами, пока их не качает от нехватки кислорода. Юнги срывается руками вниз, пальцы врезаются в талию, скользят по ней, вклинивается между бёдер, заставляя Чимина раздвинуться шире, и вжимается так плотно, что тот выгибается. Каждое движение резкое, отчаянное: затягивает его в стог, наваливается сверху, прижимает. Глухой стон рвётся из горла, когда Юнги резко втирается, снова и снова, пока ткань чёрных льняных штанов не становится влажной, а тело — горячим до предела. Не даёт Чимину отстраниться ни на миг, кусает губы, шею, оставляя мокрые следы, выцарапывая право на него. Вмиг всё обрывается, словно кто-то дёрнул за жилу. С пасеки доносится пронзительный скулёж, визг, и оба, ещё секунду назад захлёбывающиеся в собственном удовольствии, замирают, а потом почти одновременно рвут себя, оборачиваясь в чёрных волков. Земля дрожит под лапами, дыхание срывается, гонят себя до предела. Издалека уже видно: коричневый волк наматывает злые круги вокруг белоснежного омеги, прижимая его страхом к земле. Чимин и Юнги несутся, не чувствуя ни воздуха, ни ветра. Только короткая мысль у Юнги цепляется за виски — всё чертовски не вовремя, даже умирать, выходит, придётся, так и не узнав до конца, каково это. Чимин рядом, солидарен в этом отчаянии, но от страха у него в голове всё расползается, превращается в слепое пятно, где нет ни звуков, ни цвета, только один крик внутри: успеть. Юнги с трудом пытается собрать остатки сил, вытягивает из себя всё никчёмное мужество, чтобы броситься в бой. Но в этот раз его порыв оказывается не нужен: из тьмы леса вырывается огромный чёрный волк, с хрустом сбивая коричневого, отшвыривая его так далеко, что трава ложится волной. Альфа встаёт в угрожающую стойку, заслоняя собой Тэхёна. Чимин же тормозит лапами, поднимая комья пыли, Юнги вторит ему, влетая почти в ту же точку, и вместе они оказываются вписаны в кольцо ошарашенных омег, которые в оцепенении наблюдают, как раскалывается их привычный мир. Тот самый Чонгук? Имя само выстреливает в висках. Оба втягивают носами воздух, и правда, запах не спутаешь ни с чем: хищно-хвойный, смолистый, он обволакивает медовой густотой и только вкрадчиво отдаёт малиной. Чимин переводит взгляд на Юнги, и в глазах его на секунду рождается надежда, будто верит, что они ещё способны держаться вместе. Но сам Юнги уже валится на лапы, теряя опору, и вся бравада исчезает, оставляя одного слабого, выжженного омегу, который хотел бы биться, но течка раздирает тело и делает его игрушкой обстоятельств. В таком состоянии только внимание привлекать — и он его привлёк, потому что даже Борам, поднимаясь, пошатнувшись после удара сына вожака, успел облизать взглядом. Дальше для Юнги всё тонет в тумане: он помнит только, как медленно уходил в сон, ощущая рядом тревожное тепло Чимина, который всё пытался ухватить его за холку и поставить на лапы, но раз за разом натыкался на собственное бессилие.

***

Юнги приходит в себя не сразу: в нос лезет колкая травинка, заставляя чихнуть, и только тогда доходит, что он уже не волк, а человек, что сено под кожей колется, а запах Чимина держит его целиком, не давая оторваться от этой реальности. Продирает глаза и едва не кончает только от того вида, который открывается: обнажённый Чимин спит прямо на нём, таком же обнажённом, и каждый миллиметр этого контакта разливает мурашками, поднимая жар. Судорожно облизывая губы, Юнги ведёт пальцами по плечу, потом выше — привычным жестом скользит в волосы, стараясь не нарушить границы сна. — Мини… — М? — лениво тянется Чимин, распластавшись ещё сильнее, и Юнги сглатывает, потому что глазам явно противопоказано видеть то, что видят сейчас. — Сколько мы здесь? — шепчет. — Не так много, Тэхён только недавно помог тебя дотащить сюда, сам бы я не справился. Всё навалилось, да, Юнги-я? — мягкая улыбка, лицо приподнимается. — У нас есть часа три до вечернего костра. Нас в прошлый раз так грубо прервали… — Ты хочешь продолжить? Прямо сейчас? — Юнги криво усмехается, чувствуя, как течка подбирается всё ближе, как внутри всё гудит, будто улей свихнувшихся пчёл. — Я не уверен, что место подходящее. — Не место делает этот день особенным, а ты. Я просто хочу быть с тобой, — Чимин гладит по щеке, а слова выходят так просто и так верно, что Юнги застывает. — Когда пришёл Чонгук, я вдруг стал видеть наше будущее. Не знаю, каким оно будет, но кажется, что оно будет долгим. Очень долгим. — Иди ко мне, — подтягивает его выше, целуя в висок, потом носом тонет в шелке волос, где вплетается сухое сено. — От твоего запаха у меня ёжики по спинке бегут. — Прижми меня крепче… — Хочешь, чтобы сердце застучало, как дятел по весне? — Хочу чувствовать тебя полностью. У Юнги вырывается мученический стон, и бороться с собой становится невыносимо: тело пылает, внутри всё просит отдаться без остатка. Отстраняется лишь на мгновение, чтобы встретить взгляд Чимина и утонуть в нём, как в обещании спасения, а потом жадно тянется к губам, не оставляя себе права на сомнения. Поцелуй выходит таким нежным, что сердце начинает биться чаще, руки дрожат, и в каждой секунде ощущается восторг, как в прикосновении к запретному сокровищу. Губы Чимина мягкие, влажные, они отзываются на малейшее движение, и от этого у Юнги всё внутри разбивается на сотни осколков. Чувствует, как горячее дыхание касается его кожи, как ладонь любимого скользит по спине, и кажется, что именно в этом прикосновении есть вся жизнь. Чимин для него идеален — сияющий, безупречный, такой, каким его невозможно представить иначе. У Юнги срывается стон, глухой, низкий, больше похожий на рычание, и этот звук сам по себе обжигает. Ладонь скользит по телу Чимина, чувствуя каждую дрожь и невольное подрагивание, и медленно опускается ниже. Пальцы впервые касаются в такой открытости — горячая кожа, натянутые жилки, небольшой, но налитый до предела член, такой чувствительный, что одно прикосновение заставляет омегу выгнуться и сорваться на сдавленный всхлип. Юнги сглатывает, собирая в горле сухость, боясь надавить слишком сильно или сделать больно. Но Чимин отвечает прозрачно: бёдра сами двигаются навстречу, пальцы судорожно сжимают плечи. — Юнги-я… Можно мне тоже? — шепчет, но руки уже тянутся сами, не дожидаясь ответа. Вместо того чтобы взять член, пальцы скользят ниже, по упругим ягодицам, и тут же находят влажность. Смазка тянется липкими дорожками, Чимин протягивает их глубже, собирает её, поднимает руку и, прищурившись, разглядывает, как прозрачные нити растягиваются между большим и указательным. — Удивительно… — выдыхает, и по тому, как дрожат его губы, ясно: возбуждает не меньше, чем любые поцелуи. — Ты весь мокрый… Юнги хотел было сумничать, что у него течка, что вся эта влажность естественна и нет в ней ничего необычного, но слова застряли в горле. Он лишь заворожённо наблюдает, как Чимин, тот самый, что обычно краснел от любого прямого взгляда, без колебаний подносит пальцы к губам. Втягивает их глубоко, слизывая языком смазку, закатывая глаза, и вдруг издаёт довольное, низкое урчание, которое больше похоже на признание в грехе, чем на стон. Юнги едва не кончает вновь, удерживая себя, как только может. Открывая глаза, омега выглядит не удовлетворённым, а разогнанным до предела. Пальцы скользят обратно, теперь увереннее: раздвигает ягодицы, нащупывает влажный, пульсирующий вход. Проводит, растирает, как самому бы понравилось, и поражается тому, с какой жадностью в это втягивается. Юнги всхлипывает, когда Чимин смелее прижимает подушечки к анусу, ощупывает каждую дрожащую складку, скользит по краям и нарочно задерживается, чтобы почувствовать, как сфинктер реагирует, дёргается и сокращается. Тело предаёт Юнги — оно тянется навстречу. — Тебе нравится, — хрипло усмехается, собирая на пальцах ещё смазки и водя ими прямо по центру. Юнги зажмуривается, кусает губу и дёргается сильнее, но второй омега только дразнит — скользит пальцами по самому краю, едва надавливая. Входит кончиком, всего на первую фалангу, вызывая резкие, судорожные сокращения живота. Юнги стонет, сам прижимается ближе, тянется губами за поцелуем, надеясь заглушить эти рваные, позорные звуки, но младший не позволяет: отстраняется, вынимает палец и сжимает его ягодицу так сильно, что у старшего перехватывает дыхание. — Хочу тебя. Но сначала… — взгляд почти умоляет, при этом командует, и Юнги покорно переворачивается на живот. — Игры в прелюдии обязательны, прежде чем мишка войдёт в пещеру? — Я потом обязательно найду применение твоему языку, — рычит с улыбкой, раздвигая в ладонях две половинки и утопая в зрелище. Юнги вскакивает на колени, выгибается, полностью открытый, влажный, дрожащий. Инстинкт или нет, но так удобнее. Чимин стряхивает травинки, налипшие на бесконтрольно тянущуюся влагу, и сразу возвращается туда, где глаза цепляются за прозрачные нити. Склоняется, вгрызается зубами в мягкую плоть, оставляя едва заметную метку, а затем проводит языком ниже. Юнги срывается на хрип, дёргается, но этого мало — намеренно мучает. Скользит по анусу, задерживается, зализывает, размазывает смазку по щекам и подбородку, втягивает и выталкивает воздух, дразня контрастами на разгорячённой, нежной коже. Течный омега дрожит, готов развалиться на части, а второй только сильнее прижимается, жадно разрабатывая языком. И лишь когда Юнги почти теряет связь с телом, Чимин нехотя отрывается, смазывает пальцы вязкой жидкостью и вталкивает сразу два. Теснота сжимает настолько, что дыхание перехватывает и у него самого. Двигается медленно, ищет. Вспоминает, как сам когда-то с трудом нашёл свою точку, и теперь боится ошибиться. Но Юнги насаживается сам, без стыда, срывающимся голосом просит: — Войди в меня… Прошу. Я гот… Слова глохнут криком. Спина выгибается дугой, пальцы вцепляются в сено, а Чимин чувствует, как сфинктер судорожно сокращается вокруг его пальцев, как пульсирует простата под подушечкой. Он улыбается, целуя цепочку позвонков от копчика до лопаток. — Как красиво ты кончаешь… — шепчет с жадной нежностью. — Давай… Чего ты ждёшь? — Юнги едва держится на дрожащих коленях, разворачивается, пока Чимин хватает его за подбородок и врывается языком в рот. Поцелуй глубокий, бесстыдный, и воздух сразу уходит из лёгких. Омежий член проскальзывает между половинок, раздвигает их, вырывая из Юнги глухой всхлип, который тонет прямо во рту. Чимин едва отрывается от поцелуя, прижимается лбом к виску, выдыхает жалобно. Бёдра дрожат, но он находит угол, подводит себя точно к влажному, пульсирующему входу и, сдерживая рывок, начинает входить. Головка упирается, скользит, и Юнги зажмуривается. Но сопротивления почти нет: смазка, что лилась без конца, делает своё дело. Сфинктер обхватывает горячую плоть, тянется, принимая его внутрь. Оба замерли. — Мини… не останавливайся, — сипит, губы дрожат, голос срывается на стон. Чимин осторожно толкается глубже. Член, напряжённый до боли, входит медленно, но равномерно, скользя по горячим стенкам. Он сам едва верит, что тело другого омеги впускает его так охотно, с каждым сантиметром смыкаясь плотнее. Губы снова находят губы Юнги, но поцелуй выходит другим: мягким, хочет передать всю нежность. И вот когда входит полностью, оба выдыхают в унисон, срываясь на глухой звук. Юнги впервые чувствует его целиком в себе, и это не боль, а горячее, раздирающее до слёз счастье. — Да… вот так… Чимин закрывает глаза, стараясь не кончить сразу. Каждое сокращение вокруг его члена пьянит, ноги дрожат. Он медленно двигается, и каждый толчок рождает новую искру в животе, новый удар тока по позвоночнику. Юнги отпускает себя — встречает каждое движение, подаётся сам. Пальцы сжимают бёдра Чимина, направляя, ногти впиваются, он готов раствориться целиком. Их первый опыт оказывается не неловким, а предельно чистым: всё совпало. Нет места стыду, есть только облегчение и экстаз, что рвёт обоих изнутри. Чимина хватает ненадолго. Его толчки сбиваются, дыхание рвётся, и он срывается в кульминацию, кончая внутрь Юнги судорожно, до боли сжимая его бёдра. Горячие выплески заполняют, вызывая у течного омеги резкий, всхлипывающий отклик. Тело дрожит, мышцы живота сокращаются, отвечая на каждый новый толчок, принимая их до конца. Но вместо облегчения Чимина накрывает волна стыда. Он обессилено утыкается лбом в спину Юнги. — Прости… Я… слишком быстро. Хотел дать тебе больше, как альфа, а вышло… Юнги смеётся тихо, устало и всё же счастливо. Оборачивается через плечо, берёт его за подбородок и мягко поднимает взгляд. Глаза блестят, заволочённые влагой, но в них только нежность и лёгкий, тёплый прищур. — Замолчи. Это было потрясающе. Никто никогда так меня не касался. Никто не смог бы подарить мне подобного. Потому что я согласился бы на это только с любимым. Слова пронзают Чимина сильнее любого оргазма. Грудь сжимает, слёзы выступают в уголках глаз, и он тянется вновь, целуя Юнги — глубоко, до боли. Руки скользят по влажной коже вниз, обвивают талию плотнее, прижимают дрожащую спину к себе, стараясь раствориться в этом единстве. Ладони находят снова налитый, горячий член, обнажённый и ждущий. Чимин обхватывает его всей ладонью, выжимая из Юнги резкий вдох и короткий стон. — Возьми меня в ответ. Пожалуйста… Я хочу, чтобы ты тоже. Старший кивает сразу, сам ждал этой просьбы. Ждал давно, мучительно, почти год. Сколько раз представлял эту попку в своих ладонях, эти губы у себя на губах. Чмокает их быстро, оборачивается и падает телом в сено обратно. — Чимин-а, сил почти нет, но желание никуда не делось. Хочу так же сильно, как и ты. Садись. — Хорошо… — голос младшего сквозит нерешительностью, и вдруг откуда-то берётся стеснение. Омега запинается, думает, как лучше, неловко перенося вес, и всё же заползает выше, медленно проезжаясь влажной задницей по стоящему члену. Выдыхает прерывисто. — Ох… — Нет, не так, — хрип грубеет, глаза темнеют от голода. — Выше. На лицо. Хочу попробовать тебя. То, как Чимин вспыхивает, видно, пожалуй, в другой части леса, но садится сверху на Юнги, тяжело опускаясь, и первое же касание языка заставляет его всхлипнуть так, будто всё нутро обожгло. Старший целиком обхватывает ладонью член Чимина и начинает надрачивать с рваным ритмом, большим пальцем сжимая головку, пока вылизывает напряжённый сфинктер. Дразнит его кругами, цепляется кончиком, втягивает, обмазывает слюной припухлость, и Чимина подбрасывает всем телом, он хватается за волосы лежащего, пытаясь удержаться. Юнги чуть шире разводит ягодицы, сжимая их в ладонях, распахивает его ещё больше для себя, и тогда язык скользит, пробуя глубже влажное дрожащее кольцо, ввинчиваясь внутрь и тут же отступая. Чимин визжит высоким хриплым голосом, прижимается сильнее, но внутри всё пульсирует от возбуждения так, что невозможно оставаться пассивным. Рука сама тянется назад, нащупывает член Юнги, скользкий от собственной смазки, и Чимин обхватывает его пальцами, ведёт по стволу, чувствуя сорванную вибрацию и мычание прямо в свой сфинктер. Через секунду Юнги меняет угол: захватывает ртом мошонку, бережно перекатывая маленькие тугие яички, втягивает в рот, облизывая каждое. Пальцы вновь не отпускают ствол Чимина, надрачивая, а омега сверху, чувствуя, как всё внутри рвётся к краю, пытается не только держаться, но и доставить старшему удовольствие. Скользит ладонью вниз, до самого основания, и дальше, дотягивается до мошонки, сжимает её, пытаясь повторить ласку, которую Юнги даёт ему своим ртом. Движения сбиваются из-за неудобной позы, оба дрожат, по телам идут волны напряжения, но никто не хочет первым отпускать. Чимин теряет голову в тот миг, когда влажные губы, покинув мошонку, скользят выше к члену, а пальцы уверенно прорываются внутрь и одним точным касанием находят простату. Тело выгибается дугой, голос срывается на пронзительный визг, и оргазм накатывает так стремительно и бурно, что он едва удерживается в сознании, дрожа, захлёбываясь разрядкой и почти придушивая своего омегу бёдрами, которые перестали повиноваться. Воздух насыщается до предела, орхидея и ландыши сплетаются в один удушающе сладкий аромат, от которого кружится голова, заставляя хватать ртом воздух. Но внутри Чимина горит упрямое желание не останавливаться, и он, стиснув зубы, сам себе шепчет, что обязан пойти дальше, обязан почувствовать его полностью. Силы возвращаются рывками, он медленно сползает вниз, ловит дрожащий, налитый ствол, направляет под себя и решается. Член горячий, чуть толще его собственного, и вход принимает его неохотно, с тугой болезненной плотностью. Дискомфорт вспыхивает резкой болью, заставляя сжать губы, вцепиться ногтями в коленку Юнги, но жажда оказывается сильнее, и Чимин давит глубже, терпит, потому что именно этого хотел: слиться, срастись, принадлежать и принять. — Мини, не так резво, потом больно будет… погоди, погоди, — Юнги пытается удержать, но тугие стенки всё равно берут своё, жадно обхватывают его до конца, выбивая ощущение реальности вместе с остатками дыхания. — Ох… кукушонок. — Юнги-я, — шепчет Чимин, оборачиваясь через плечо и улыбаясь сквозь дрожь, — мы теперь точно вместе. — Ты ещё сомневаешься? — ладони Юнги находят его талию, скользят по влажным изгибам, ласково обрисовывая каждую линию. — Я так счастлив, — глаза Чимина затуманены, слёзы бегут по раскрасневшимся щекам, голос дрожит. — Я люблю тебя. Юнги собирает силы, приподнимается и прижимается грудью к его спине, не двигаясь, только слушает сбившееся дыхание, целует в лопатку и трётся щекой, размазывая смазку Чимина, которая всё ещё пахнет сладко. — Я тоже очень люблю тебя. Навсегда же вместе? Не уйдёшь потом от меня никуда, да? — Никогда от тебя не уйду. И ты от меня не уходи. Доживём до самой старости такими же упрямыми, такими же нестандартными, будем дарить друг другу любовь каждый день. Я готовлю хорошо, ты охотишься. Вон, зайца уже приносил. А если нас не примут в стае, может, уйдём? — Куда захочешь, мой лесной тушканчик, всё, что душе твоей угодно, — Юнги вновь целует в лопатки, которые чуть ускользают, потому что Чимин приподнимается и садится глубже, протягивая его имя стоном. Движения становятся ритмом — медленный подъём, томительное ожидание пустоты, и снова тяжёлое возвращение туда, где всё сжимает и принимает. Горячие стенки обхватывают так туго, что реальность исчезает, остаётся только плоть, дрожь и бесконечное желание держать друг друга до конца. Каждое погружение рождает новую волну. Глубина сама тянет, не отпускает, хочет оставить внутри навечно. Влажное тепло обвивает, сплетает, затягивает так сильно, что тело дрожит, а сердце готово выскочить наружу. И когда судороги накрывают, тиски сжимаются до боли, до сладкой муки — слияние оказывается сильнее любых слов, любых обещаний. Растворяются друг в друге, не различая, где заканчивается один и начинается другой. Их создали не поодиночке, а как одно целое.

***

— Почему именно туда? — Тэхён нахмурился, глядя на счастливую пару. — Вас же все здесь принимают. Зачем уходить из стаи? — Мы остаёмся её частью, — спокойно ответил Юнги, обнимая Чимина и вдыхая знакомый смешанный запах. — Но жить среди тех, кто ещё хоть как-то помнит старые порядки, мы не хотим. Хотим попробовать для себя. Да и Чонгук не против переселить, там действительно хорошо. Кукушонок уже грядки распланировал, чем засадить. — Мне хотя бы можно будет вас навещать? — заранее принимая чужой выбор. — Безумно будет вас не хватать. — Конечно можно. И мы сами будем приходить, — Чимин улыбнулся, беря дрожащую руку друга. — Не делай из этого трагедию. Дом в тридцати минутах бега, приходи хоть каждый день. — Просто я думал, что после всех реформ и новых законов мы будем рядом, поддерживать друг друга до конца. А так… Даже тридцать минут — это уже не то. Сдался вам этот дом… — Ага, сдался, — усмехнулся Юнги. — Когда ты туда хотел уйти, выбирая, где течку провести или где беременность переждать, — это было шикарно. А как мы решили там пожить, так сразу «зачем он вам». Вы сами бы рады там жить, но несёте своё бремя. — Ой, всё, — отмахнулся Тэхён, гладя внушительный живот. — С вас малина. — С чего вдруг? — А почему нет? Аренда домика тоже требует своей платы. — Ну ты и жук, — поморщился Юнги. — Мог бы по старой дружбе и просто так подсобить. — А раз я жук, то ещё и клубнику! — фыркнул и с трудом поднялся из-за стола, за которым просидели уже час, чтобы размять поясницу. У самого выхода встретился взглядом с Чонгуком, только что вошедшим в дом, и сразу засиял улыбкой, поспешив к нему, оставляя друзей позади. — Ну вот и сдались мы ему, — хмыкнул Чимин тихо. — И не говори, — целуя в тыльную сторону ладони. — Собирай вещи, пойдём? — Да, пора.

***

Их считали странными, непохожими, неудобными для чужих глаз, но для них это не имело значения: в их мире не было подчинения, только безусловное доверие, любовь, безумная и упрямая, и свобода, которая соединяет крепче всяких уз. И всё, что ждало их впереди, не всегда было лёгким, но счастья всё же оказывалось больше, потому что они умели находить его в простых мелочах: в прозвищах, которыми они обменивались, в заботе, которая могла показаться избыточной только чужому взгляду, но для них была самой естественной, в привычке держаться друг за друга так, словно мир мог в любой миг рухнуть, а они всё равно останутся рядом. Их дом постепенно наполнялся новыми голосами, новыми шагами, новыми запахами и смехом, но каким бы шумным и необычным он ни становился, в его основе всегда оставалось одно — доверие, выросшее в любовь, и любовь, преобразившаяся в семью. Ведь они умели оставаться верными себе, превращая даже самое простое существование в доказательство того, что счастье всегда живёт там, где его разделяют вместе.