Elligria

Пятнадцать омег. Из стаи, где было больше двухсот голов. Вот кого удалось собрать троим, кто слишком сильно хотел свободы. Не той, где тебя снисходительно не отдают в чужую деревню, не избивают на прощание и не швыряют к другому вожаку, а настоящей — где никто не решает за тебя, с кем спать, когда рожать и можно ли поесть. Итог Тэхёна ничуть не радует. Ни драться, ни кусаться в волчьей форме эти не умеют. Некоторые вообще забыли, как выглядят во второй сущности, в лесу давно не были, если только по разрешению супруга, отца или ещё какого-нибудь всезнающего ублюдка из семьи. Что смогут пятнадцать омег? То не толпа, способная задавить числом. Не бойцы. Не охотники. Сборище зашуганных. Один сбежит до рассвета, двое попросятся обратно к альфам, трое спрячутся в сарае и притворятся глухонемыми, может, от силы останутся двое, но толку от этого чуть больше, чем от ничего. Собрались на пасеке, так как сюда альфы редко заглядывают. Только те остались, что надзором служили. Нет, говорили, конечно, что охраняют от чужаков, но что-то все не торопились верить в эту наглую ложь. — Негусто, — шепчет Чимин на ухо Юнги. — И что делать-то с этой сворой будем? Воины, посмотри на них. Один сильнее другого. Особенно вот этот, — указывает пальцем на омегу, который сидит на лавочке и трясётся рядом с сотами. — Первым пойдёт на вожака. — Мини, не ёрничай, у нас выбора особого нет. Даже пятнадцать — уже хорошо, ждём остальных. Уверен, что с нашими стариками ещё подойдут. Ты сам-то как? У меня течка завтра. — Об этом потом поговорим, — отмахнулся Чимин, поворачиваясь к Тэхёну. — Ну чего, предводитель сильнейших, что дальше будем делать? — Если больше никто не придёт, я выступлю один. Не хочу рисковать ещё и вашими головами. Пусть мне снесут, раз затеял всё это, но вам не обязательно лишаться жизни за мои убеждения. — Они не только твои. Они наши. Всех омег в стае, Тэхён! Все боятся, да, но даже те, кто ходят за альфами, с тобой согласны, что так жить дальше нельзя. Ты молодец, что решился. Мы обсудили… И, Тэ-тэ, мы тоже с тобой пойдём до конца. Нам в других стаях делать нечего, если разделят. А мы либо вместе помрём, либо вместе выживем, — чувствуя, как Юнги обнимает за талию и прижимает ближе, положив голову на плечо. — Так что, если даже втроём, то вот так… — Да, останемся все вместе. Так и менее страшно. Ты же не думал, что мы будем смотреть, как наш дебил кидается на амбразуру за нас всех, а потом погибает смертью храбрых? Нет, Тэхён, так не работает многолетняя дружба. Либо все вместе, либо никак, — Юнги расслабляется, вдыхая запах Чимина, улыбаясь широко. — Плюшкин бочок, до утра ещё есть время. Может, нам и о себе пока подумать? — И что ты предлагаешь? — скашивает глаза на свою сонную пару. — Поваляться на сеновале? — Как же ты отлично улавливаешь моё настроение, — урчит, прижимаясь вплотную. — Тэхён? — Да, идите, проведите время с пользой, — ухмыляется, осматривая бедолаг перед собой, подмечая, что те даже иногда переглядываться стали. — А с вами придётся побеседовать… Пока Чимин и Юнги мелкими шажками, стараясь не привлекать внимания, отходили к своему излюбленному месту встречи, вдалеке показались старые омеги, выходящие из-за пролеска со стороны деревни. Сначала двое. Потом шестеро. Тэхён удивился, когда насчитал двадцать семь человек. Судорожно обернулся к двум альфам, что стояли поодаль, те тоже заинтересовались движением, медленно направляясь в их сторону. Омега прикусил губу, надеясь, что всё как-нибудь разрешится, но оставлять ситуацию без участия — не в его характере. — Эй, — крикнул, подбегая. — Мы уж вас заждались! — Что за сбор тут у вас? — хмыкнул Чанмин, вечно ходивший прихвостнем при вожаке. — Старики, а вы чего тут забыли? Сидели бы дома, раз бесполезные. — Не твоего ума дело, мелкий, — огрызнулся один из старших, выходя вперёд. — Твоя задача — за порядком следить, так и следи. К нам не лезь, собрались мы по делу. Проблемы с добычей мёда решаем. Или тебе в последнее время много доставалось? Слышу, соседские альфы жалуются… Неужели воровать начал? — Да как ты смеешь! Смотритель уже занёс руку, но Тэхён успел метнуться вперёд, закрывая старика собой. Зажмурился, готовясь к удару, но того не последовало. Осторожно приоткрыл один глаз, затем второй. Обернулся, не понимая, что произошло. Перед ним, заслоняя и его, и старших, стояли трое омег — те самые, что пришли раньше. Руки расправлены, грудью вперёд, перегородили дорогу двум альфам. — Ну что, побьёшь нас всех? — один шагнул вперёд, толкнув ладонью в грудь. — Ну давай, ударь. Ты же так постоянно поступаешь, Чанмин. Чуть что не по-твоему — и сразу кулаками. На старика руку поднял? Кто следующий? Собственные дети? Ах да, точно! Своего сына ты регулярно лупишь, подонок! — Да, Чанмин, мы всё видели! — поддержал другой. — Как ты мужа со двора никуда не пускаешь. Он ещё жив? Не работает, на собрания не ходит, к вожаку не выходил уже несколько дней. Где он? — Чего раскудахтались средь бела дня? Дел у вас, что ли, нет? — взревел альфа. — Может, вожаку передать, чтобы вас по полной загрузили, раз умничать взялись? Как посмели рот раскрыть?! — Он резко оттолкнул одного, затем второго. Те рухнули на землю, вскрикнув от боли. — Если слабые, ведите себя как слабые! — рявкнул. — И не смейте здесь сборища устраивать. Всем разойтись! У Тэхёна всё внутри закипает от несправедливости. От того, что даже слова вставить нельзя — заткнут, отпихнут, унизят. Сам сжался весь, как от удара. Верно, альфы сильнее, физически не перебороть, так просто за победу не побороться, но неужели всё было зря? Как смог поверить, что горстка омег выдержит натиск целого устоя, который годами въедался в сознание? Чанмин по-прежнему стоял посреди круга, тяжело дыша, стиснув зубы и не сводя взгляда с тех, кто осмелился заговорить с ним в подобном тоне. Один из старших омег шагнул вперёд, отведя Тэхёна за локоть в сторону. — Ты помнишь, кто я, Чанмин? Я держал тебя на руках, когда ты едва ходить начинал. Я приносил еду твоему папе, когда тот лежал в лихорадке, сгоревший после зимнего обхода. Я был рядом, когда у тебя случился первый срыв, и никто, кроме нас, омег, не знал, как тебя успокоить. Мы кормили тебя, когда ты отказывался от еды. Не твой отец. Не старшие альфы. Мы! Те, кого ты сейчас зовёшь бесполезными. Мы тебе всё дали — заботу, тепло, понимание, возможность вырасти, а теперь ты стоишь, плюёшь на стариков, хватаешься за кулаки, держишь собственную пару под замком, лишаешь сына воздуха и называешь это порядком? Ты не альфа, Чанмин. Альфа защищает, а ты стал позором, и не потому, что ты сильный, а потому, что ты забыл, кто тебе дал всё, что у тебя есть. Чанмин резко шагнул вперёд и сжал за грудки старика. Второй альфа навис сзади, словно в ожидании приказа. Омега едва качнулся, но не отступил, продолжал говорить прямо в лицо, даже не моргнув. — Мы тебя не били, когда ты плакал. Мы не прогоняли, когда ты ошибался, а ты готов ударить того, кто тебе дороже, чем все твои заслуги только потому, что слабее. — Да замолчи ты наконец! — занося руку. — Я тебе сейчас… Договорить он так и не успел, лишь уловил боковым зрением белую крупную тень, и уже в следующую секунду в плоть вгрызлись клыки. Звериный оскал, прищуренные глаза, ярость, исходящая из каждой мышцы, и резкий запах — медовая малина. Запах меченного омеги. Альфа зашатался, вскрикнул, рванулся прочь, но не смог скинуть с себя огромную разъярённую тушу, что вцепилась намертво, с отчаянием того, кто сражается не за жизнь, а за собственную веру в перемены. Чанмин уже был готов завыть от боли, если бы не второй альфа, что обернулся и накинулся на Тэхёна сзади, сжимая собственную челюсть на холке, пытаясь добиться привычного послушания. Запах забивает ноздри, напудривая разум двух альф дымкой. Омега всё сильнее вгрызается в плечо, пытаясь сместиться в сторону шеи. Цель одна — до смерти. Коричневый волк, вцепляясь всё сильнее, увеличивает силу сжатия, откидывая вскоре белого в сторону с рыком победителя. Чанмин орёт, прижимая руки к рваной ране. — Меченный! Все почуяли?! Меченный омега среди свободных! Шлюха паршивая! — визжит, попеременно шипя от боли. — Как теперь его отправлять в чужую стаю? Позором покроемся, не отмоемся никогда! Борам, кончай с ним! Нам же ещё и спасибо скажут! Белый волк поднимается с земли, мотает головой, пытаясь стряхнуть туман из сознания, но всё плывёт. Мысли путаются, взгляд не фокусируется, тело отзывается тупой болью. Силы не равны, он это понимает, всегда знал. Даже если бы затаился, скрыл запах, травы не спасли бы надолго, всё равно учуяли бы. Борам ходит кругами, вымеряя момент для финального рывка, каждый шаг победный. Тэхён бы и усмехнулся, только всё внутри подсказывает, что следующая атака будет последней. Вдалеке мелькают два силуэта. Два чёрных волка мчатся наперегонки, преодолевая расстояние со всей скоростью, на которую способны. Сердце сжимается. Не хотелось бы умирать так глупо под зубами шавок и на глазах у друзей. И не попрощался даже. Слов не сказал. Всё надеялся, что выживет. Поднимает морду, смотря в небо. Облака странно напоминают ягоды. Фыркает. Делает вдох и встаёт. Лапы дрожат, но держат. Даже если погибать, то будет делать это стоя. — Чего ты ждёшь, Борам? Давай, перегрызай глотку! А остальных гнать по домам, пусть разнесут по всей стае, что бывает с теми, кто смеет ослушаться альф! — Чанмин не унимается, безумная регенерация его только подстёгивает, кровь уже не течёт, сам размахивает руками. Тэхён опускается на землю, марая белоснежную шерсть в пыли и вбирая в лёгкие как можно больше воздуха, чтобы выдать лесу свой итоговый приговор. Не будет больше ночей на озере. Ни песка в волосах, ни тёплой постели, ни ужина у костра со странным отшельником. Не будет глиняной пиалы, протянутой в молчаливой заботе. Ни звёзд, что отражались в гладкой воде, ни дыхания рядом, ни обещания быть семьёй. Обещания, которое Чонгук шептал в порыве страсти, оставляя на шее метку, что теперь и станет его погибелью. Воет. Отчаянно, оглушающе громко. Так, что закладывает уши. Даже собственные. Воет, чтобы выплеснуть то, что не может сказать, — всё, что успел прожить, всё, что не успел. Все чувства, которым не дали срока. — Борам! Тэхён заканчивает свою последнюю волчью песню. Поднимается на лапы, встряхивает сбившуюся шерсть и встаёт в боевую стойку. Просто так не погибнет. Даже если всё против него, уйдёт, как выберет сам. Коричневый волк замирает, уважая прощальный выдох. Наворачивает круги медленно, выбирая траекторию. Омега меньше, но слишком проворен, чтобы рисковать наскоком, придётся рассчитывать каждый шаг. Но Тэхён не ждёт. Резкий рывок вперёд, и когтистая лапа со всей силы рассекает Бораму нос, тот отшатывается с рыком. — Да что ты медлишь?! — орёт Чанмин с пеной у рта, глаза бешеные. Он всегда первый, когда надо бить, унижать, казнить. — Перегрызи глотку и с концом! Страшно, но не от боли, не от приближения конца, а от того, что в последние секунды жизни приходится столкнуться лицом к лицу с тем, против чего сражался. Тэхён вздрагивает, по спине пробегает холод, шерсть на загривке встаёт дыбом. Боролся за свободу, за возможность омег быть услышанными, быть частью стаи не как тенью за спиной, а как полноправной её частью. А теперь? Позади стоят те, ради кого всё начиналось, с потухшими глазами, с опущенными плечами, не решаясь ни на шаг. И ведь после всё пойдёт по кругу: вернутся в дома, где их будут продолжать бить, оставляя синяки на теле и трещины в душе, где им вновь будут диктовать, с кем жить, когда рожать, кем быть, где никто не даст сказать, даже если их слово могло бы изменить многое. Не будет никакого равенства, не будет и шанса на него, пока такие, как Чанмин, воспитанные под гнётом старого, жестокого вожака, не осознают, что сила — это не про кулак, не про рык и не про клыки. Сила — в умении слышать, в способности принимать другое, в ценности того, кто, может быть, не столь могуч телом, но незаменим сердцем и умом. Пока альфы будут воспринимать омег как балласт, пока не поймут, сколько пользы, знаний, интуиции и стойкости в этих телах, стая обречена ходить по замкнутому кругу. Тэхён сейчас чувствует всё это особенно отчётливо перед самым краем. Где найти силы сопротивляться, если даже смерть кажется более честной, чем жизнь в той несправедливости, которую так никто и не захотел остановить? Борам всё никак не решался на атаку. Кружил по земле, вымеряя момент, оценивая, как бы подступиться к омеге, чтобы тот не расцарапал морду. Когти у Тэхёна острые, дерзкие, как и характер, от таких шрамы останутся, а альфа и без того красотой не блистал, не хотелось ему впрямую кидаться на амбразуру. Но Чанмин сзади не выдержал. Сорвался. Рывком обернулся в волка того же тёмно-коричневого окраса, с уже знакомым, омерзительно давящим запахом. С набранной скоростью вцепился мертвой хваткой в холку. Раздирал, рвал. Тэхён взвыл от боли, от бессилия, тело предаёт, не выдерживая. Лапами пытался сдёрнуть с себя мерзко-пахнущего, мерзко-живущего, просто омерзительного альфу. Безуспешно. Вой срывается на хрип. Всё вылетающее из пасти превращалось в жалкий, дрожащий звук, наполненный отчаянием. И вдруг ни боли, ни жжения, ни звона в ушах. Только чёткое, властное рычание. Тэхён приоткрыл глаза, не сразу веря ощущениям, но прямо перед ним стоял чёрный волк. Огромный и массивный. Расставил лапы, когтями перемешивая землю и пыль, закрывая собой, заслоняя. — Чонгук… — выдохнул один из старейших, хватаясь за соседа, чтобы не упасть. Чимин с Юнги остались в стороне. Стояли, тяжело дыша, ещё не веря, что всё, может быть, закончилось. Видели, как сын вожака рванул. Чанмин валялся в стороне, в полной дезориентации, мотая головой, не понимая, что случилось. Чонгук обернулся сначала на врага, потом на стаю и, наконец, на белого волка. Сделал шаг ближе. Подошёл. Опустился на передние лапы рядом, почти прижался, зарываясь мордой в шею. — «Ты хорошо постарался, Тэхён-а», — ласково и сдержанно. — «Ты молодец». — «Чонгук…» — «Всё будет хорошо, мой хороший омега. Выдыхай. Ты сделал всё, что мог, и даже больше». — Касается носом под челюстью, подбадривая. — «Сначала закончим здесь, а потом решим, что делать с вожаком. Уйдём или останемся, но вместе. Хорошо?» Тэхён, оборачиваясь, прижимается к нему крепче, обвивая руками за шею. Всхлипывает беззвучно. Чонгук в человеческом обличии тянется следом, заключает в объятия, плотно прижимая за талию. — Испугался? — шепчет в висок, целуя. — Думал, что больше не увижу тебя, что всё было зря. — Ничего не было зря, — тихо отвечает, поглаживая. — Посмотри назад. Они, может, не смогли бы драться, но в голове уже с тобой. Уже хотят перемен для себя и для всех нас. — Спасибо, что пришёл. Думал, справлюсь сам, но даже до вожака не дошёл. Я жалкий, Чонгук. Ни на что не способен. Придумал себе… Невесть что… — Ты у меня герой, маленький. Не каждый осмелится выступить, а ты собрал омег, которые дрожат от одного громкого голоса. Знаешь, я… — Кто тут у нас? — Чанмин приходит в себя, нависая над забывшейся парой. — Чонгук? Тот аккуратно приподнимает Тэхёна, улыбаясь и легко гладя по голове. — А ты кто? Кроме как омег бить, что-то ещё умеешь? — поднимается, отряхивает и встаёт во весь рост, возвышаясь над вторым альфой. Смотрит в упор, чёрные от злости глаза сверкают. — Потягаться хочешь с тем, кто сильнее? Хватит смелости? Или самоутверждаться дальше хочешь? — Ты меня не помнишь, Чонгук? Я тебя отлично помню. С той ночи, когда твой отец тебя чуть не прикончил, — ухмыляется, выставляя грудь вперёд, будто авторитета добавит. Только Чонгука это не трогает. Игнорируя Чанмина, он поворачивается к омегам, указывает на Тэхёна. Старики кивают, поспешно поднимают младшего, уводят подальше. Тэхён умудряется вырываться, за что ловит суровый взгляд и добрый подзатыльник. Сдувается сразу. — Я с тобой разговариваю! — Да слышал я. Не визжи, — выдыхает, снова смотря на Чанмина. — Как тебя там… Да не важно, ты едва не убил моего омегу. Не знаю, какие у вас теперь законы, но в моё время за такое могли казнить прилюдно. Народ, как видишь, в наличии, можно считать, половина исполнения уже состоялась. Осталась только казнь. Какой способ предпочитаешь? — Нас тут двое, Чонгук. Думаешь, справишься с обоими? — ухмыляется, разминая кулаки. — Мы не в лесу сидели всё это время, опыта у нас в драках побольше. А ты, охотник на белок, сомневаюсь, что тренировался. — Много думаешь. А без мозгов — это опасно. Так уверенность появляется, что ты лучше других, — цокает Чонгук и, не моргнув, бьёт его ногой в голень. Чанмин скулит, сгибается, готов к «петушиным боям». — Где вожак? — Он у себя, в последнее время почти не выходит. Только на собрания, — кричит старый омега, укутывающий Тэхёна в собственную шаль, поглаживая по плечу. — Значит так, все возвращаетесь. Вечером — костёр на поляне. Высокий, чтобы с трёх сторон было видно. Эти, — кивает на альф, — пока посидят со мной, перескажут правила стаи раз пятьдесят, чтобы я запомнил, и им не скучно было. — Конечно, вожак. Как скажете. — Я не вожак. Им станет тот, кто заслужит доверие. Пока нынешний жив — это сложно. Я попытаюсь его вразумить, но, если не получится, останется только один путь, но для него мне нужна ваша поддержка. Если будете молчать, как сегодня с Тэхёном, ничего не выйдет. Или боретесь, или терпите дальше. — Но мы ведь… — Разожгите костёр! — рыкнул, обрывая жалобы. — Конечно, Чонгук. Сделаем.

***

Тэхён смотрел в окно, наблюдая, как старшие омеги неспешно выносили к центру поляны всё, что могло пойти в огонь: хворост, обломки, даже старые деревянные миски. Альфы, проходящие мимо, останавливались, переглядывались, но вслух не спрашивали. Казалось, никто не понимал, зачем разводится огонь, когда кухня уже закончила работу, стая сыта, солнце палит, и вечер ещё даже не наступил. А костёр всё рос, раздуваясь в жарком воздухе, языки пламени тянулись в небо. — От тебя так пахнет… Малиной, — тихо пробормотал Сокджин, появляясь позади. — Он скоро вернётся, что мы скажем? Как же быть дальше? — Жить, — ответил Тэхён с лёгкой улыбкой, отпивая чай. Без трав, без малейшей попытки спрятаться. — Он тоже скоро придёт. — Кто, Тэхён? — Сокджин присел рядом, отнял кружку, осторожно взяв сына за руку и положив её к себе на колени. — Кто должен прийти? — Мой муж, — взгляд засветился ещё ярче. — Хотел бы представить вам его при других обстоятельствах, но, кажется, лучше и не придумаешь. Мне пора, а ты… Пап, не знаю, доволен ли ты тем, как живёшь. Может, тебе и хорошо, но я мечтаю быть свободным. — Муж и свобода? Ты сам слышишь себя? — Сокджин вздохнул, медленно встав и обняв себя за плечи. — Кого ты выбрал, сын? — Вожака, — фыркнул Тэхён, заметив, как округлились глаза папы. — Не нашего, можешь выдохнуть. — Я… я ничего не понимаю… — Губы побелели, руки бессильно опустились. Слова повисли в воздухе, когда обернулся на скрип двери. На пороге стоял Намджун. Разъярённый. — Беги, Тэхён, быстро… — Нет, не побегу. Я подожду, за мной скоро придёт муж. И, знаешь, отец, хотелось бы встретить его без новых синяков. — Откинул волосы с шеи, обнажая метку, слегка повернувшись. — Ты сам знаешь, что это значит. — Я воспитал шлюху, — прошипел Намджун, подходя резко, замахиваясь. Но Сокджин встал на пути. — Ты-то куда лезешь? Тоже решил бунт устроить? — Намджун, подожди… — Отойди, Джин! Не мешайся! — Скоро всё изменится, — Тэхён встал, мягко отводя папу за плечи в сторону. — Всё, к чему ты привык, закончится. Встанет вопрос — готов ли ты принять это новое будущее, где больше нет патриархии и нет привычного порядка? Где тебе придётся считаться с мужем, с сыном, с другими омегами в стае? Посмотри на меня. Я такой же, как ты. Между нами нет различий. — Различия есть, сын! И ты поймёшь это очень скоро, когда твой, как ты выразился, муж придёт и установит свои собственные правила. Ты сделал свой выбор, возвращаться к этому не стану, но кто эта шавка, что осмелилась метить без обряда такого идиота, как ты? — сплюнул на пол, махнул рукой и опустился в кресло. — С детства у тебя всё шло наперекосяк. Не слушался, ерепенился, стоило только дать слабину. Убегал в лес, хотя обращаться было строго запрещено. Кто на тебя позарился, дурня? Думал, тебя чужим отдадим, а теперь сам себя в омут кинул. С вожаком говорить придётся, чтобы не казнил прилюдно за твои выкрутасы. Сплошной позор. — Я и не надеялся на твою поддержку. С чего ты взял, что вы с вожаком будете решать мою судьбу? — подходит к окну, задерживая взгляд. У костра темнеет силуэт высокий, спокойный, тот подкидывает дрова, пламя отражается в глазах чёрных, сверкает и пульсирует в такт. Даже отсюда видно, что пришёл. — Я пойду. — Куда собрался? — Намджун вскочил, но в доме уже вспыхнула белая шерсть. Зверь мягко проносится мимо, хвост чуть задран. Тэхён больше не оглядывается. — Это всё твоё воспитание, Джин! — рявкнул, сжимая кулаки. — Сделал бы из него послушного омегу, не было бы этой головной боли! Один сплошной эгоизм и самодеятельность. — Я его понимаю. Если бы у меня был выбор, я бы тоже ушёл. Помнишь, как всё начиналось? Ты клялся в любви, носил цветы, когда в стае ещё не было этого ада, стоял на коленях перед моим отцом, просил, умолял. Хотел меня — уверенного, красивого омегу. Тогда тебе этого было достаточно. А теперь? Я состарился. Полжизни прожил с человеком, который ни разу не посмотрел на меня как на равного. Мне некуда вернуться. Родителей больше нет. От любви остались только слова и крупицы памяти. Отстань от Тэхёна. Может, ему в этой жизни повезёт больше, чем его молчаливому папе. Намджун смотрит вслед омеге, закусывая губу. Злость постепенно уходит, оставляя только глухой осадок. Внутри всё оседает тяжелым комом. Сам понимал: устои перегибают, но с позиции силы всё иначе: слабого накорми, приюти, но не считайся. Раз помощи просит, значит, не заслужил, не справился и не равен. Так учили и так жили, но что-то не совсем так, как видится, омеги семьи стали позволять больше. Поднимают голову, смотрят прямо и не прячутся, не оправдываются. А раньше? Всё молча, всё через сжатые зубы. Почему теперь иначе? И на ум приходит только одно — давно пора было. Тэхён же тихо крадётся к своему самому важному человеку. Тому, кто не бросил. Кто пошёл наперекор страхам, предрассудкам, кому хватило силы прийти и спасти. Чонгук всё ещё подбрасывает ветки в костёр. Остальные проходят мимо, будто вовсе не замечая. Белый волк ластится к его ноге, прижимается, поднимает морду. Взгляды встречаются. — Знаешь, почему ни один альфа не вызывает меня на бой? Почему делают вид, что меня тут вовсе нет? — Чонгук гладит ладонью между ушек. — Потому что они правда не видят. Каждый занят собой, своей семьёй. Им важно сегодня проучить, заставить замолчать, удержать. Они смотрят на огонь, а не на чужака. Не знаю, как эта стая до сих пор не развалилась. Я готовился ко всему. К дракам. К крови. А в итоге… — выдыхает, не договаривая. — Даже этого не потребовалось. Тэхён оборачивается, целует в щёку, прижимаясь плотнее. — Сегодня всё закончится, а дальше начнётся новое. Чонгук, скажи, что нас ждёт? — Мы можем остаться здесь, принять участие в выборе нового вожака, попытаться перестроить законы, изменить всё изнутри, или можем уйти, вернуться в домик на озере, где всё было только нашим, или даже отправиться совсем далеко, в другие леса, и начать всё с нуля. — Мне хочется остаться. Но чего хочешь ты? — Тэхён гладит его по спине, всматривается в лицо, ища в глазах ответ. — Давай решим вдвоём. — Ты же понимаешь, что будет, если я останусь? — Ты станешь вожаком, у нас нет другой альтернативы. Тебе придётся взять ответственность. — Какой ты хитрый, — усмехается Чонгук, целует в уголок губ, притягивая ближе. — Бедовый омега, ради которого я пожертвую будущим? — Великим будущим, если откажешься. Стаей, о которой мечтал твой папа. Мне всё рассказали, я знаю, что это живёт в тебе. — Гложет, — признаёт. — Прошло много лет, но я не простил. Не забыл, что сделал вожак с тем, кто был ему семьёй. Иногда время не лечит. — Нам пора, — Тэхён поднимает взгляд на багровеющее небо. — Закат. Ты вызовешь его? — Те мелкие были правы, я всего лишь охотник на белок. И всё же… — Верю в тебя. Хоть и рано говорить о бое, последнее слово всё равно за ним, но что бы ни случилось, я пойду за тобой. — Дар, присланный духами. Ты, — Чонгук замирает, выдыхает медленно, почти шёпотом. — Чтобы взрослому альфе не сдохнуть от одиночества и поверить в собственные силы. Люблю тебя, Тэхён. Целует жадно, притягивая в объятия, сжимает крепко и поднимает над землёй. Омега прижимается, растворяясь в силе, что пахнет малиной и домом. Губы ласковые и настойчивые рвут душу, лишая воли к борьбе. Остаться бы в этом мгновении, где тепло костра и рук дарит уверенность в сегодня и в завтра. Мысль, что всё может закончиться не в их пользу, ещё мелькает, но что-то шепчет в ответ: любить им друг друга долго. — Тэхён, — неуверенный голос позади отвлекает. Названный оборачивается, встречаясь с двумя омегами, что трутся рядом неизвестно сколько. — Познакомишь? — Ой, — отстраняется, толкая своего альфу чуть вперёд. — Юнги и Чимин, это Чонгук, — смутился, опустив голову, но чувствует широкую ладонь на затылке, а потом к груди прижимают, ласково гладя. — Приятно познакомиться, Юнги, Чимин. Поговорили бы дольше, но сейчас не самое подходящее время. Я иду к вожаку, а вы, пожалуйста, позаботьтесь о Тэхёне. Боюсь, он решит, что поучаствовать в драке будет хорошей затеей, — отпускает омегу, мягко подталкивая вперёд к друзьям, и напоследок улыбается так, что у Чимина начинается икота. — Какой… красивый, — Юнги чуть откидывается назад, провожая взглядом. — На полянке толком не разглядел. Надеюсь, не пропадёт. — С чего бы ему пропадать? — Тэхён наконец-то замечает друзей, отрывая взгляд от широкой спины. — Очень много кто пропадает без вести при переходе от слов к делу, — мудро замечает главный врун стаи, приобнимая своего омегу, судорожно сжимаясь. — Пиздюшонок, ты как? — Это тебя надо спросить, не у меня течка в разгаре, — фыркает, чуть отстраняясь, с сожалением смотря на собственную пару. — Не слушай его, Тэхён. Альфа и правда хороший. Мы за ним с пасеки подглядывали, он так Чанмина строил, что мне даже того жалко стало. К вечеру готов был признать омегу следующим вожаком. — Омегу? Я даже не думал о таком, — хмыкает, сосредоточившись. — А почему, собственно, омега не может быть вожаком? — Как минимум потому, что драться за место под солнцем будет тяжело, — выдыхает Юнги, принимая Чимина обратно, пряча нос в шею. — Знаешь, как бывает: нашедшего выход затаптывают первым. Ты сегодня это доказал, если бы Чонгук не вмешался. — Так-то да. Но мысль интересная, — Тэхён успевает задуматься ровно на секунду, прежде чем дверь в дом вожака с грохотом распахивается, являя поляне злого как чёрт альфу. Тэхён подбегает, пытаясь остановить, но Чонгук сам притормаживает, перекладывая бумажку в руки. Омега не сразу понимает, что случилось, но всё же смотрит в лист озадаченно, чуть нахмурившись. Читает первые строчки и тут же поднимает взгляд. — Неужели?.. — Да! Просто взял и ушёл, передав всё мне. Кто этот засранец, что сдал меня? Кто-то из этих двоих! Надо было им ещё раз пятнадцать повторить свод правил, — рычит, выдёргивая бумагу из рук Тэхёна. — Ну как так-то? — Может, оно и к лучшему?.. — Что случилось? — подбежав, Чимин трясёт Тэхёна за плечо. — Эй! Что произошло? — Чонгук… новый вожак, — шепчет.

***

Не всегда всё решается силой. Не всегда бой способен определить, кто достоин места лидера. Иногда всё решает случайность. Или череда совпадений. Или просто момент, когда приходит время, записанное в линии судьбы. Спорить никто не стал. Чонгук занял место вожака стаи, оставив после себя новый свод правил: омега — равный, имеющий право на все те блага, что и альфа. Больше нет дискриминации на бумаге. Но что делать с реальностью? Большой чёрный волк прогуливается по поляне, сталкиваясь с этой реальностью каждый день, где в соседнем доме Борам может поднять руку на своего мужа и сына, и ему за это ничего не будет, поскольку омега не донесёт. Зато Чанмин не может даже прикоснуться, потому что его омега с детьми ушёл в другую стаю. Да, теперь у омег появилось право выбора, но искоренить устой, державшийся веками, оказалось куда труднее, чем переписать правила на бумаге. Иногда руки опускались, но Чонгук продолжал бороться. Потому что был он. — Квансу, ещё раз скажешь своему мужу, что ему что-то запрещено, выпотрошу твою тушу! — огромный живот, что шёл впереди Тэхёна уже пару недель, угрожающе уставился на альфу. — Хочешь чего-то, просто попроси. Неужели так сложно раскрыть свой бестолковый рот? — Тебя ещё не спросили! Думаешь, если трахаешься с вожаком, теперь и рот можно раскрывать, когда вздумается? Чонгук даже усмехнулся про себя, прекрасно зная, что будет дальше. Сел поодаль на случай, если придётся вмешаться, но беременный муж был воплощением того самого омеги, которому помощь была не нужна в принципе. Тэхён ловко схватил альфу за ухо, подтащил к себе, а через секунду отдавил тому стопу. — Ну уж не ты с ним спишь, крендель, а раз уж мне довелось, придётся слушаться. Хочешь ты того или нет. У тебя проблемы со слухом? Или с глазами? Каждый вечер вдалбливаем правила. Нарушил — в другую стаю. Всё просто. Открыл, почитал, запомнил. Имбецил! С какого хрена ты рот раскрываешь на омегу вожака? Жить не надоело? — Ах ты щенок… — альфа вырывается, замахивается, но тут же замирает. Позади встаёт чёрный волк, смотрит недобро. Приходится опустить руки. И гонор тоже. — Только это тебя и спасает, глупый. Тэхён оборачивается, гладя живот и цокая. — Долго там стоять собрался, раз уж пришёл? Навалял бы ему. Он, между прочим, на моих глазах Тэяна обижал! Чонгук оборачивается, подходит к своему омеге, обнимает за талию и прижимает к себе, чуть поглаживая выпуклый живот. — Ситуация? — Отвратительная! Квансу решил, что у Тэяна другой альфа, теперь не выпускает его из дома, приходится отпрашиваться постоянно. Вот сейчас попытался — так тот как давай на него замахиваться! И ладно бы только на него, Чонгук! Он замахнулся на самое святое! — тараторит, весь покраснев, указывая пальцем на альфу. — На тебя? — прикусывает за ухо, всё ещё наглаживая живот для успокоения. — На твоих детей. И на их папу! — уже совсем гневно. — Ничего не скажешь? — Квансу, твоя версия происходящего, — спокойно смотрит, но в глазах пылают факелы. В чём Тэхён, несомненно, прав — альфе придётся отвечать сначала за то, что поднял руку на омегу вожака, а уж потом за всё остальное. — Тэян мне уже изменял однажды, сам признался. Мы решили остаться вместе, но на прошлой неделе он пришёл с запахом другого альфы. Я уже такого стерпеть не мог. Пока только решаем, что будет дальше с нашим браком, но выпускать из дома я его не намерен, — пыхтит, сурово глядя на мужа. — Тэян? — Чонгук переводит взгляд на второго. — Я попросил развода. Он мне не даёт. Наше супружество — одно название. То меня колотят, то ещё чего… Да, альфа у меня появился — из тех, что недавно к стае примкнули. Совсем другой. Галантный, ухаживает, нежный, не то что этот, — указывает на Квансу, который багровеет с каждой секундой всё больше. — Я честно сказал. Вместо того чтобы разойтись, он меня запер, что, в общем-то, ожидаемо, я для него до сих пор не человек. — Квансу, он чётко сказал, что хочет разойтись? — Да. Но я не согласен. — Для этого есть суд старейшин. Если не можете договориться, они примут решение. Правилами стаи запрещены рукоприкладство, ограничение передвижения по территории и за её пределами, но и измена тоже наказуема, Тэян. Тут старейшины не промолчат. — Я всё понимаю, — кланяется омега. — Но прошу предоставить мне временный кров в другом доме, чтобы избежать насильственных методов вместо словесных уговоров. — Поддерживаю, — вклинивается пузатый Тэхён, шлёпая мужа по руке и разворачиваясь. — Предлагаю поселить его временно у Чимина и Юнги. — Это будет уместно? Они последнее время обособленно живут, — чешет подбородок, вспоминая домик у озера, и вздыхает. — Да там как курорт. Тэян и в себя придёт, и им поможет. Ты как, согласен? — обращаясь к омеге. — Конечно, — быстро кивает. — Когда выходить? — Через час провожу, — нехотя отвечает Чонгук. — Квансу, позже назначу суд, чтобы вас развести. Если у вас постоянные ссоры, это никому не на пользу. — Понял, вожак, — процедил, уходя прочь. — Ну вот и чудненько, — хлопает в ладоши Тэхён, но резко хватается за живот снизу. — Ой… — Что «ой»? Тэхён? — Чонгук тут же падает на колени, прикладывая ладонь к тому же месту. — Что случилось? Маленький мой, началось? Тэхён выпрямляется, ковыряет языком в зубе, скося глаза в сторону. Молчит, окончательно нервируя Чонгука. — Да что такое? — Оленины захотелось. С клубникой! — Твоего папу! Устои не рушатся за одну ночь. Как бы ни хотелось жить по справедливым законам, перемены приходят медленно, с болью и откатами. Не всё получится сразу. Не всё получится вообще. Намджун с Сокджином проживут жизнь вместе с компромиссами, где альфа всё же выберет сторону. Омеги станут для него чуть более равными, чем когда-то навязали. Чонгук приложит к этому максимум усилий, стараясь ради Тэхёна, который не смог смириться с тем, как унижали его папу. Чимин и Юнги после смены вожака перебрались в домик у озера. Через пару лет к ним прибьётся омега-подросток Хосок, сбежавший из другой стаи. Тэян сначала просто поживёт у них, а потом останется насовсем, позже приведёт и своего альфу. Так и жили впятером, немного обособленно, немного странно, но очень счастливо. Частым гостем у них бывал Тэхён с ворохом волчат, шумных и любопытных, среди которых через несколько лет найдётся пара и для Хосока. Чанмин стаю покинет, не приняв новые правила. Тэхён лишь хмыкнет, что потеря не велика, и окажется прав. Через пару месяцев начнут приходить другие омеги и альфы, сбежавшие от таких же старых порядков. Но важнее всего то, что Чонгук и Тэхён так и не расстанутся. Они проживут долгую, полную смысла жизнь, ни разу не пожалев о сделанном выборе. Тэхён будет любить своего отшельника, который однажды ради него оставил всё, что казалось незыблемым, а Чонгук будет любить своего храброго, упрямого омегу, сумевшего сломать старые установки и бросить вызов вековым правилам. Они выбрали друг друга сами по любви, образуя удивительную связь. Связь, в которой есть доверие, но нет подчинения. Связь, которую называют «эллигрия».