Брезгливость
11 июля 2025 г., 02:00
Руслан никогда не съест то, что тронули другие. Он не станет к этому даже прикасаться. Схватит тарелку и вышвырнет вместе с ней на улицу, собакам. Либо сожжёт к чертям и десерт, и тарелку, и дом заодно. Раз уж он не может насладиться едой, так пусть никто не насладится ею. Таков был и есть его закон.
Он не станет пить из одной с кем-то бутылки, не поможет даже вытирание горлышка. Не-а, не прокатит, не возьмёт.
Но в каждом правиле всегда есть одно «но», лазейка, исключение и так далее. Этим «исключением» является Юра.
Енисейский ни перед кем так себя не ведёт, кроме как брюнета. А тот и не замечает словно. А быть может и правда не видит.
Из татищевских рук почти что ест, вырывает еду, кусает с улыбкой плутоватой. Грозится всегда с пальцами откусить сладости, если тот не отдаст их добровольно. И ведь не отдаёт, всегда драка затевается, мол, какого чёрта он должен делиться с врагом своей едой? У него денег нет, что ли?
А бумажек этих много, да он всё равно будет приставать к башкиру, липнуть к нему, выводя из спокойствия и того, и его начальника, что сам слишком явно неоднозначные чувства проявляет к своему подчинённому. И вновь это остаётся незамеченным. Руслану же лучше.
— Да отстань, Крас! — возмущённо пихает того в рёбра мужчина, нахмурив широкие брови. — Чума болотная, ты ещё своё не заточил, а уже на мой заришься! — фырчется он, высоко подняв руку над головой, пока Енисейский как бы невзначай проходится пальцами по чужим губам. Брюнет, кажется, не замечает, погружаясь в спор, словесный поединок. — Мой красный бархат! Жри свой!
Как же ему сейчас плевать на это пирожное, лишь бы тот не дёргался от него, как ошпаренный. Лишь бы аккуратно прижимать к спинке дивана слабо сопротивляющееся тело. Лишь бы быть так близко к недовольному бледному лицу.
Енисейский глубоко вздыхает какой-то цветочный запах с волос. Это шампунь того поцанёнка, рядового.
Он тает перед ним, смотрит влажными глазами. Однако не позволяет себе расслабиться больше, дать слабину, потому что знает, не время ещё.
— Красный — мой любимый цвет, — врёт, не стесняясь. Ему нравится другой цвет. Например, лёгкий румянец на щёках Юры, налитые кровью покусанные губы, которые и сейчас не остаются в покое, эти тёмные сверкающие глаза. Весь он — полностью обожает, хочет исследовать, словно сумасшедший, прикоснуться губами, пройтись по всему телу, не чувствую отвращения, брезгливости.
— Логика, ёлки-палки, шикарная! Тогда земные полюсы принадлежат мне, — дёргается, отчего пирожное с маленького блюдца резко падает тому на лицо. Медленно скатывается на бровь, ниже, к глазу. Он жмурится, не может двинуть руками, их схватили, держат крепко. Сладость оставляет след дальше, проходится по щеке и, наконец, падает на серую футболку инженера. — Блять, — совсем тихо выдыхает тот, опустив низко голову.
Чёрт... какое невозможное в последнее время ругательство. Руслан сглатывает судорожно, наслаждаясь его дрожащим голосом, боязливым, что кто-то помимо врага услышит плохое слово.
Татищев так изменился, перестал материться, курить стал совсем мало, бледность с лица исчезает. Скоро сам на себя станет непохож.
Он склоняется к брюнету. Тот от него настороженно, нахмурившись.
Если старшего попытаются ударили иль убить, он даже не сможет сопротивляться. Слишком увлёкся.
Рыжий языком проводит по щеке мужчины. Юра истерично вздрагивает.
Даже отношение к таким, как он, изменилось. Если б раньше зарядил, не думая, то сейчас терпит, даже выбраться не пытается.
Кожа у башкира горячая, мягкая. Он ощущает только этот ожог на языке, не разбирая вкуса десерта. Улыбается, как обычно, по-лисьи.
— Сладко, — лжёт. Легко отпускает его, отходит. — Ладно, лучше съем свой, — выводит из себя. Испортил его пирожное и собирается уйти. Знает, какой тот сладкоежка. Это самый верный способ остаться без жизни, если не знаешь его слабых мест.
К счастью, он знает о нём абсолютно всё.
И Юра это понимает.
— Да пошёл ты, — злобное шипение позади, — в пень.
