Этому вампиру не нужна моя кровь!?

Хисын поднялся, отряхиваясь и оглядываясь по сторонам с видом человека, который только что выиграл в лотерею, а потом обнаружил, что потерял билет. Дворец, конечно, впечатлял — тут тебе и Корё, и барокко, и рококо, и, кажется, даже немного ампира намешали. Но разве это имеет значение, когда ты понятия не имеешь, как отсюда выбраться? «Так, стоп! Без паники! Главное — не высовываться и прикинуться ветошью. Может, прокачу за какого-нибудь садовника», — хотя с его-то «талантом» к растениям скорее за вредителя сойдёт! Окинув взглядом своё жалкое подобие — смятая одежда, взлохмаченные пряди цвета перезревшей клюквы, да и общее выражение лица, вопиющее о случайности его появления, — Хисын признал, что его план безнадёжен до абсурда. Впрочем, даже такой провал казался предпочтительнее перспективы угодить в цепкие лапы какого-нибудь альфы-садиста. Но не успел он сделать и шага, как его со всех сторон окружили… кто же? Альфы? Омеги? Нет, скорее, безмолвные воины без мечей. Все как один — в шёлковых, чёрных ханбоках, с одинаковой, словно вычерченной под копирку, чёлкой, низко нависшей над лицами, словно бесчисленные NPC из бездушной массовки. «Интересно, они хоть что-то видят за этими патлами?..» — мысленно усмехнулся Хисын, пытаясь удержать ускользающее чувство юмора. Но смех его застрял в горле, когда один из них прогремел, словно раскат грома, прожигая Хисына взглядом: — Кто ты такой и что вытворяешь в императорских садах?! — Он угрожающе поднял руку, готовясь в любой момент атаковать магией. Тот сглотнул, отчаянно пытаясь унять предательскую дрожь в голосе: — Эм… я… кажется, немного не туда свернул? — выпалил Хисын, и слова эти прозвучали жалко и неубедительно даже для его собственных ушей. Да и кто в это поверит, скажите на милость?! По лицам окружающих читалось одно: сейчас его скорее пустят на фарш, чем дадут хотя бы намёк на оправдание. И тогда, словно сам падший ангел восстал из глубин преисподней, извиваясь в клубах греховных благовоний, выплыла фигура, облачённая в алые шелка, столь гладкие, что казалось, их коснулся не лунный свет, а языки адского пламени. Когда же он откинул свою чёрную вуаль, улыбка, обнажившаяся под ней, обожгла своей дьявольской красотой. В ней таилось лукавство искушённого демона, познавшего все запретные плоды этого мира. Хисын замер, словно кролик, угодивший в смертельную западню. Горечь сдавила горло ледяной петлей, а гранатовые искры в его глазах на миг погасли, словно угли, погребённые под пеплом отчаяния. Но тут же вспыхнула новая искра — то ли панический ужас от осознания бездны, в которую он стремительно падал, то ли странная, почти греховная радость от запретного облегчения. «Нишикамура Рики… Прости, что не сберег тебя тогда… Прости, что выжил только я… Но мне стало легче… значительно легче, оттого, что ты жив. Пусть в другом мире, пусть иным существом, но я рад… безумно рад, что снова вижу тебя.» Этот мысленный крик, тихий и отчаянный, так и не достиг адресата, затерявшись в лабиринтах его сознания. Однако, Хисын нутром чуял — этот незнакомец, болезненно похожий на утраченного друга, был опаснее легиона разъярённых демонов. — Оставьте его, — проворковал юноша с пепельными волосами, скользя в их сторону с грацией пантеры, крадущейся в ночи. Взмахом тонкой руки, словно маэстро, дирижирующий оркестром теней, он отослал прислужников прочь, и те, словно ночные мотыльки, растворились в полумраке, оставив после себя лишь шёпот ветра в опустевших садах. В мгновение ока добрая улыбка, словно маска, сползла с его лица, обнажая холодную, расчётливую гримасу, достойную самого коварного злодея из дешёвой дорамы — ледяное безразличие и надменное превосходство, за которыми, казалось, зияла бездонная пропасть. — Весьма… любопытный экземпляр почтил нас своим присутствием. — Произнёс он, окидывая Хисына презрительным взглядом, словно перед ним стоял простолюдин недостойный его внимания, — Бунтарь, посмевший пролить кровь моих сородичей, жалкий человечишка, от которого, каким-то непостижимым образом, нестерпимо разит омегой. — Лицо его скривилось, словно перед ним поставили чашу с гнилью, — Не стоило бы так откровенно демонстрировать свои феромоны, словно у тебя тут личный парад течек. — С театральным вздохом, достойным оперной дивы, он в один миг настиг Хисына, брезгливо схватив его за воротник клетчатой рубашки, и презрительно фыркнув с едкой насмешкой, добавил, — Ах, хотя, возможно, ты и сам не чуешь, какой шлейф за собой волочишь. Хисын почувствовал, как его мир съёживается до размеров воротника, в котором его держали, словно котёнка, выловленного из сточной канавы. Слова Ники резали слух, как осколки стекла, брошенные в лицо. «Парад течек?» Да он понятия не имел, о чём тот говорит! В голове завертелась карусель из вопросов, страхов и отголосков воспоминаний. Но главным оставался один: — Что ты… несёшь? — просипел Хисын, пытаясь вырваться из цепкой хватки. Но пальцы юноши, тонкие, как костяной фарфор, держали крепко, словно стальной капкан. — Я, может, и догадываюсь, в какое дерьмо вляпался, но омегой от меня не может разить даже в самом страшном бреду! Ты-то наверняка и сам это должен прекрасно понимать, Ники! Мгновения замешательства, вспыхнувшие в вампирских глазах, были подобны проблеску молнии в кромешной тьме. И этих же драгоценных секунд хватило Хисыну, чтобы осознать чудовищную оплошность: он назвал бывшего товарища по имени! «Чёрт… С этим кровососом я ведь не знаком!» Липкий ужас, как паутина, сковал его сердце. Лицо «Ники» исказилось гримасой, больше похожей на раздражённую маску, чем на человеческую эмоцию. — Ники? — прошипел он, словно змея, которой наступили на хвост. В его серых глазах плескался немой вопрос, переходящий в ярость, — Откуда ты знаешь моё имя? И тогда… Хисын понял, что его импровизированный план пошёл прахом быстрее, чем пельмени в кипящей воде. Он попал. Конкретно. И кажется, это только начало его незабываемого аттракциона под названием «выживи, если сможешь». Однако, вместо злодейской бури, вампир вдруг затих, словно в его гениальной голове внезапно произошел сбой, и с тяжелым вздохом Ники, отпустил чужой воротник. Он поднял руку ко лбу Хисына, и в тот же миг из его пальцев вырвался сгусток алой энергии, магии крови, невесомо коснувшейся подобно лепестку сакуры, упавшей на воду. — Вот. Это приглушит твою мерзкую вонь и твоё присутствие, — вампир скривился в подобии брезгливой улыбки. — Но лишь на пару дней. Мне совершенно безразлично, зачем ты здесь, каким ветром тебя занесло во дворец нашего достопочтенного императора, и что ты пытаешься вынюхать. Я не знаю, кто ты, и никогда тебя здесь не видел. Надеюсь… я выразился достаточно внятно? «Что?.. Как?.. Почему…?» — Хисын был ошарашен. Только что его вырвали из пасти неминуемой смерти, отчитали, словно нашкодившего котёнка, и в довершение всего помогли скрыть свою сущность? Он лишь судорожно кивнул, пытаясь изобразить на лице предельную степень понимания и благодарности. — Более чем, — пробормотал он, молясь, чтобы голос его не дрогнул и не выдал охватившего его смятения. Вампир окинул его долгим, оценивающим взглядом, и в этот миг Хисыну показалось, что в глубине холодных глаз Ники мелькнуло что-то человеческое, что за маской злыдня и неприязни скрывается нечто иное. «Но почему он мне помог? Судя по его словам, он должен был разорвать меня на части, как минимум за то, что я отправил на тот свет несколько кровожадных ублюдков. Но вместо этого… что?» Хисын понял лишь одно: он совершенно ничего не понимал. — Вот и отлично. — Ответил Ники, будто пытаясь унять вскипающую злость, — А теперь проваливай. И постарайся больше не попадаться мне на глаза. У меня и без тебя забот полон рот, — он резко развернулся и двинулся ко дворцу, оставляя Хисына в полном замешательстве. — Да, и вот ещё что, — вдруг бросил вампир через плечо, — В этом мире… Оружие носить запрещено. Так что советую спрятать свою… цацку. Чёрт бы их побрал, эти проклятые цепи! — Проворчал он, смерив серебряный браслет Хисына недовольным взглядом, и окончательно исчез в тени. Словно громом поражённый, Хисын застыл, пытаясь уложить в голове обрушившуюся на него новость. «И что это вообще было?..» Но предательское урчание в животе напомнило, что, помимо проблем с местоположением и непонятными феромонами, ему элементарно хочется есть! И потому, стараясь ступать как можно тише, он двинулся прочь от дворца. Каждый шорох заставлял вздрагивать, а лунный свет, казалось, нарочно выхватывал его из тени, предательски высвечивая на фоне холёных кустов. Он пробирался сквозь этот лабиринт из роз и мраморных статуй, пока не наткнулся на небольшую рощицу, за которой виднелась увитая плющом каменная стена. «Дворец размером с Каннам, шутка ли?», — промелькнуло в голове, и он перемахнул через стену. За стеной его встретил заброшенный сад. Сорняки пробивались сквозь потрескавшуюся плитку, а когда-то, наверняка, величественный ручей превратился в жалкое, затянутое тиной подобие реки. Но, по крайней мере, здесь никого не было. «Всё как и подобает древнему сеттингу… Дворец — цветущий мираж, а за его стенами — лишь унылая пустошь,» — подумал Хисын, опускаясь на пожухлую траву и прислоняясь спиной к замшелому валуну. Ветер шелестел в сухих колосьях, донося едва различимый шёпот забытых историй. Закрыв глаза, он попытался унять голод, терзающий его утробу. «Сначала — еда, потом — укрытие, а затем — поиски всего, что может пригодиться в этом забытом богом краю.» В конце концов, для скитальца, привыкшего к лишениям, ничего не изменилось. Оглядевшись, он заметил заросли дикой малины, словно усыпанные рубинами. «Не курочка в остром соусе, но уже хоть что-то.» Набив рот кисло-сладкой ягодой, почувствовал, как тепло разливается по телу, отгоняя усталость. «Теперь — ночлег. И побыстрее, пока не наступило утро.» Оставив позади агонизирующий сад, Хисын брёл часами по сумрачному лесу, пока не набрёл на полуразвалившуюся беседку, словно опутанную цепкими объятиями дикого винограда. В прохудившейся крыше зияли прорехи, сквозь которые робко просачивались бледные лунные лучи, но стены ещё хранили призрачные осколки былой роскоши. «Что-то вроде заброшенной сторожки лесничего… Сойдёт, чтобы не околеть». Сгребя ворох сухой листвы и обломков веток, он кое-как обустроил подобие ложа в самом дальнем углу беседки. «Не «Хилтон», конечно, но хоть не на сырой земле кимарить». Его взгляд скользнул вдаль, по спящим исполинам-горам, этим Колоссам, чудовищам, которые, без сомнения, обитали и в этом мире. «Завтра нужно раздобыть что-нибудь для карты — чем и на чём рисовать. Потом… найти реку. Вроде бы, неподалёку слышал журчание ручья, надеюсь, повезёт». Привычно упорядочивая мысли, словно бы изливая душу в дневник давно разряженного телефона, он выстраивал план на завтрашний день. Усталость нахлынула внезапно, словно ледяная волна, и Хисын рухнул в пучину беспокойного сна. Сновидение сплеталось из ускользающих обрывков родных пейзажей, пропитанных горечью утраты, и леденящей тишины мёртвых городов. Но самым страшным кошмаром был он — взгляд, пронзительный и холодный, словно осколок льда, вонзающийся в самое сердце. — Сонхун?.. — прошептал Хисын, тщетно пытаясь ухватить ускользающую реальность сна. Кто стоит перед ним, в этом зыбком мареве? Призрак друга, ушедшего вместе с прежним миром, или чужой, пугающий вампир из мира, ставшего ему чужим пристанищем? Лицо Сонхуна, лишенное привычной насмешливости и надменности, что обычно застывали на его вампирских чертах, казалось отстранённым, словно высеченным из мрамора, и печальным, словно скорбь навеки поселилась в его изгибах. Чёрные глаза — бездонные колодцы тоски и одиночества, манящие в ледяную бездну отчаяния. — Почему ты здесь? — эхом отозвался тот, и голос его звучал как шелест ветра в заброшенном склепе. В Хисыне вдруг вспыхнуло острое, почти нестерпимое желание — протянуть руку, коснуться бледной щеки, развеять ледяной налёт чуждости, искупить грехи, которых он не совершал. Но стоило ему сделать малейший шаг вперёд, как Сонхун отступал, словно боялся обжечься о прикосновение. — Я… я не знаю, — пробормотал Хисын, чувствуя, как сон рассеивается, словно дым, оставляя после себя лишь тягучий осадок тревоги и вины. — Я правда… Просто пытался выжить. Но я хочу, чтобы ты знал, я никогда не забывал о тебе, Сонхун. Я… Я всё ещё не могу принять твои чувства, даже после того, как тебя не стало… Но… Прошу, поверь мне, ты был мне дорог, как и все остальные ребята. Я вас всех очень любил и ценил, как своих родных братьев! Сонхун молчал, на мгновение удивлённо изогнув бровь, продолжая сверлить его взглядом, полным невысказанных слов. Вокруг них сгущался туман, размывая очертания знакомого леса, превращая его в сюрреалистичный кошмар. Хисыну казалось, что он задыхается, тонет в этой тягучей атмосфере отчаяния. — Уходи, — наконец прошептал Сонхун, его голос звучал приглушённо, словно издалека. — Здесь тебе не место. И прежде чем Хисын успел что-либо ответить, видение растаяло, оставив его в кромешной тьме беседки. Он вскочил, задыхаясь от ужаса, и долго не мог отдышаться, пытаясь понять, что это было: сон, галлюцинация или предупреждение. Он долго ворочался, не в силах заснуть. Слова Сонхуна эхом отдавались в голове, сея семена сомнения и страха. «Здесь тебе не место». Возможно, он и правда совершил ошибку, попав в этот мир. — «Если только Сонхун не имел ввиду загробный…» Впрочем… Какой смысл гадать? Это был всего лишь сон, не больше не меньше. Возможно.

***

Пробуждение было не менее болезненным. Тело ломило от неудобного ложа, голод сводил желудок, а в голове пульсировала навязчивая мысль: он совершенно один в чужом, враждебном мире. Поднявшись на ноги, Хисын отряхнул с одежды остатки листвы и выглянул из беседки. Солнце уже поднялось довольно высоко, окрашивая верхушки деревьев в золотистые тона. Лес казался тихим и безмятежным, но Хисын нутром чувствовал — это лишь обманчивая видимость.

Первым делом нужно было заняться поисками ручья. Хисын выскочил из беседки, словно пробка из бутылки шампанского, и углубился в лес, прислушиваясь к каждому звуку. «Только бы не встретить каких-нибудь говорящих белочек-убийц или кровожадных лесовичков! А то я ещё не готов к разборкам с местной фауной!» И вот, когда надежда уже начала истончаться, словно дымка над болотом, удача, эта капризная дева, одарила его своей улыбкой! Продираясь сквозь колючий плен кустарника, он услышал чарующие переливы ручья, словно хрустальный звон колокольчиков. Вода, словно слеза девственницы, чиста и прозрачна. «Жить буду! Не засохну, как проклятый кактус в безжизненной пустыне!» Осушив жадными глотками живительную влагу, Хисын выдохнул с облегчением, словно сбросил с плеч тяжкий груз. Затем Хисын решил заняться поисками пропитания. Сорвав несколько крупных листьев лопуха, он соорудил из них подобие сумки и отправился вглубь леса, надеясь найти что-нибудь съедобное. «Главное — не наткнуться на ядовитые грибочки! А то устрою себе галлюциногенное шоу прямо посреди леса!» И вскоре его усилия были вознаграждены. Он наткнулся на полянку, усыпанную грибами. «Ура! Только бы не поганки!» Осторожно собрав самые аппетитные на вид экземпляры, Хисын вернулся в своё убежище. Набрал хвороста, развёл огонь, благодаря зажигалке, что была всегда с собой. — «Эх, сейчас бы сигаретку закурить…» — И с этими мыслями принялся жарить еду на костре. Запах жареных грибов быстро разнёсся по округе, и Хисын сглотнул слюну, предвкушая долгожданный обед. «Надеюсь, они не окажутся последним, что я попробую в этой жизни!» — промелькнуло в голове, но голод пересилил все опасения. Полакомившись дымящимися грибочками, Хисын почувствовал, как жизнь возвращается в его измученное тело. Следующим пунктом в его плане было создание карты. Осмотревшись, он нашёл обломок древесного угля и пригодный камень с плоской поверхностью. «Сойдёт за бумагу и карандаш!» — подумал он, и принялся старательно зарисовывать местность, отмечая ручей, беседку и дворец. Закончив карту, Хисын спрятал её под камнем и решил немного исследовать окрестности. «Нужно понять, куда вообще двигаться дальше, чтобы не угодить в лапы к очередному кровожадному императору царства вечной молодости и скуки!» Он направился в сторону гор, надеясь найти там что-нибудь полезное. И вскоре, приметил тропинку ведущую из леса к каменной дороге. «Уже кое-что. Значит, тут кто-то ездит, а где ездят, там и люди должны быть,» — подумал он, и, стараясь не шуметь, двинулся вдоль дороги. Пейзаж танцевал, меняясь с каждой милей, словно калейдоскоп, созданный сумасшедшим художником! Дремучий лес, утомлённый своим царственным величием, отступал, уступая сцену игривым, бархатным холмам, словно усыпанным пролитой кровью — нет, постойте, алыми дикими цветами! Вдалеке замаячили алые крыши деревенских домиков, похожие на присевших отдохнуть рубиновых великанов, притомившихся от вечной стражи. Хисын, подгоняемый предвкушением встречи с живыми (надеялся) людьми, ускорился, хотя сердце его и плясало чечётку тревоги. «Как меня тут встретят? Не примут ли за сумасшедшего из-за моего наряда? А вдруг они вообще меня не поймут из-за языкового барьера?..» Он остановился на краю деревни, спрятавшись за разросшимся кустом шиповника — этаким колючим стражем его сомнений. Перед ним развернулась картина настолько мирной деревенской жизни, что аж зубы сводило: мальчишки в красных робах, с энергией атомного реактора, гоняли мяч на площади; мужчины в красных простых одеждах, с видом знатоков, колдовали над телегой у кузницы; а молодые франты в красных шелках, словно сошедшие с обложки глянцевого журнала (только красного!), что-то скромно обсуждали хихикая подобно девицам. «Как-то… Слишком много красного. Хотя оно и понятно, Колоссы его боятся… Тц… И… Как и предполагалось, ни единой женщины! Но… Вроде, пока никого не едят…» — задумался Хисын, и, набрав в грудь воздуха, шагнул навстречу неизвестности. Его появление не осталось незамеченным. Движение на площади замерло, и взгляды всех присутствующих устремились на незнакомца. В глазах местных жителей читалось удивление, смешанное с опаской. Хисын остановился, стараясь выглядеть дружелюбно. — Кхм… Здравствуйте, — проговорил он, улыбаясь самой невероятно красивой улыбкой из своего арсенала, и надеясь, что его поймут. — Я… путник, заблудился в том лесу. Не подскажете, где я могу найти ночлег и еду? Тишина опустилась на площадь не просто как полог, но как саван, сплетённый из запахов пота, страха и застарелой безнадежности. Крестьяне взирали на Хисына с настороженным любопытством, словно на диковинного зверя, чудом избежавшего капкана. Из толпы, словно старый дуб из лесной чащи, выступил старик. Лицо его было исчерчено морщинами, глубокими и извилистыми, глаза, затянутые пеленой, как осеннее небо перед дождем, устремились на Хисына, словно пытаясь прочесть его душу. — Ты… выбрался живым из Запретного леса? Диво дивное… — проскрипел он голосом, хриплым и сухим, как шелест опавшей листвы под ногами. — Видать, не просто путник ты, а воробей стреляный. Что ж… В нашей деревне на каждого найдется свой угол. Только помни, буревестник, дармовой хлеб горек на вкус. За кров и стол придётся платить трудом. Хисын кивнул, готовый на любые условия. Но в мыслях усомнился. «Запретный лес, значит? Коллосы там бесчинствуют или древнее проклятие кости гложет? С этими громадинами ещё можно потягаться — красной гривой припугнуть, да и дело с концом! А вот против проклятия какие фокусы выкинешь?.. Так что никакой я не боец. Даже оружия в руках нет… Разве что цепи мои верные, что пару кровососов на тот свет спровадили… Ну да, эти ребята знают толк в «гостеприимстве»! И с чего они вдруг меня буревестником окрестили? Я больше на перекати-поле смахиваю, честное слово!» Старик окинул Хисына испытующим взглядом, словно пытаясь разглядеть за потрёпанной одеждой и усталым видом истинную суть пришельца. Затем, махнув рукой, он подозвал одного из парней, чьи щёки алели румянцем спелого яблока. — Пойдём, — буркнул юноша с волосами цвета зимнего неба, — покажу, где ты сможешь переночевать. Я Юн Су, а ты?.. — А… Да… Спасибо за приют… Я… — запнулся Хисын, и имя сорвалось с губ, словно сорвавшийся с цепи зверь, — Чонгук. — Ложь повисла в воздухе, неуверенная и дрожащая. Юн Су одарил его дружелюбной улыбкой, а затем повёл лабиринтом узких улочек, где покосившиеся домишки, словно старые сплетники, дышали ароматами свежеиспечённого хлеба и терпким запахом сушёной рыбы. Багровые флаги, трепещущие над каждой крышей, зловеще напоминали о кровожадности этого мира. Остановились у невзрачного сарая, приютившегося возле одной из хижин. — Здесь будешь спать, — бросил Юн Су, распахивая скрипучую дверь. Внутри царил полумрак, сырость густо пахла плесенью, но по крайней мере здесь было сухо. На земляном полу темнела охапка соломы, жалкое подобие матраса. — Завтра старейшина решит, какую работу тебе дадут. Смотри не ленись, дармоедов здесь не любят. Хисын благодарно кивнул, а Юн Су ещё несколько мгновений буравил его взглядом, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за чужим лицом, но, ничего не поняв, ушёл, оставив Хисына наедине со своими мыслями. Это убогое пристанище внезапно показалось ему дворцом — тихой гаванью, затерянной в бушующем океане неизвестности. «Айгу… И снова, — с горькой иронией подумал он, — ни искры электричества… Но какое же идиотское имя я себе выбрал! Айщ! Просто первое, что в голову взбрело…». Изнеможение последних дней навалилось всей своей тяжестью. Он рухнул на солому и мгновенно провалился в сон. Пару дней Хисын впрягался в работу, словно проклятый. Помогал кузнецу раздувать горн, таскал воду из колодца, чинил покосившиеся заборы. Труд был адский, но в то же время давал странное чувство сопричастности, словно он был частью чего-то большего, чем просто собственная шкура. Стараясь не привлекать лишнего внимания, он исподтишка изучал уклад жизни этой странной деревни, где не было ни единой женщины. Всё здесь дышало какой-то неестественностью, тревожной неправильностью. — Чонгук! Эй, Чонгук!.. Э-эй… Красноволосый буревестник! — раздался вдруг голос над ним, когда Хисын, наконец, очнулся после очередного дня, вымотавшего его до предела. — Ай-яй-яй, прямо на сеновале заснул, как убитый! Что, устал, бедолага? — захохотал Юн Су, сверкая своими янтарными глазищами. Хисын сонно заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на расплывающемся лице Юн Су. — Да… Что-то разморило, — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Что-то случилось? И почему вы каждый раз меня буревестником зовёте? Юн Су расплылся в хитрой усмешке, словно был посвящен в секрет вселенской важности, недоступный простому смертному Хисыну. — А, это… Видишь ли, ты у нас из Запретного леса вынырнул! А там, знаешь ли, шепчутся, будто только отчаянные буревестники осмеливаются носы свои совать в самое пекло шторма! Так что прозвище к тебе так и прилипло! А разбудил я тебя, красавчик, не просто так — новость тут у нас гремит, как гром среди ясного неба! Самых сочных омег в последнее время, будто спелые персики, прямо во дворец тащат! Хотя, признаться, по твоему запаху и не скажешь, но что-то такое… родственное, хех, во мне отзывается! Думаю, ты в их вкусе, дружок, ведь ты… ну, чертовски глаз радуешь, чего уж там! — Омег?.. Во дворец?.. — выдавил Хисын, стараясь, чтобы паника не хрустела в голосе, как последние чипсы. Его сиюминутно накрыла волна дурного предчувствия. «Ники что-то бормотал про мой запах… ведь так? И сказал, что его магия поможет скрыть его на несколько дней…» — с ужасом вспомнил он. — Если я правильно понял, то от меня в самом деле, уже несёт омегой… Чёрт возьми! Надеюсь, я ослышался!»