Этому вампиру не нужна моя кровь!?

В этом мире омеги — не более чем ценный товар, предмет похоти, эксплуатации… и, чего уж скрывать, деликатес на императорском столе! И когда Хисын осознал это в полной мере, то его пронзил ледяной ужас. Кровь отлила от лица, когда до него дошло: он в ловушке. И теперь его предательски проявившийся запах превратил его в ходячую мишень для самого императора. Однако он, героически натянув на лицо маску беспечности, попытался отшутиться: — Вот как? И что, я прям настолько хорош собой? Юн Су расхохотался, фамильярно хлопнув Хисына по плечу. — Ой, да брось прикидываться! Мы тебя ещё припудрим, причешем, так что император глаз не отведёт, зуб даю! Только представь: жизнь во дворце! — Воодушевленно выпалил он, аж глаза загорелись, — Роскошь, о которой ты и мечтать не смел! Так что пойдём, найдём тебе ханбок, чтобы глаз не резало! Будет негоже перед императорской свитой в таком… гм… живописном тряпье щеголять! Хисын лишь нервно сглотнул, прикусив губу, и принялся в голове прокручивать слова Юн Су, словно заевшую пластинку. «Оставаться здесь — верная гибель, сто процентов!» Но сбежать? Снова в бега, прятаться, лгать каждому встречному? Эта перспектива давила на плечи, как тонна камней. Но остаться — означало подписать себе смертный приговор, стать игрушкой в руках Сонхуна, в чью милость он не верил ни на грош. — А… Да, идём… — Пробормотал Хисын с обречённой улыбкой, но в голове лихорадочно билась мысль: «Ладно, надену что-нибудь нейтральное, если всё-таки придётся светиться перед публикой…»

***

На следующий день, когда первые петухи, простуженные жизнью и несвежими зернами, начали хрипло переругиваться, Хисын, словно ниндзя-любитель, выскользнул из деревни, облачившись в свою старую, проверенную боями одежду. Ханбок же он решил приберечь на чёрный день, когда его любимая майка, рубашка и джинсы превратятся в ходячий питомник для микробов. — «Прости Юн Су, но мне ещё рано становиться императорской закуской… Но за еду и одежду спасибо!» — Мысленно поблагодарил он, но слова эти, разумеется, не достигли адресата. Сердце заколотилось, как будто пыталось сбежать из груди первым классом, без билета и багажа, когда он вновь оказался под покровом ночного леса. Вдыхая терпкий аромат хвои и прелой листвы, он понимал, что пляшет танго с самой смертью, но оставаться в этой деревне, было бы равносильно самоубийству! Он брёл сквозь чащу, будто ведомый невидимой рукой, и вскоре снова оказался у заброшенной беседки, своего первого убежища. Но по крайней мере теперь у него была алая краска, бумага, чернила, кое-какая домашняя утварь и прочие полезные штуки в виде инструментов. Все они были подарены ему простодушным Юн Су на «новоселье», явно не подозревавшим, что новосел так быстро даст дёру! Беседка встретила его сумрачным молчанием. «Дом, милый дом», — иронично прошептал Хисын, опускаясь на полусгнивший пол. Вывалив из мешка пожитки, он огляделся. Красная краска, словно насмешка судьбы, смотрела на него с укором. «Что ж, зато будет чем заняться», — решил он, приступая к обустройству временного жилища. Несколько дней Хисын посвятил работе. Обновил краску на стенах беседки, смастерил из дерева подобие кровати, разложил свои скромные пожитки. Еда, которую ему готовил Юн Су, пока тот был в деревне, была уже на исходе, и снова пришлось отправляться на поиски пропитания. Лес, казалось, сжалился над ним, одаривая то грибами, то ягодами, то мелкой живностью. «Жалко их? Ещё как. Да только жало в заднице сильнее», — ворчал Хисын, стараясь разнообразить свой скудный рацион, чтобы не помереть от цинги. Не до морали тут. Жизнь потихоньку налаживалась, превращаясь в рутину выживания. Днём — поиски еды и обустройство быта, ночью — тревожные сны, полные обрывков прошлого и страха перед будущим. Иногда Хисыну казалось, что он начинает сходить с ума, разговаривая с деревьями и ругая белок за то, что они воруют его грибы. Но он старался не падать духом, напоминая себе, что главное — не терять надежду…

***

[Несколько недель спустя]

В огромном зале, где канделябры плели причудливые тени, Сонхун восседал на троне, утопая в тяжёлых одеждах императора. Дни, проведённые в спешке сборов и лихорадочном прокладывании пути через портал, были давно позади, но голова его всё ещё была отравлена навязчивыми мыслями о Хисыне. Наглость этого смертного, безусловно, забавляла, но что-то цепляло куда глубже. «Тот странный сон всё ещё жжёт, словно раскаленное клеймо… Хисын… Неужели он видел во мне призрак своего возлюбленного? Или это была лишь игра моего разума, болезненная галлюцинация?.. Отвратительно, если так… Ведь это последнее, что должно волновать меня.» Терпкий запах тоски, пропитавший его императорскую кровь, преследовал Сонхуна, словно наваждение, неотступное и липкое. «Абсурд,» — прорычал он, и тихий рокот голоса эхом прокатился по залу. — «Какое мне дело до простой пищи?» В самом деле, ведь его мир, древность, скованная в тиски законов омегаверса, приветствовала его возвращение с помпой, достойной низвергнутого божества, и подобострастием, граничащим с пресмыканием. Едва кроссовки Сонхуна коснулись древней земли, как волосы его, цвета вороньего крыла, каскадом ниспадающие на плечи, словно ожили, становясь ещё длиннее – безмолвным, но красноречивым свидетельством его величайшей магической силы. Ибо чем длиннее волосы, пропитанные магией, тем могущественнее вампир. — «Какая жалость... В том мире, где магия была фактически невозможна, мне даже понравилось носить короткую причёску...» — С тоской вздыхал Сонхун, но лицо его всегда оставалось нечитаемым. В конце концов, здесь он — закон и порядок, деспотичный император, не зря прозванный «Очаровательным убийцей». Взгляды, вечно полные ненависти, приправленной благоговейным страхом, окружали его, словно рой муравьев, копошащихся у подножия горы, которых так и хотелось раздавить одним небрежным движением ноги за их маленькость. Однако… Привычные ритуалы, многословные доклады чиновников, копившиеся за год отсутствия, змеиный клубок придворных интриг, что свалились на него после возвращения — всё это казалось пресным, как выдохшаяся брага, и до смешного неважным. Ему даже предлагали наложников — омег, чья красота могла бы скрасить его досуг, но одна лишь мысль о ком-либо в его постели вызывала приступ почти физического отвращения. Мысль о чужом прикосновении стала невыносима. «Я не голоден», — бросал Сонхун ледяным тоном, но в глубине души зрела странная, неопределённая жажда. Будто частица его «я» осталась там, за туманным порталом. Там, среди смертных, он на мгновение почувствовал себя свободным от бремени власти, от необходимости быть безупречным и безжалостным. И сам того не ожидая, он будто заскучал по хаотичному миру обыденности, по его приземлённости и… по одному упрямому смертному, которого оставил на произвол судьбы. «Вдовствующая Дама позаботится о нём», — твердил он себе, словно мантру, пытаясь заглушить растущее, раздражающее беспокойство, которое, казалось, прогрызало дыру в самой его сущности. Да и не пристало ему, всемогущему императору, заботиться о человеке, которого он, скорее всего, больше никогда не увидит. — «Истинный? Ха! Судьба, выкуси!» — Усмехнулся он в мыслях. — Достопочтенный император, — вдруг раздался вкрадчивый голос, и рядом возник советник Ники. Обворожительный юноша, скрывающий лицо за тонкой вуалью. Его короткие, платиновые волосы сияли в свете дворцовых фонарей, словно сотканные из лунного света, а смуглая кожа казалась тронутой золотом. — Вы не пили кровь уже более месяца. Не то чтобы я беспокоился о вашем драгоценном здоровье, но если кто-то вроде вас умрёт от голода, в мире начнётся пир во время чумы, — усмехнулся он. — Неужели вы этого хотите? — Тц… — лишь выдохнул Сонхун, всем своим видом показывая наигранность раздражения. — Признаться, твоё прежнее бесцеремонное обращение мне было по душе больше. — Понимаю, мой господин. Но теперь, когда мы вернулись во дворец, боюсь, моя вольность будет неверно истолкована обществом. — Тогда оставь свои опасения при себе, Ники. Я не потерплю лицемерия, даже от тебя. Говори, что у тебя на уме. — Произнёс Сонхун, вальяжно откинувшись на подлокотник своего трона. Советник склонил голову в лёгком поклоне, но в глазах его плясали озорные огоньки. — Как пожелаете, Ваше Величество. Вы становитесь… рассеянным, — выдержав паузу, произнёс Ники. — Я помню времена, когда ни одна деталь не ускользала от вашего взгляда, когда вы чувствовали малейшее изменение в настроении дворца, как погоду за окном. Сейчас же вы, кажется, витаете в облаках. И это, признаться, пугает. Сонхун бросил на него ленивый взгляд. — Боишься, что я потеряю хватку? Что империей будет править кто-то другой? Не беспокойся, Ники. Моя скука не означает слабость. Скорее… временное помешательство. — Помешательство? На что же? На воспоминаниях о путешествии? Или… о ком-то? — лукаво прищурился тот. — Осмелюсь предложить, мысли ваши сейчас витают вокруг Истинного? Этого проклятого человечишки. Сонхун нахмурился, но отрицать очевидное было бы глупо. Ники знал его слишком хорошо. Не просто советник, а скорее его собственная тень, отзеркаливающая потаённые мысли. — Возможно, — неохотно признал он, — Хисын оказался… занятнее, чем я предполагал. В его упрямстве есть что-то забавное, а в смущении… даже трогательное. Улыбка на лице Ники дрогнула, словно отражение в зыбкой воде, и взгляд его задумчиво устремился в пол, будто ища там ответы на невысказанные вопросы. — Он… до такой степени приглянулся вам? В таком случае, что помешало вам перенести его сюда? Он спал безмятежно, словно дитя. Достаточно было лишь прихватить его с собой и укрыть в ваших покоях. Но вы не сделали этого. Почему? Сонхун усмехнулся, прикрыв глаза, и в усмешке этой сквозило нечто большее, чем простое веселье. — Тебе ли не знать, Ники. Мои покои никогда не оскверняли наложники. Отец извечно пытался навязать мне супруга, достойного по статусу, но сама мысль о том, чтобы разделить ложе с тем, кто мне не по нраву, вызывает у меня лишь отвращение. — Вздохнул он и взгляд его стал серьёзнее некуда, — Все эти прогнившие старческие устои я намерен обратить в прах, и будь уверен, мы уже близки к нашей цели. То странствие по иному миру открыло мне глаза, когда я погружался в истории чужих правителей. И теперь я знаю, что должен сделать, дабы стереть с лица земли прежний политический уклад, где брак — лишь грязный способ взобраться на вершину власти. В конце концов, зачем мне делить ложе с тем, кто дрожит от страха или льстит из низменной жажды выгоды? А этот безумец… он не вымаливал пощады, дерзил с огнём в глазах, словно испытывая границы моего терпения. К тому же, я не намерен превращать его жизнь в золотую клетку. Он слишком… непокорный для этого. Ники вскинул голову, и в его взгляде плеснулось удивление, смешанное с прозрением. — Так вы… отпустили его, потому что он был вам дорог? Неожиданный поворот… — Да как ты вообще к этому выводу пришёл?! — огрызнулся Сонхун, нахмурившись. — Я оставил его там, потому что здесь… его ждет лишь погибель. Пусть лучше встретит старость в своем мире, чем каждый день содрогается от ужаса в этом. И да, запамятовал упомянуть, я всё-таки добился своего. Договорился с отцом и он отменил свою проклятую магию крови. Так что больше в мире обыденности, как и полагалось изначально, не будет никаких Колоссов. Их мир снова сомкнётся в первозданное кольцо. «Договорился»… Какая жалкая, лживая эвфемизма. Скорее, вырвал согласие из самой его глотки, истязая, заставляя танцевать на лезвии бритвы между жизнью и смертью. А в награду за сломленную волю, будто снизошедший до милости, даровал отцу редкую возможность покидать смрадную темницу раз в день, чтобы вдохнуть глоток свободы. Вот уж змеёныш-сынышка пригрелся на груди бывшего императора… В зале повисла тишина, тяжёлая и густая, словно дым благовоний в старом храме. Лишь приглушённое потрескивание свечей нарушало её, словно вздохи забытых духов. Сонхун, казалось, утонул в омуте собственных мыслей, взгляд его был направлен в никуда, а лицо — нечитаемой маской. Ники терпеливо ждал, зная нрав своего повелителя как свои пять пальцев. Прерывать его сейчас значило навлечь на себя гнев. Но в конце концов не выдержал: — И всё же, вы скучаете, — тихо произнёс Ники, отбрасывая остатки церемонности, словно шелуху с драгоценного зерна. В голосе его звучала не столько вопросительная интонация, сколько горечь. — Боюсь, эта тоска может стать той трещиной, что погубит крепчайшую стену. Империи нужен стальной император, чья воля крепка, как кремень, а не мечтатель, изнывающий по смертному. Сонхун вскочил с трона с такой стремительностью, что казалось, будто его ударила невидимая сила. Взгляд его, до того затуманенный печалью, внезапно похолодел, словно лезвие меча, закалённого в вечном льду. — Следи за своим языком, Ники, — прошипел он, словно змея. — Моя тоска не имеет власти над моими решениями. Я знаю, что нужно моей империи. — Неужели? — Ники шагнул вперёд, не отрывая взгляда от повелителя. В его глазах плясали дерзкие огоньки вызова. — Тогда почему пир до сих пор не начался? Почему вы позволяете своему телу изнывать от голода, когда каждый подданный империи жаждет вашей силы, как иссохшая земля дождя? Советник скривил губы в притворной задумчивости. — Ах, да… Вкусив крови «Истинного», любая другая покажется отвратительнее скисшего кимчи. Так что, умоляю, возьмите себя в руки, разыщите его и приведите сюда. Хотя бы на ужин. Вы ведь никогда не церемонились с чужими чувствами, так что вам ничего не остаётся, кроме как держать его, как вы выразились, в этой самой золотой клетке. Сонхун замолчал, словно прикидывая, что гаже — вкус дешёвого мыла, каким была кровь Хисына, или же скисшее кимчи. Однако слова Ники, словно острые иглы, пронзили завесу его самообмана. Он и вправду пренебрегал своими обязанностями, погрузившись в болезненные воспоминания о невыносимом человечишке, словно в зыбучие пески. Но… Найти его означало вернуться в тот мир обыденности. А значит, нужен кто-то с пространственной магией крови. — «Попросить об этом отца?.. Тц, уж лучше названного брата, тот хотя бы не попытается при первой же встрече напасть.» — Найди Джейка. — прозвучало наконец. В голосе Сонхуна плескалась усталость, словно он выпил её до дна. — Мне нужно поговорить с ним. Ники склонился в поклоне, лицо его было гладким и непроницаемым, как отполированный нефрит, но в глубине серых, точно дымка над болотом, глаз, клубилась непроницаемая тайна. «Император всегда плясал под мою дудку, хоть и приходилось изрядно попотеть, выдавая желаемое за действительное… Обычно, скажи ему что-то сделать, он непременно поступит наоборот. А что я вижу теперь? С каких это пор Сонхун стал таким… послушным ягнёнком?.. Немыслимо. А я ведь… Так надеялся, что встреча их более не состоится, местоположение человечешки скрывал… Красивых омег императору предлагал… И ради чего были все мои старания, извольте спросить?» Но вместо всего этого, он лишь прошелестел, словно осенний лист под порывом ветра: — Как прикажете, Ваше Высочество. — И растворился в ночи. Ожидание Джейка тянулось мучительно долго, словно вечность, сотканная из тончайшей паутины нетерпения. Наконец, массивные двери с глухим стуком распахнулись, впуская в зал высокую, внушительную фигуру альфы, и Сонхун невольно ощутил укол привычной злости, затаившейся где-то глубоко внутри. Джейк — его названный брат, гордость и опора империи, непревзойденный воин и, по совместительству, самый упрямый и прямолинейный мужлан, которого он когда-либо знал. — Ты звал, император? — прогремел его хриплый, словно потрескавшийся от времени голос. Сонхун криво усмехнулся. Даже сквозь пелену лет, Джейк упорно отказывался признавать их братство на людях, словно боялся уронить свою непоколебимую маску воина. — Да, — сухо отозвался Сонхун. — Мне нужен портал. Внезапно лицо Джейка расцвело хищной улыбкой, словно на охоту вышел голодный зверь. Ряд белых, острых зубов сверкнул в полумраке, когда он с вызывающим жестом откинул назад свой хвост длинных зелёных волос. — Неужто решил вернуться в ту грязную дыру? Эй, ты ведь помнишь правила игры, мой дорогой Сонхун. Если ты посмеешь вновь сбежать в эту дыру, клянусь, я не буду церемониться, как это делал в юности, из уважения к былой дружбе. Я просто усядусь на твой чертов трон, и ты меня оттуда не сдвинешь. — Прошипел он, словно змея, готовая к смертельному броску. — Так позволь же напомнить тебе, достопочтенный… кто здесь дышит тебе в спину и ждёт твоего малейшего промаха? Я, собственной персоной. И силы моей хватит, чтобы отбросить тебя в бездну. Помни это. «Чёрт возьми, и почему эта великолепная пятёрка всегда будто мои мысли читает?! Ники, Джейк, Сону, Джей и даже Чонвон! Все одного императорского поля ягода!» — Мысленно взревел Сонхун. — Захочу — сам себе ноги переломаю, ясно? — огрызнулся император, но в голосе его сквозило скорее привычное раздражение, чем искренняя злость. — Мне нужно кое-что проверить. И да, если я задержусь, так уж и быть можешь посидеть на троне! Джейк лишь фыркнул в ответ, но перечить не стал. За этой показной бравадой Сонхуна всегда скрывалось нечто большее, чем простое желание сменить обстановку. Что-то вроде вселенской драмы в масштабах отдельно взятой императорской души. — Куда намылился? И долго мне портал держать? И главный вопрос — сколько омежек мне подгонишь? — Джейк умудрился впихнуть в свою речь столько сарказма, что тот аж поперхнулся смыслом. — Ты же знаешь, без хорошей дозы омежьей кровушки мой пространственный разлом не заведётся, как тот металлолом в минус тридцать. «Знаю… Именно по этой причине, мы весь год не могли покинуть тот мир обыденности. Кровь тех обычных смертных, никак не хотела воспламенять нашу магию до нужного уровня,» — Сонхун задумчиво уставился в пустоту, словно пытаясь разглядеть там ответы на свои собственные вопросы. Императорская многозначительность, одним словом. — Туда, откуда нас ветром перемен занесло. День, не больше. Омег? Столько, сколько потребуется. — Сонхун отмахнулся, словно от назойливой мухи. Казалось, он сам ещё не до конца осознавал, что именно гложет его бессмертную душу. — Ого, какая невиданная щедрость! — Джейк картинно вскинул подбородок, на лице — самодовольная ухмылка. — Но что бы ты там себе ни надумал, помни: ты — император, а не сопливый юнец, влюбившийся в первую попавшуюся оме… — он запнулся, смакуя момент, — Кхм… человечишку. Но Сонхун пропустил его слова мимо ушей. Он уже мысленно был там, за порталом, в мире, где не было тронов и дворцовых интриг, а была лишь тихая улочка и один упрямый, перепуганный, но такой манящий смертный. Вот только «там» этого смертного уже и след простыл…

***

День заново расцветал, и Хисын, будто ведомый привычкой, двинулся к излучине ручья — утолить жажду и попытаться выудить хоть крупицу сведений о землях на той стороне леса. Продираясь сквозь плотную зелёную завесу, он сканировал каждый уголок, зная, что здесь даже самый невинный лепесток может таить смертельный яд, а за каждым стволом притаиться голодный зверь. — А? Ещё одна речка?.. — удивленно прошептал Хисын, когда до него донеслись тихие плески воды. И вот, лес расступился, открывая взгляду берег самого настоящего озера. — Ох… Ого… Знакомая местность. Это не Сокчхон случаем? Очертания, как будто бы одинаковые… Чёрт, если бы не знал, что это древний сеттинг, то никогда бы и не подумал о том, что нахожусь всё ещё в Сеуле… — Вода здесь искрилась чистотой горного хрусталя и обжигала прохладой. Напившись до ломоты в зубах, Хисын, уверенный, что здесь он один-единственный, скинул с себя всю одежду, словно старую, изношенную шкуру, и, вздрогнув от первого прикосновения ледяной воды, погрузился в живительную купель. Он плескался, словно стараясь смыть липкий кошмар минувших дней, усталость, въевшуюся в каждую клетку тела. Сейчас, как никогда, необходимо было восстановить силы, прояснить разум, чтобы понять что ему делать дальше. — Оставаться здесь — равносильно самоубийству, — пробормотал он, растянувшись на дне у берега озера, глубиной чуть больше детского бассейна, словно это было его личное джакузи, высеченное самой природой. — Где-то же должен быть город, а не только та забытая богом деревушка. Вот только… Как сказал тот ворчливый блондинчик, от меня разит омегой. Тьфу… Бред какой-то. Ворчливый блондинчик… Ники. Хисын смутно припоминал, как тот оглядывал его с головы до ног, словно оценивая товар на рынке, и как вдруг лицо его исказила гримаса отвращения. Слова о запахе резанули слух, вызывая недоумение и, чего греха таить, лёгкий страх. В мире Хисына альфы, беты и омеги были лишь терминами из фанфиков, а не биологической реальностью, определяющей место в обществе. — Этого просто не может быть, — пробормотал Хисын, поднимаясь на ноги. И омывая тело морской водой, словно смывая грехи, стряхнул с себя налипший песок. Однако внезапный шорох, словно дыхание зверя, заставил его насторожиться. Глаза распахнулись, тщетно пытаясь пронзить густую завесу полумрака. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, готовое вырваться на волю. «Всего лишь зверь, глупо бояться… Днём вампиры спят в своих склепах, а Колоссы, движимые неведомой силой, всегда бредут на запад, едва пробудившись. Значит, ни те, ни другие… Если только… Сейчас не тот самый час пик…» И сомнение это, подобно ядовитому плющу, уж обвивало сознание. — Кто здесь? — прошептал он, принимая боевую стойку, словно изваяние, высеченное из воли и отчаяния, силясь укротить предательскую дрожь в голосе, издать подобие спокойствия, которого не чувствовал. И тогда из клубящейся дымки, словно из самой преисподней, возник силуэт. Высокий, облачённый в дорогие одежды, мужчина. Его взгляд, прикованный к Хисыну, таил в себе странную смесь удивления, облегчения и…тени, чего-то тёмного и зловещего, чего Хисын не мог постичь. Медленно, почти лениво, черноволосый мужчина поднял голову. И тогда Хисын увидел его лицо. Лицо, похороненное в глубинах памяти, лицо, которое он оплакал и предал забвению. Ужас, словно ледяная волна, захлестнул его. Это невозможно. Это кошмар. Это безумие. Но он стоял перед ним, живой и невредимый. И улыбался. Улыбкой, от которой стыла кровь в жилах. — Сонхун?.. — прошептал Хисын, его пересохшие губы едва повиновались, словно взывая к имени давно забытого божества. Имя сорвалось хриплым шёпотом, потревожив звенящую тишину леса, словно древнее заклинание, способное пробудить тьму. Он покачал головой, пытаясь унять дрожь, сковавшую тело ледяными объятиями: «Нет, Хисын, это всего лишь проклятый вампир, до боли похожий на него… Не попадайся на эту уловку в третий раз!». Как в самую первую встречу, как в том навязчивом сне, что преследовал его кошмаром. Одиночество в этом лесном заточении медленно сводило с ума, но этот вампир… О, этот вампир! Его длинные, цвета воронова крыла волосы, словно сотканные из самой тьмы древних веков, извивались в такт каждому его движению, зачаровывая и пугая одновременно. Сонхун приблизился, ступая неспешно, словно хищник, крадущийся к своей добыче. Лучи заката, пробиваясь сквозь листву, скользили по его коже, не осмеливаясь нарушить мертвенную бледность. В его голосе звучала ледяная задумчивость, когда он произнёс: — Похоже… Кому-то стоит лишиться головы, — прозвучал голос, источающий усталую смертельную угрозу. Пальцы коснулись переносицы, словно пытаясь унять пульсирующую головную боль, но опасная усмешка уже играла на губах. — За дерзость осквернить тебя магией крови… И за то, что осмелился укрыть твоё появление в моём мире, словно краденый самоцвет в грязной ладони. Что ж… полагаю, настало время для приватной беседы тет-а-тет. Но прежде… оденься. Боюсь, лесу претит лицезреть твою наготу. Хотя я, признаться… высоко оценил сей мимолетный этюд. «Право слова, я всегда знаю, когда нужно вовремя появиться…» — едко пронеслось в мыслях Сонхуна, отголоском недавнего путешествия по лабиринтам памяти. Джейк, словно дерзкий художник, разорвал полотно мироздания, соткав пространственный разлом прямо у порога обители Ру Ри Рэн, к счастью, вовремя одумавшейся спуститься в бункер и потому выжевшей. Её слова, эхом отозвались в душе Сонхуна: Хисын проскользнул в их мир той же брешью, что когда-то вернула их самих. «Но… магия Джейка…» — Сонхун был ошеломлен, сомнения терзали его сердце, словно стая стервятников терзает умирающую плоть. «Неужели столь чудовищное плетение ткани между мирами подвластно не только отцу? Ведь когда я позвал его, я и помыслить не мог, что он способен разверзнуть врата в мир смертных. И пусть его сила ограничена омежьей кровью, он всё равно… ужасающе силён. Благо, что он — мой союзник.» Но почему же тогда, в самом начале пути, когда магия Джейка ещё не была отравлена скверной человеческой крови, когда он был полон сил, он не вырвал их из лап этого мира, избавив от года скитаний? «Тогда я не подозревал, что его магия способна на такой разрыв меж мирами. Перемещение в пределах одного мира — да. Но подобное…» — Обвинить брата, не имея веских доказательств, значило предать собственную честь. Усомниться в верности Джейка, того, кому он доверял как самому себе, было бы непростительной низостью, поступком, достойным лишь презрения. Но эти мучительные мысли преследовали его неотступно, заставляя подозвать и сомневаться во всём. Как бы то ни было, сейчас он был здесь. Его немигающий взгляд, скользил по обнаженному телу Хисына. Вода, словно жидкое серебро, струилась по совершенным линиям, вычерчивая рельеф груди, мощь бёдер, упругость ягодиц и точёную талию. Тёмные пряди, мокрые от воды и отливающие цветом запёкшейся крови, роняли капли на ресницы, а оттуда — на чувственные губы, словно даря поцелуи. Хисын же, словно громом пораженный, застыл в немом оцепенении, не в силах отвести глаз от Сонхуна. Знакомые черты лица, ставшие чужими, жгли воспоминания раскаленным железом, оставляя на сердце неизгладимые шрамы. Он судорожно сглотнул, пытаясь вымолвить хоть слово, но горло сдавил невидимый обруч тоски, лишая голоса и превращая в безмолвного пленника. Вампир продолжал приближаться. В его глазах плескался хищный голод, от которого по телу Хисына пробежала дрожь. Он отступил на шаг, затем ещё один, тщетно пытаясь вырваться из-под гипнотического взгляда. Но вдруг нога предательски поскользнулась о коварный камень, притаившийся в кристально чистой воде! Но, к счастью, падения не состоялось — Сонхун перехватил его, обжигая кожу прикосновением. Схватив Хисына за подбородок, он лукаво усмехнулся, и в этой улыбке мелькнула сталь: — Ты всё такой же… до безумия неуклюжий. Или это снова игра? — Промурлыкал он, — Так и рвёшься ко мне в руки, признайся. Хисын задохнулся от его близости. Запах Сонхуна, терпкий, землистый, с примесью чего-то дикого и опасного, заполнил его лёгкие, лишая воли. — А ты всё такой же… назойливый кровосос. — прохрипел он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Хисын попытался вырваться, но чужие пальцы, ледяные, словно осколки льда, впились в его подбородок, заставляя запрокинуть голову. Глаза Сонхуна загорели нечеловеческим огнём, и в них отражалось лишь его собственное испуганное лицо. Сонхун оскалился: — О, правда? Тогда позволь мне показать тебе, что такое настоящая назойливость. Он молниеносно наклонился, и губы Сонхуна, словно надгробный камень, накрыли чужие. Ни намека на нежность, ни капли ласки. Это был поцелуй голода, первобытной жажды, поцелуй завоевателя. — Эй! Мфпх! Прекра…! — Хисын попытался отвернуться, но Сонхун в ответ лишь углубил поцелуй, безжалостно кусая губы Хисына и по-хозяйски проникая внутрь своим языком. Кусал до крови, до солёного привкуса отчаяния. И этот вкус, горький и пьянящий, словно яд, затопил все его чувства. Багровые капли стекали по обнажённому телу Хисына, окрашивая речную гладь. Он отчаянно извивался, но Сонхун лишь сильнее вдавливал его в себя, словно желая впечатать его плоть в самое своё существо. Поцелуй становился всё более яростным, грубым, почти садистским. Хисын застонал, против воли вырвав этот звук из самой глубины души, и Сонхун, словно дразня жертву перед окончательным броском, отстранился на долю секунды, чтобы заглянуть ему в глаза, полные ужаса и невольного влечения. В мёртвенно-гранатовых омутах зрачков Хисына плескалась растерянность, отчаяние, зыбкая грань между сознанием и забвением, словно тонкий лёд, готовый треснуть под тяжестью его страха. И тогда из его горла вырвался хриплый шёпот, режущий тишину, как лезвие: — Я, кажется… понял, клыкастый… Тебе нужна не моя кровь… — Вздохнул он, качая головой, — Тебе нужно… моё тело, не так ли? Усталая, обречённая улыбка, горькая, как полынь, тронула его губы, веки дрогнули, словно под тяжестью невыплаканных слёз, опускаясь, даря мимолетную тень. — Так что… просто трахни меня, и покончим с этим. Он поднял свою ладонь, осмеливаясь коснуться лица Сонхуна. Его касание, мягкое постукивание подушечками указательного пальца по щеке, было преисполнено дерзкого, почти нервного импульса, словно отбивая лихорадочный ритм. — Прямо здесь… — произнёс он, улавливая, как Сонхун затаил дыхание, приоткрыв свои губы от изумления, — И только попробуй отказаться.