Mercury Mirage

— Доброе утро, мои драгоценные узники системы образования! — провозгласил Сэнку, с грохотом поставив на кафедру странного вида предмет, завёрнутый в ткань. Студенты переглянулись, явно ожидая от своего преподавателя очередную причуду, и подались вперёд, усаживаясь удобнее. Сэнку заулыбался. — Вижу, дух товарищества перед лицом общего врага — скорой сессии — уже сплотил вас в коллективный разум. Что ж, это идеальное состояние для нашей заключительной лекции в семестре! — торжественным жестом он сдёрнул ткань. Под ней оказался причудливый скульптурный макет — абстрактное переплетение проволоки, пластика и чего-то студенистого, отдалённо напоминающее упрощённый скелет какого-то зверька. Студенты замерли в недоумении. — Встречайте нашего почётного гостя, гибридную биомиметическую модель №7. Моё ночное творение! — с гордостью заявил Сэнку, наблюдая, как в узлах каркаса пульсируют крошечные капли гидрогеля разных цветов, а по «позвоночнику» неспешно бежит волна неоново-зелёного свечения. — Вы что ли своими руками это сотворили? — скептично протянула мисс Райт, с подозрением глядя на его теоретическую модель. Сэнку усмехнулся, невольно пошевелив пальцами. Чувствительность вновь начала снижаться, способность к мелкой моторике и вовсе пожелала хозяину всего хорошего и отчалила в небытие — он снова начал каменеть и ничего не мог с этим дерьмом поделать. — Не совсем, — признался он, пожав плечами. — Мне помогал один мой… друг. Мои руки для такой тонкой работы растут не из того места, — студенты захихикали, понимая, что это правда. Ну, Сэнку не стеснялся истины. Да, его руки росли из жопы, но, эй, зато какой разумной была эта жопа! — Но идея была моей, как и чуткие инструкции при создании! — Не знали, что у вас есть друзья! — хохотнул кто-то с задних рядов. — Конечно, есть, а как же мистер Хром? — тут же принялись защищать Сэнку. — Да, и тот парень, помните, который помогал нам столы таскать после летней сессии! — Ха-ха, — Сэнку беззлобно закатил глаза. — Очень смешно. Друзья у меня есть, и, кстати, о них. Представьте себе человека- — Это анекдот из жизни или подводка к лекции? — Это подводка к жизни! Вопрос, так сказать, на внимательность и воображение. Так вот: человек. Казалось бы, цельный, не сшитый напополам, но вот его волосы… — он улыбнулся, обводя взглядом аудиторию. Лица были разные: сонные, заинтересованные, скучающие — но все смотрели на него. Что ж, приятно. Конец семестра, всё-таки. — На одной половине его головы все волосы абсолютно белые, но на другой — чёрные, как смоль. Это не седина и не окрашивание — просто чёткая, как по линейке, граница, прямиком посреди головы. Ваши гипотезы, господа будущие светила науки, откуда этот эффект мог взяться? Сэнку и правда задавался этим вопросом все последние три недели совместной жизни с Геном. Этот парень в принципе заставлял его мозг одновременно и плавиться, и работать на максимальных скоростях. Он вынуждал его чувствовать все чувства сразу. Сэнку понятия не имел, как бы справлялся с этой жизнью в одиночку, не будь у него его очаровательного, умного, заботливого, самого прекрасного соседа, — и вместе с этим удивлялся, как вообще ещё не помер от разрыва аорты, на грани которого бывал каждый раз, когда Ген ему улыбался. По-настоящему. С пленительными лучиками морщинок вокруг чарующе мерцающих глаз. Это было невыносимо. Восхитительно. Сэнку не справлялся с этим дерьмом, совершенно не справлялся. Три недели бок о бок с Геном ощущались растянутым во времени моментом между агонией и блаженством. Однако дело было, пожалуй, не только в чувствах. Каждый прожитый день ощущался для Сэнку буквально битвой на два фронта: с одной стороны, его жизнь всё ещё катилась в Тартар, теплясь в теле, которое боролось с окаменением, но с другой — освещалась ослепительно ярким и тёплым лучом по имени Ген. И если с первым Сэнку сражался отчаянно и безнадёжно, то второе наполняло борьбу смыслом, которого он не знал раньше. Решение отказаться от «Формулы 19» в первые дни их совместного быта Сэнку принял, не обдумав: его просто в конец достало, что токсическое отравление туманило его сознание, делало руки ватными, а мысли — вязкими. Ему надоело спать и не высыпаться, надоело чувствовать тошноту и противный металлический привкус во рту. Он понимал: так он не победит. Ему нужна была ясность ума, пусть та и стоила тяжести в мышцах и минеральной корочки на коже. Отказ от инъекций поначалу казался блестящей идеей. Мысли вновь заструились с прежней бешеной скоростью, Сэнку чувствовал себя бодрым и готовым на подвиги первые… часов десять? Не больше. Окаменение, которое больше не сдерживалось химическими оковами, словно решило отыграться на Сэнку за всё отвоёванное у него время. Лёгкая скованность в суставах пальцев, едва заметная в тот первый понедельник, к среде превратилась уже в откровенную неуклюжесть. Ещё никогда застёгивать пуговицы на рубашке не было так, сука, сложно. Сэнку с трудом удерживал вилку и зубную щётку, а однажды, когда он пытался вскрыть ампулу с реактивом, стекло тупо скользнуло из его неловкой хватки и разбилось о стол, разбрызгав повсюду едкую жидкость. Но хрен с ними, с пальцами. Хуже всего ощущались ноги. Ступни, особенно по утрам, казались Сэнку чужими тяжёлыми глыбами, намертво вмёрзшими в пол. Первые шаги сразу после сна сопровождались жутковатым скрипом и даже болью — на стыке живой плоти и минерализованных тканей. Не то чтобы Сэнку когда-либо слыл образцом грациозности, но теперь он начал спотыкаться буквально на ровном месте и неуклюже цеплялся плечами за все дверные косяки. Первая большая неприятность случилась с ним в конце второй недели, поздним вечером, когда они с Геном возвращались из супермаркета. Несмотря на протесты, Сэнку настоял, что сам будет тащить домой все сумки — пусть Ген уже и выглядел гораздо более здоровым, он всё ещё был жутко хрупким, и заставлять его нести тяжёлые пакеты казалось чем-то преступным. Ну, за свой тупой мачизм Ишигами в тот день поплатился сполна. У самого порога их подъезда, на мокром после оттепели кафеле, он с позором поскользнулся, его уже почти лишённая гибкости в голеностопе нога подвернулась с сухим щелчком, мир накренился, покосился, сумки полетели в сторону, а сам Сэнку, не сумев сгруппироваться, тяжело рухнул на бок, ударившись локтём и затылком о холодную плитку. Боль пронзила всё тело ослепляющей вспышкой, но напугала его не она, а звук — негромкий, похожий на треск сухой ветки, который донёсся откуда-то из глубины его тела. Сэнку замер, лёжа в луже талого снега, и с ужасом осознал, что больше не чувствует правой ступни. Ну, то есть, совсем. Она была уже не просто онемевшей, а… совсем чужой. Мёртвый груз, привязанный к ноге. — Сэнку-чан! — Ген тут же бросился к нему и, опустившись на колени, обеспокоенно вглядывался Сэнку в лицо. — Не двигайся! Чёрт, что случилось? Где болит? — Нога, — скрипя зубами, выдавил Сэнку. — Кажется, я её… сломал? Не уверен… Ген дрожащими руками задрал ему штанину, сдвинул вниз носок… и замер, совершенно ошалелый, в миг побледнев ещё сильнее, хотя Сэнку сомневался, что это вообще возможно. Ртутные глаза наполнились такой бездонной паникой, что Сэнку на мгновение забыл о собственной боли. Он опустил глаза на свою ногу, и… ну… Что ж. Вокруг голеностопного сустава, там, где кожа обычно тонкая и эластичная, зияла глубокая неровная трещина. Это была не рваная рана — в том смысле, что края её не кровоточили, они были сухими, зернистыми, странного бледно-серого цвета, словно обломки гипса, — но нечто напоминавшее открытый перелом. Однако из глубины этой чудовищной расщелины виднелась не мышечная ткань и не кость, а нечто плотное и слоистое, такое, что Сэнку уже наблюдал на ласточках — окаменевшая плоть, что раскололась под нагрузкой, как пересохшая глина. — О, чёрт… — в ужасе выдохнул Ген и поднял на Сэнку взгляд. — Это… оно… сломалось. Твоя нога… она сломалась… Сэнку молча сглотнул. Шок был слишком глубоким, чтобы его можно было выразить словами. Он отупело смотрел на свою расколотую ногу и отстранённо размышлял, что прямо сейчас близок к гордому статусу садового гнома как никогда раньше. Да уж, вот они, во всей красе, последствия быстрой минерализации соединительной ткани, потери эластичности, структурной слабости и, как следствие, стрессовый перелом хрупкого материала- — Нам срочно нужно больницу, — прошептал Ген, хватая его за руку. Его пальцы ощущались ледяными. — Сейчас же, тебе нужен рентген, нужно-… — Нет, нет, ты чего, какая больница! — рывком перебил его Сэнку, пытаясь приподняться на локте. Голова кружилась от удара и от шока. — Никаких больниц, как мы им это вообще объясним? — Но ты же не можешь вот так ходить! — Ген, казалось, был уже на тонкой грани от истерики. Впрочем, Сэнку мог его понять. — Посмотри на себя! Ты каменеешь на глазах! — Я знаю! — рявкнул Сэнку, и тут же пожалел о своей резкости, увидев, как Ген вздрогнул и отпрянул. Он сглотнул, пытаясь говорить спокойнее даже сквозь волну тошноты и страха, что подкатывала к горлу. — Знаю, Ген. Но больница мне не поможет. Тот устало прикрыл глаза, тяжело вздохнул и смиренно закивал. — Знаю, знаю… Тогда что же мы будем делать? — Для начала — помоги мне добраться домой, хорошо? — Конечно… Путь на третий этаж превратился в довольно унизительное путешествие. Ген оказался сильнее, чем Сэнку себе представлял, но ему пришлось тащить на себе и пакеты с едой, и самого Сэнку, он почти нёс его, прижимая к себе и шепча утешительные слова, и это было хорошо, почти приятно, если не считать того, что Сэнку кусал губы до крови, чтобы не кричать от боли каждый раз, когда его здоровая — ну, в смысле, не лопнувшая — нога задевала очередную ступеньку. Уже дома, уложив его на диван, Ген, не теряя ни секунды, схватил телефон. Его пальцы дрожали настолько, что едва попадали по кнопкам. — Юдзу-чан? — выдохнул он спустя три гудка. — Да, это я. Нет, нет, со мной всё в порядке. Это… В общем, Сэнку сломал ногу. Буквально. Приезжай поскорее, ладно? Юдзуриха примчалась через рекордные двадцать минут с огромной сумкой медикаментов наперевес, хмурая и смертельно серьёзная. Увидев его ногу, она нервно сглотнула, но попыталась сделать вид, что это — рядовая ситуация в хирургической неотложке. Ничего нового. Обычный вторник. Что ж, надо признать, что это действительно успокаивало, и Сэнку был ей благодарен за эту невозмутимость. Юдзу ловко надела перчатки и принялась осторожно обследовать «перелом», аккуратно прощупывая края трещины. Потом она вязала фонарик, направила луч и в глубину, и на просвет, вглядываясь в плотность тканей. — Пиздец, — в конце концов резюмировала она, откидываясь на пятки. — Это даже не травма в обычном смысле. Просто… повреждение структуры органического материала, который перестал быть органическим. Тебе больно? Сэнку пожал плечами. — Да, но не там. Я не чувствую ногу, Юдзу. — Это потому что у тебя её больше нет, — хмыкнула та, усмехнувшись. Сэнку фыркнул. — Очень смешно! — возмутился Ген, поджав губы. Он стоял позади Юдзу, обхватив себя руками, и взволнованно постукивал ногой по полу. — Что нам делать? Юдзуриха задумчиво склонила голову. — Ну… мы можем попробовать заклеить трещину? — она посмотрела на Сэнку. — Возможно, это сработает, если потом сразу вколоть максимальную дозу «Формулы 19». Нужно срочно замедлить процесс окаменения и попытаться запустить хоть какую-то регенерацию вокруг… этого, — она указала на трещину взглядом. Сэнку слабо мотнул головой. — Нет, максимальная доза убьёт мою печень… — он поджал губы, лихорадочно обдумывая варианты. — Но у меня осталась одна ампула «Формулы 18». Она менее токсичная, но и менее эффективная, но прямо сейчас может сработать. — Пойдёт, — кивнула Юдзу и поднялась, разминая шею. — Но, Сэнку, тебе нельзя больше пускать ситуацию на самотёк и пропускать инъекции. — Но ты сама говорила, что «Формула 19» меня травит! И это правда, я чувствовал себя ужасно- — Знаю, Сэнку, знаю, но вот это явно хуже! — она горько всплеснула руками. Сэнку упрямо сопел, скрестив руки на груди. — Ладно, — в конце концов сдалась Юдзу, — давай ты будешь колоть её не каждый день, а раз в три дня. Каменеть ты всё равно будешь, но хотя бы не так запущенно. Нам нельзя допустить новый структурный коллапс, ты же и сам это понимаешь… — в её глазах плескалось столько тепла, что сопротивляться было просто бесполезно, и поэтому Сэнку кивнул, раздражённый необходимостью капитуляции. Заклеивать трещину в собственной ставшей чужой конечности специальным медицинским клеем было довольно-таки сюрреалистическим опытом — «чинить» человека, словно разбитую вазу, никому из них ещё не приходилось. Управившись с этой непресловутой задачей, Юдзу быстрым профессиональным движением ввела ему в мышцу «Формулу 18». Знакомый холодок разлился по венам, принося с собой сначала облегчение — а потом металлический привкус во рту и лёгкую тошноту. Остаток вечера Ген не отходил от него ни на шаг, сжимая руку Сэнку в безмолвном обещании быть рядом, и, не поймите его неправильно, но он даже грешным делом подумал, что эта травма того стоила. Да, Сэнку стыдно, но он всего лишь человек, и что он может контролировать в этой жизни? Уж точно не свои чувства! На следующее утро он проснулся со странным ощущением зуда. Сэнку осторожно приподнялся, глубоко вдохнул для храбрости и посмотрел на ногу. Повязка, которую Юдзу нахлобучила поверх клея, была на месте, но вокруг неё была уже не минеральная корочка, а вполне себе нормальная на вид кожа. Он хмыкнул и аккуратно отклеил пластырь. На месте трещины был… не рубец даже, рубцом называть это было странно, скорее — тонкая полоска новой розовой кожи. Сэнку пошевелил пальцами на ноге — всё работало. Неужели? Вот так просто? Он и так уже знал, что нанокристаллы в его крови вполне себе эффективны в вопросах регенерации, но наблюдать воочию, как это работает в настолько ужасающих обстоятельствах, было и впрямь волнующе. Его тело, пусть отравленное и перепрограммированное, всё ещё обладало этой необъяснимой инопланетной суперспособностью — но пользу можно было ощутить, только когда процесс минерализации химически приторможен. Впрочем, вряд ли это можно было назвать победой: каждая новая такая трещина будет предвестницей его конца, а каждая инъекция — шагом к медленной смерти от токсикоза. Как говорится, было два стула. Сэнку отчаянно пытался выкупить себе ещё немного времени, но то утекало сквозь пальцы, словно песок. Нельзя было затягивать работу над «Формулой 20», никак нельзя, но, блядь, и продвинуться дальше тоже не получалось. Работа в гараже в эти недели напоминала какой-то чёртов сизифов труд. Идея фоторегулируемого пептида была, безусловно, блестящей в теории, но на практике упиралась в жестокие ограничения их кустарной лаборатории. Собранное из списанных запчастей и чистого энтузиазма оборудование было попросту неспособно на необходимый тонкий синтез и очистку сложных биомолекул, как бы Сэнку ни старался на коленке изобрести и переизобрести всё необходимое. Обидно, но однажды, уже ближе к концу третьей недели, у него действительно почти что получилось. Ключевое слово, правда, «почти». В тот вечер они с Хромом много часов подряд пытались модифицировать матричный Gla-белок, присоединив к нему светочувствительную азобензольную группу — тот самый «выключатель» для окаменения. Процесс был сложным и требовал идеальных условий: определённой температуры, определённого pH и полного отсутствия кислорода. Всё шло как по маслу, и Сэнку, чёрт бы его побрал, уже даже успел порадоваться — но в критический момент их самодельный реактор дал сбой. Датчик температуры завис, и смесь критически перегрелась. Сэнку понял, что всё полетело к чертям, ещё до противного писка аппаратуры — по резкому неприятному запаху горелого белка, похожему на палёные волосы. Он бросился к реактору, но было уже поздно. Внутри вместо прозрачного раствора булькала мутная коричневая жижа с хлопьями денатурированного белка. Полмесяца кропотливого роста клеточных культур, неделя сложнейшей экстракции и очистки — и в миг это всё превратилось в ебучий бульон. В гараже повисла гробовая тишина. Хром стоял, понуро поджав губы, и молча сжимал и разжимал кулаки. Растерянный Тайджу неверяще глядел на их творение, будто надеялся, что то сейчас само починится, но, очевидно, этого не случилось. Сэнку же ничего не сказал. Он просто глубоко вздохнул, отшёл к стене и, уперевшись в неё лбом, закрыл глаза. Откровенно говоря, сил расстраиваться уже просто не было — внутри всё будто оборвалось, и на месте веры в лучшее осталась только пустота. Он чувствовал себя беспомощным. Это было попросту несправедливо. Он сколько, блядь, угодно, мог придумывать любые гениальные решения, но какой в этом смысл, если он ни одно не мог воплотить в жизнь?! Он был учёным без лаборатории, алхимиком без реторты, и он был обречён умереть вот так, даже зная формулу спасения наизусть. И сколько у него ещё оставалось времени? Сколько он ещё протянет — и что будет после того, как время закончится? А если его не станет, что будет с Геном? Нет, правда? У Гена не было ни дома, ни друзей, и если — или, скорее, когда — с Сэнку что-то случится, когда одним прекрасным утром он обратится в ебучее каменное изваяние на собственном, блядь, диване, куда подастся этот хрупкий, только начавший оживать человек? Кто защитит его от этого мира, от тёмного прошлого, от него самого? Сэнку взял за него ответственность, чёрт возьми, он не мог теперь так просто… он не мог… Блядь. Но и исправить всё это он тоже не мог. В тот вечер он ехал домой в каком-то оцепенении, на автопилоте, не видя дороги, не слыша города — в ушах стоял треск собственной лодыжки, в голове крутились цифры всех неудачных экспериментов — и сроки, в которые он явно не успевал. Он представлял, как камень ползёт вверх по его ногам, как поднимается по позвоночнику, как сковывает лёгкие и сердце… Как Сэнку Ишигами становится грёбаным саркофагом для самого себя, запертым в темноте и тесноте из собственного тела, а его милый, нежный Ген будет вынужден бессильно наблюдать за этим пиздецом… Ох, блядь. От этих мыслей Сэнку стало тошно. Очень тошно. Тошнотворно тошно. Так тошно, что когда он открыл дверь квартиры, его уже откровенно трясло. Какая-то дикая, исполненная беспомощности паника поднималась вверх из самого нутра, сжимая горло, вытесняя воздух из лёгких. Сердечная мышца в груди оголтело и бешено колотилась, в ушах звенело, в висках стучало молотком. Сэнку с трудом стянул обувь и, шатаясь, прошёл в гостиную и рухнул на колени перед диваном, уткнувшись лицом в обивку. Дышать стало решительно невозможно. Каждый вдох пронзал грудную клетку лезвием кинжала, каждый выдох накрывал волной ужаса- — Сэнку-чан? Тревожный голос Гена донёсся до Сэнку словно сквозь толщу воды, но он не мог оторвать лицо от дивана, не мог даже пошевелиться. — Сэнку-чан, милый мой, что случилось? Тебе плохо? Посмотри на меня… Плеча коснулась осторожная рука. Ген волновался. Ген боялся за него. С этой мыслью Сэнку заставил себя поднять голову. Ген сидел на корточках перед ним, в его ртутных глазах плескалась тревога, и Сэнку попытался что-то сказать, но из горла лишь вырвался хриплый бессвязный звук. Он качнул головой, сжимая ладони, зажмурил глаза- — Тише, милый, дыши со мной, — Ген осторожно притянул его к себе, и Сэнку, поддавшись, уткнулся лицом ему в шею, с силой вдыхая свежий приятный запах. — Вот так. Молодец, — его голос казался якорем в бушующем потоке воспалённого сознания. — Ты сейчас в безопасности, слышишь? Ничего плохого не происходит… Это просто паническая атака. Она пройдёт. Дыши со мной, Сэнку-чан, давай, вдо-о-о-ох… медленно, через нос… И вы-ы-ы-ыдох через рот… — он взял руку Сэнку и положил её себе на грудь. Мерное движение его грудной клетки действительно заземляло, и Сэнку попытался синхронизировать своё дыхание с этим ритмом. Первые попытки вдохнуть полной грудью были каким-то рваными, судорожными, но Ген спокойно повторял свои инструкции, мягко поглаживая Сэнку по спине, и ласково шептал утешения. — Вот так. Хорошо. Сосредоточься на моём голосе. На моём дыхании. Ты здесь, со мной. Я никуда не денусь, милый, я с тобой… Постепенно, мучительно медленно, железные тиски вокруг груди начали ослабевать. Воздух снова пошёл в лёгкие, обжигая их кислородом, звон в ушах стих, дрожь в теле улеглась, и Сэнку обмяк, прислонившись лбом к плечу Гена, ощущая странное спокойствие от самого факта его присутствия. Тот лишь улыбнулся, обнял его крепче, запуская пальцы в его волосы, нежно массируя голову, и стал тихонько что-то напевать, баюкая Сэнку в своих объятиях. Так они сидели ещё долго. В комнате стало совсем темно, синий вечерний свет за окном сменился густой чернотой, усеянной редкими жёлтыми точками фонарей… — Что с тобой случилось, Сэнку-чан? — в конце концов подал голос Ген. — Я… я не могу так больше, — хрипло выдохнул Сэнку, потираясь щекой о его мягкий свитер. — Мне страшно, Ген. Я ужасно боюсь… — Чего ты боишься, милый? — Всего. Что усну и не проснусь. Что проснусь и не смогу пошевелиться. Что буду заперт внутри собственного тела, буду всё осознавать, но не смогу даже глаз открыть, — слова лились потоком, и Сэнку зажмурился. — И я боюсь за тебя. Что будет с тобой? Я втянул тебя в эту историю, дал тебе крышу над головой, а сам, чёрт возьми, становлюсь бесполезной глыбой… Ты только начал жить, а я стану тебе обузой. Или умру. И оставлю тебя одного. Я просто… я не хочу умирать, Ген… — Вот как… — прохладные пальцы нежно перебирали пряди его волос. Сэнку невольно подался в ласковую ладонь. Возможно, ему показалось, но Ген улыбнулся и мягко коснулся губами его виска. Это было чертовски приятно. — Это нормально — не хотеть умирать. Ты ведь понимаешь это, правда? — Сэнку кивнул. Ген снова улыбнулся ему в кожу. — Я рад, мой милый, что ты этого не хочешь. То, что с тобой происходит, несправедливо, — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Сэнку в глаза. В полумраке его ртутные зрачки словно светились мягким светом. Красиво. — Но, поверь… я тебя понимаю. Ты даже не представляешь, насколько я тебя понимаю, Сэнку, — Сэнку действительно не представлял, но что-то в его голосе заставляло в это поверить. — Но пока рано опускать руки. Ты — самый умный человек, кого я знаю, самый деятельный, самый находчивый… У тебя не может не получиться. Ты не один, Сэнку-чан. Я горжусь тем, как ты борешься… — Но я проигрываю, — с горечью выдохнул Сэнку. — Мы проигрываем. Сегодня… всё, над чем мы работали весь месяц, превратилось в бульонную жижу. У нас нет ни нормального оборудования, ни ресурсов, ни даже рабочих рук… У меня в голове есть решение, но сам я не способен его воссоздать. Я… я как архитектор, который очень хочет возвести небоскрёб, но имеет в руках только ржавые гвозди! Ген задумчиво скользнул взглядом по книжным полкам. — Но ведь архитектору совсем не нужно самому забивать гвозди… Его задача — создать чертёж и найти тех, кто поверит в него достаточно, чтобы взяться за работу, — он взял руку Сэнку в свои прохладные ладони и ласково улыбнулся. — Ты сказал, у тебя в голове есть решение. Значит, самое сложное уже позади. Да, твои сегодняшние возможности — это ржавые гвозди и старые доски, но, милый, разве они — непреложная данность? — Ген вскинул брови. Сэнку моргнул, не очень понимая, куда тот клонит. Ген, видимо, понял, что он не понял, и снова улыбнулся. — Ты говоришь, что вопрос в ресурсах, так давай подумаем, где раздобыть ресурсы. Сколько стоит такой реактор, который тебе нужен? Ну, или вдруг можно арендовать необходимое оборудование на пару часов в какой-нибудь частной лаборатории под вымышленным предлогом? Можно ли «позаимствовать» реактивы через Хрома, у которого всё ещё есть доступ к твоей старой лабе? В конце концов, можно ли… — он наклонился ближе, глядя на Сэнку хитро-хитро, — …найти ещё одну пару рук? Это уж точно не должно быть проблемой. У тебя целая толпа студентов, уверен, среди них есть хоть кто-то, кому бы ты мог доверить свою маленькую тайну… Сэнку замер, осознавая. А ведь и правда… — Ты… ты прав, — он усмехнулся, сам себе не веря. — У меня есть на примете одна студентка, которая точно понимает, о чём я говорю… И, знаешь, может, ещё выйдет договориться с Ксено? Он, вроде как, обещал сообщить, если они продвинутся, и у него не связаны руки… Возможно… возможно, это не тупик… — Не «возможно», а совершенно точно не тупик, — Ген сжал его пальцы чуток сильнее, будто передавая и нежность, и железобетонную веру в него одновременно. — Это нормально, что ты в растерянности. Это нормально, что ты устал. Но ты проделал феноменальный путь, и осталось совсем немного. Самую малость. Ты точно справишься, милый, я в тебя верю… В груди у Сэнку что-то перевернулось и встало на место. Он притянул Гена к себе, обнял так крепко, как только мог, ощущая, как прохлада его тела гасит последние угольки паники в измученной душе, и, не сдержавшись, тронул губами его макушку. — Спасибо, — прошептал он куда-то в белые волосы. — Спасибо тебе за всё. Я не представляю, что бы делал без тебя, я бы уже с ума сошёл… — Да брось ты, Сэнку-чан… — Я серьёзно, — Сэнку отстранился, но ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. — Я бы не справился без тебя. Он не лукавил. Ген был его единственной причиной продолжать бороться и не сдаваться до конца. Ну, может, не единственной, конечно, но все эти месяцы их знакомства — с того самого вечера, когда всё это дерьмо и началось, — мысли о нём и впрямь ощутимо держали его на плаву. Особенно в эти три последние безумные недели. Чёрт возьми, Сэнку так сильно хотелось поцеловать его, что он был готов расплакаться. Нет, пожалуйста, Ишигами, только не сейчас. Возвращаясь домой каждый вечер из трёх с половиной недель, которые они жили вместе, Сэнку будто заново находил смысл сущего. Теперь он точно знал, что ответ на главный вопрос жизни, Вселенной и всего-всего — это не 42, это Ген. Измученный и проигравший очередной раунд за собственное выживание, Сэнку заползал в квартиру и чувствовал, что всё не так уж плохо. Забавно, но он почти всегда заставал Гена за работой: тот превратил часть гостиной в мастерскую по созданию рождественского реквизита. На полу тут и там разложились листы картона, блестящая мишура, отрезы ткани… Ген, сидя на корточках со степлером в зубах и иголкой в руке, мог клеить гигантские картонные звёзды, шить смешные уши для оленьего костюма или разрисовывать плакаты с импровизированными афишами. Иногда рядом с Геном обнаруживалась и Юдзу — они смеялись, вычитывали сценарий и всё время о чём-то шушукались. И нет, Сэнку вовсе не завидовал. Однако сама эта дружба, что возникла между двумя его… ну, наверное, самыми близкими на данный момент людьми (прости, Тайджу), была для Сэнку и загадкой, и отрадой одновременно. У Гена с Юдзурихой, определённо, была своя странная химия, своя неписаная система знаков и полунамёков, понятных только им двоим: то, как они переглядывались, как Юдзу заботливо поправляла Гену шарф на шее по утрам, а он всегда смотрел на неё с каким-то особым доверием… Сэнку радовался этому. Правда. Видеть, как Ген в окружении его друзей постепенно расправлял плечи, больше шутил, больше кокетничал, становился собой в самом лучшем из возможных смыслов, воистину было чудом, просто… Ладно, может быть, Сэнку немного завидовал. Самую малость. Исключительно тому, что Ген и Юдзу явно не смущались друг друга касаться, то обнимаясь, то трогая щёки и волосы, и это между ними было так естественно, как Сэнку и не снилось никогда! Он до сих пор боялся лишний раз на него посмотреть, не то что — потрогать… Да, он знал, что отвратительно влюблён, но он не собирался этим пользоваться! Ишигами Сэнку был джентельменом! Но с каждым днём держать себя в руках ему реально становилось всё сложнее и сложнее: Ген стал выглядеть просто великолепно. Он всегда был хорош, это правда, вообще всегда, но даже во времена их самых первых встреч в баре Ген всё время был напряжённым и немного меланхоличным, ну, там, в глубине его лощёного блистательного образа… Сейчас же всё изменилось. Его мертвенная бледность сменилась здоровым, фарфоровым сиянием, исчезла зловещая мелкая дрожь в самых кончиках пальцев, его движения снова стали плавными и уверенными, грациозно-кошачьими, а глаза просто лучились серебром. Он казался здоровым и сильным. Мягким. Расслабленным. Счастливым. Счастье было ему к лицу. Он много улыбался. Действительно много и действительно по-настоящему. В нём также обнаружилась неожиданная страсть к селфи: Ген делал сотни дурацких, но невыносимо милых фото, то ванной, то у окна, то в новых свитерах… Не думайте только, что Сэнку подглядывал: нет, он нашёл целую папку таких снимков, которая просто случайно синхронизировалась с его облаком, и теперь открывал те фотографии минимум раз в день и не прекращал улыбаться. Однажды вечером, когда Сэнку, корчась от очередного приступа тошноты после инъекции, пытался рассказать какую-то дурацкую историю про Тайджу и его томаты, Ген рассмеялся. Не то чтобы он раньше не смеялся, но Сэнку тогда впервые увидел совершенно однозначный румянец на его щеках, розоватый и нежный, словно первый свет ранней зари, такой невыносимо прекрасный, что он аж на мгновение потерял способность разговаривать. Вот, что значит нужная работа, общение с друзьями, свежий воздух и регулярный график, ведь правда? Так-то оно так, но Ген по-прежнему почти ничего не ел. Он вежливо, но неуклонно отказывался и от завтраков, и от ужинов, ссылаясь на то, что «перекусил на работе». Но разве такая диета могла дать подобный эффект за жалкие три недели — румянец, прибавку в силе, исчезновение всех признаков истощения? Это противоречило всем законам биоэнергетики, которые Сэнку знал… Вопросы вились в голове жужжащим роем, но задавать их вслух он не решался. Боялся, что Ген вновь замкнётся, почуяв давление. Вместо вопросов Сэнку просто наблюдал и… наслаждался. Наслаждался их совместными вечерами. Главным чудом были именно они. По вечерам Сэнку готовил свой незамысловатый ужин, а Ген сидел на кухонном стуле, болтая ногами, и их разговоры текли так легко и свободно, будто они знали друг друга десятилетия. Ген был ослепительно остроумен, умён и дерзок, он шутил над собой, над больничными эпизодами и даже над их соседями, он смеялся над его шутками — да, порою над тем, насколько те были неуклюжими, но всё же смеялся, — они говорили обо всём и ни о чём: о странных узорах на заиндевевшем окне, о теории фоторегуляции, о книгах, они обсуждали университетские байки Сэнку и городские сплетни, которые Ген приносил домой из больницы, и даже совместно строчили жалобы на шумного соседа сверху… Напрасно Сэнку поначалу опасался, что им наскучит общество друг друга. Ведь им не было скучно даже друг с другом молчать. Это было, пожалуй, самым прекрасным. Они могли сидеть на диване в гостиной, укутанные в один плед — Сэнку с книгой Борхеса или свежим научным журналом, Ген — с томиком Мисимы или Дэвида Митчелла, — и просто давали друг другу ощущение твёрдой опоры. Иногда Ген мило засыпал на его плече, книга падала ему на грудь, и Сэнку замирал, боясь пошевелиться, просто завороженно наблюдая, как тени от ресниц трепещут на бледных скулах, как пухлые губы влажно мерцают в свете настольной лампы… В эти мгновения будто бы всё отступало: и гулкая боль в костях, и привкус страха на языке, и знание о небесконечном времени… И Сэнку находил в себе силы вставать по утрам и идти на работу. Готовиться к лекциям. Улыбаться студентам. Вот, например, как сейчас. — Итак, господа, откуда мог взяться эффект чёрно-белых волос? Аудитория тут же зашевелилась. Первой, как всегда, откликнулась мисс Райт. — Может быть, витилиго? — Возможно! — кивнул Сэнку. — Но витилиго обычно даёт пятна, а не такие чёткие геометрические разделения. Ну, и его видно не только на волосах, конечно, но и на коже. Есть ещё варианты? Задние ряды оживились. — Синдром Ваарденбурга? — предположил парень в очках, оторвавшись от своего планшета. — Отличный вариант для ценителей медицины! Генетическая аномалия, влияющая на пигментацию. Ещё? Руку подняла девушка с косичками. — Сильный ожог в детстве с последующей трансплантацией кожи и волос? — Технически возможно, но как-то уж слишком жестоко! — Сэнку засмеялся, с радостью отмечая, как лекция оживает. — Это история не про травму, а про природу. Давайте мыслить шире! — Может быть, речь о химере? Сэнку щёлкнул пальцами и повернулся на голос. Как он и ожидал, то была тихая девушка в очках с задних рядов, что каждый раз приятно удивляла его своими ответами. — Отличная мысль, мисс… — Суйка, — залилась краской та. Суйка? Какая очаровательная фамилия. — Итак, мисс Суйка, объясните-ка нашей общественности, что вы имели в виду под химерой! — Эм… это такой организм, который состоит из генетически разнородных клеток, — девушка замялась поначалу, но продолжила вполне уверенно. — Такое случается в результате слияния двух зигот на ранней стадии… или поглощения одного эмбриона другим, например. И получаются две разные ДНК в одном теле. Одна может дать тёмные волосы, а другая — светлые… Такое часто у кошек бывает, — улыбнулась мисс Суйка. — Но иногда встречается и у людей! — Бинго! Миллиард очков мисс Суйке, а мы возвращаемся к лекции. Итак, весь семестр мы говорили о том, по каким необъяснимым принципам функционирует жизнь, как она латает ошибки, использует всех подряд и заключает странные союзы… — он снова указал на свой забавный рукотворный макет скелета из колбочек, трубочек и гидрогелевых капель. — Сегодня мы поговорим о самом сложном: об архитектуре таких союзов. Как построить целое из частей, которые не то чтобы хотят быть вместе? Как спроектировать химеру, чтобы она не развалилась при первом же чихе? — студенты снова принялись переглядываться с видом, ясно намекающим на их подозрения в его сторону касательно вопросов принятия всяких там психотропных веществ, и Сэнку окончательно развеселился. Он щёлкнул пультом. На экране во всей своей противоречивой красе предстала классическая химера: лев, коза, змея. — Итак, вот он, древнегреческий символ биологической невозможности. Но кто мне скажет, почему же невозможности? — Потому что метаболизм не сойдётся! — Ты дебил? Потому что ДНК не совместимы! — Да это из-за иммунного ответа, очевидно! — Томить не буду, правы все! — он снова щёлкнул пультом. Изображение сменилось на схему клетки, в ядро которой вторгалась угловатая спираль, явно непохожая на плавные изгибы ДНК. — Пример номер раз, классический и очевидный — вирус. Чужеродный генетический материал, который встраивается в наш родной геном и говорит: «Теперь ты будешь делать мои копии». Грубо, примитивно, но чертовски эффективно. По сути своей, в тот момент клетка становится своеобразной химерой — и частью её самой, и частью вируса. Правда, частенько этот союз заканчивается для нашей бедной клетки плохо… Но! — Сэнку поднял палец. — Есть случаи, когда такое вторжение не просто прощается, а становится ключевым для выживания всего организма. Да что там — всего вида! Кто-нибудь слышал про синцитин? В аудитории стало шумно, кто-то принялся листать конспекты, кто-то явно полез гуглить… Мисс Суйка на дальнем ряду медленно подняла руку. — Это… кажется, белок, который нужен для формирования плаценты у млекопитающих? — Совершенно верно! — Сэнку просиял. — Но знаете ли вы, откуда у нас взялся ген, который кодирует этот белок? Его подарил нам… барабанная дробь… ретровирус! — никто, кроме него, восторга, кажется, не разделял. Ну и ладно, ну и пожалуйста, многое теряете. — Миллионы лет назад господин ретровирус нагло встроился в геном наших предков, но вместо того, чтобы их убить, он дал им суперспособность — вынашивать детёнышей дольше и эффективнее. Это было не по плану, но эта ошибка стала основой нашей репродуктивной системы. Химера: природа — один: ноль… Итак! — Сэнку ударил ладонью по кафедре, заставив вздрогнуть студентку на первом ряду. — Вывод: химеризм — это эдакий чудесный инструмент, который матушка-природа случайно выронила, а мы с вами, как самые умные обезьянки на районе, должны его подобрать и научиться им адекватно пользоваться. Согласны? — в аудитории воцарилась тишина. Студенты отупело моргали, некоторые переглядывались, явно пытаясь понять, где подвох. Сэнку фыркнул и кивнул. — Ладно, не хотите соглашаться — значит, возражайте! Давайте рассуждать наоборот. Кто-нибудь видит в этом процессе не инструмент, а, скажем, опасность? Эволюционный тупик? Ну же, смелее! На заднем ряду поднял руку серьёзный парень в очках. — Ну, если говорить о намеренном создании химер… То это же нарушение естественных барьеров. Можно случайно создать какой-нибудь патоген, с которым иммунитет вообще не справится. — Да, или организм, который будет страдать! Это неэтично! — закивала девушка с косичками. — Отлично! — оживился Сэнку. — Риск неконтролируемой реакции, создание уязвимости… Вспомним нашего друга-ретровируса: для одних он стал основой жизни, а для других — смертельной инфекцией. У кого ещё какие мысли? — Это просто неестественно, — пожала плечами мисс Райт. — Мы не должны играть в бога, природа ведь сама знает, что делать… — Как неожиданно мы вновь вернулись к богу! — хохотнул Сэнку. — Ладно, а носить очки, летать на самолётах и лечить аппендицит антибиотиками — это, значит, естественно? Мы с вами уже давно живём в искусственном мире, который сами же и создали. Вопрос не в том, «естественно» это или нет, а в том, безопасно и этично ли. Спасибо, коллеги, — он кивнул предыдущим ораторам, — вы оба подчеркнули самое важное: наш инструмент — он как огонь. Можно согреться, а можно всё спалить к чертям собачьим, а потому нам нужно понимать правила игры. И так мы и подходим к главному вопросу дня: как заставить организм не просто терпеть чужеродный элемент, а принять его как родного? Как обмануть нашу сверхбдительную, параноидальную систему под названием «иммунитет», не сломав её при этом? — он медленно обвёл глазами аудиторию, поймав серьёзный, но любопытный взгляд мисс Суйки, которая уже вовсю что-то записывала в тетрадь. «Нужно будет поговорить с ней после экзаменов», — пронеслось у него в голове. Эта девушка казалась перспективной… и надёжной. Из тех, что не будет болтать. — Мисс Райт, — Сэнку резко повернулся к своей самой активной фанатке. — Раз уж вы так печётесь о порядке и естественных границах, давайте начнём с основ. Какой первый и главный барьер для любой «запчасти», которую мы хотим вставить в живой организм? — Отторжение, — тут же отчеканила та. — Иммунные клетки распознают чужое по антигенам и атакуют. — Всё верно! Оркестр нашего иммунитета тут же заиграет для запчасти похоронный марш. Так что же делать, если запчасть нужна? Убить иммунитет? — Сэнку сделал драматическую паузу. — Вариант, конечно, радикальный. Это как вырезать сердце-… В кармане его пиджака внезапно звонко пиликнул телефон. Сэнку вздрогнул и машинально достал устройство. Ему обычно никто не писал во время занятий, и потому он забыл поставить беззвучный режим. — Нарушаете свои же правила, профессор? — тут же захихикали с задних рядов. Сэнку неосознанно кивнул, вглядываясь в экран. Сообщение было от Юдзурихи — она сегодня рано утром забрала с собой в больницу Гена, — и Сэнку стало немного тревожно. Но, скорей всего, всё в порядке. Открывать сообщение — и отвлекаться ещё сильнее точно не стоит. Ладно, о чём это он? — Итак, что делать с иммунитетом? — он тряхнул головой, возвращаясь в рабочий процесс. — Первый принцип: маскировка. Сделать так, чтобы никто ничего не заметил. Ваши предложения, как это можно сделать? — Использовать клетки самого пациента! — выкрикнул парень с задних рядов. — Вариант! Это называется аутологичная трансплантация. Например, берём у вас кусочек кожи, выращиваем из него хрящ и вживляем обратно вам же. Иммунитет не шелохнётся, потому что это своё. Но что делать, если «своего» нет? Если нужен донор? — Можно… стереть с клеток опознавательные знаки? — осторожно предложила мисс Суйка. — Уже интереснее! — Сэнку оживился. — «Опознавательные знаки» — это главный комплекс гистосовместимости, МНС. Если грубо — белковые флажки на поверхности клетки, которые кричат: «Я свой!» или «Я чужой!». Идея стереть их верная, но технически сложная. На практике чаще идут другим путём — подбирают донора с максимально похожими «флажками», но идеальных совпадений, ну, кроме однояйцевых близнецов, не бывает. Значит, нужен ещё один принцип: переговоры и договорённости… Телефон снова завибрировал, на этот раз немного настойчивее. Тревога всколыхнулась с новой силой, Сэнку не удержался, на секунду отвлёкся и скользнул взглядом по экрану. В мессенджере всплыло фото: Юдруриха прислала ему фотографию, где Ген, забавно высунув язык, пришивает какую-то звёздочку к детской мантии. Это было очень мило. Так мило, что он расплылся в улыбке, забыв обо всём, и вспомнил, что лекция ещё не окончилась, только когда услышал: — Что, профессор, важные переговоры? — ребята снова захихикали, и Сэнку быстро сунул телефон в карман. Держи себя в руках, Ишигами, какого чёрта? — Ага, — Сэнку в режиме реального времени ощущал, как по щекам разливалось предательское тепло. — Обсуждение… ну, знаете… научных консультаций, — блядство, ну что ты несёшь? — Так вот, о чём я… — он снова щёлкнул пультом, и на экране появилась схема с изображением Т-лимфоцитов, окруживших несчастную клетку. — Иммунитет. Чтобы договориться с этим парнем, нужно его отвлечь. Кто знает, на чём основана большая часть иммуносупрессантов? Верно, на подавлении активности этих самых Т-клеток… Телефон завибрировал в третий раз, и Сэнку, всё ещё пребывая в каком-то странном смятении, автоматически достал его и разблокировал. На экране снова был Ген, но теперь он смотрел в камеру с крайне несчастным видом: кажется, он пришил звёздочку не только к мантии, но и к собственным джинсам. Подпись Юдзурихи гласила: «Твой бойфренд играл с декором и проиграл…», и Сэнку чуть не захлебнулся от возмущения. Ну, или от смущения. Ну, или… Почему она сказала «бойфренд»?! Блядь, блядь, блядь- — Вам там что, кто-то нюдс прислал? — аудитория разразилась хохотом. Мисс Райт, конечно же, возмутилась. — Это не смешно! Может, у профессора Ишигами наконец появилась личная жизнь? — студенты снова заржали в голос, и Луна надула губы. — Что смешного в том, что сердце профессора занято?! — Моё сердце занято только наукой, мисс Райт! — прохрипел Сэнку, поправив галстук. Он нервно сглотнул и повернулся к макету, пытаясь собраться. — В общем, к чему я тащил сюда это. Посмотрите внимательно. Как вы можете заметить, это — скелет. Но! Не то чтобы органический. Но и не то чтобы неорганический. Давайте поиграем в киберпанк… — он провёл рукой вдоль неоновой полосы по линии позвоночника. — Представьте, что нам нужно вживить в живое существо функциональный модуль — например, вот этот «позвоночник». Как сделать так, чтобы тело его не отторгло и даже научилось им пользоваться? — он выключил проектор, и в полутьме аудитории остался пульсировать только неоновый свет от его творения. Руку снова подняла мисс Суйка. — Можно попробовать имитировать естественные процессы? — предположила она осторожно. — Например, создать не просто имплант, а именно, как вы сказали в начале, — она улыбнулась, — биомиметическую заготовку, своего рода «программируемый каркас». Такую структуру, которая сама, по заложенной программе, будет привлекать клетки хозяина и встраиваться в его ткани… Сэнку улыбнулся вслед за ней. — Приятно знать, что меня кто-то слушает! Итак, биомиметические заготовки, значит… — он пытался что-то говорить, но мысли были уже не здесь. В голове что-то щёлкнуло, сдвинулось, и, кажется, встало на место. Сэнку думал обо всём этом целый месяц, да что там — с самого начала октября, — но до сих пор не пришёл к окончательному решению. Что-то постоянно ускользало, и, возможно, дело было не только в технике… — Самый совершенный союз — это не слияние двух готовых частей, это создание новой целостности с самого начала, — он подошёл к своему макету и ткнул пальцем в один из студенистых гидрогелевых узлов, где пульсировали разноцветные капли. — Представьте, — он снова повысил голос, — что это — сигнальные молекулы. Хемокины. Их состав подобран так, чтобы привлекать определённые клетки хозяина — стволовые клетки, фибробласты. Они не просто окружают имплант — они прорастают сквозь него, как сосуды через губчатую кость. Имплант становится каркасом, лесами, по которым организм сам достраивает недостающее. Таким образом мы даём телу инструкцию и материалы, чтобы оно само себе вырастило любую недостающую запчасть. И так химера перестанет быть химерой… Сэнку нахмурился, вновь отвлекаясь на мысли. Если так подумать, то кристаллы MNC-α в его крови — тоже своего рода каркас, и что, если ему тоже попробовать превратить их из агрессоров в… в основу для роста? Не пытаться их изгнать или приманить в одно место, а перенаправить их разрушительную энергию на строительство? На создание новой, гибридной ткани, которая будет и прочнее, и жизнеспособнее… — Профессор? — осторожно позвала мисс Райт. — Вы… в порядке? Сэнку вздрогнул. Чёрт, он слишком глубоко ушёл в себя. — В полном порядке, мисс Райт, — он снова улыбнулся и обвёл взглядом аудиторию. — Высшая форма биомиметики — это не копирование формы. Это копирование принципа… — звонок прозвенел очень вовремя. Сэнку аж выдохнул. — На этом всё! Повторите, пожалуйста, все свои учебные материалы и приготовьте вопросы! Наш итоговый экзамен — ровно через две недели, во вторник, в 10:30! Если что, у вас ещё шанс попасть на консультации! Мисс Суйка, — он кивнул в сторону девушки, что уже собирала вещи, — у меня к вам есть особенное деловое предложение, напишите мне, пожалуйста на почту… Пока студенты один за другим покидали лекционный зал, толкаясь и хихикая о чём-то, дверь в дальнем конце кабинета бесшумно отворилась, и внутрь вошёл Ксено Хьюстон. Сэнку заметил его краем глаза — и его охватило какое-то странное неприятное ощущение дежавю с лёгким налётом гнева. Он решил проигнорировать Ксено, демонстративно сосредоточившись на упаковке своего макета и сворачивании проводов для ноутбука. Отмеренный стук дорогих ботинок по потрёпанному паркету приближался к кафедре, но Сэнку даже не повернул голову. Мелочно ли это было? Возможно. Собирался ли он прекращать так себя вести? Ни в коем случае. — Сэнку. Голос Хьюстона заставил его поморщиться. Сэнку поднял взгляд и сделал вид, что удивлён, выгнув бровь в забавной манере, которой научился у Гена — лениво-презрительной. — Кого я вижу? Доктор Ксено! Я и не знал, что ты всё ещё тут работаешь… Не видел тебя с того дня, как ко мне заявились твои юристы, давно это было! Ксено вздохнул, желваки на его холёном лице напряглись, но он хотя бы постарался сделать вид, что раздражён не так сильно. Он был одет безупречно, как всегда, но под чёрными глазами лежали глубокие тёмные тени, выдававшие ночи без сна. Он скрестил руки на груди. — Пожалуй, наивно было ждать от тебя зрелости. — Кто тут незрелый? — фыркнул Сэнку, швыряя последнюю папку в сумку. — Это ты избегал меня с тех пор, как попытался похоронить мои исследования и, по сути, мою жизнь. Ты даже из семейного чата меня удалил, очень зрело! — Не делай вид, что это моя вина, Сэнку. Ты сам это всё на себя навлёк, ты нарушил все протоколы… — Сэнку попытался возразить, но Ксено властным жестом поднял руку. — И я не собираюсь спорить на эту тему. Я пришёл не для этого. — Тогда зачем же ты здесь? — резко фыркнул Сэнку, всплеснув руками. Ксено задержался взглядом на его пальцах, которые к этому дню снова двигались с вполне очевидной скованностью, и непроизвольно сжал кулаки, поджав губы. — Проект «Медуза» выходит на финальную стадию, — произнёс он нарочито-официально. — Мне нужны все твои исследовательские записи. Все. Включая те, что ты вёл неофициально. Сэнку замер и почти согнулся пополам, словно его ударили поддых. Воздух вырвался из лёгких с тихим свистом. — Финальную стадию? — переспросил он. — Уже? Неужели ты придумал, как стабилизировать формулу? — Я не вправе раскрывать оперативные детали, — отчеканил Ксено. — Твои записи? Все оригиналы, разумеется, остаются в лаборатории, но ты можешь- — Что?! Это… это безумие! — Сэнку не хотел кричать, но, кажется, голос сорвался, эхом отразившись от высоких потолков. — У вас же ещё недавно люди заживо каменели, о какой финальной стадии вообще может идти речь! — он замолчал, слишком поздно осознав свою ошибку. Ледяная волна противных мурашек прокатилась по его спине. Ксено замер, прищурился и медленно сделал большой шаг вперёд. — Откуда ты это знаешь, Сэнку? — его голос стал тихим, опасным. — Хром таки передавал тебе закрытые данные? — Хром? Не смеши меня, он так тебя боится, что даже со мной не здоровается, — ух ты, ему редко удавалось так достоверно соврать! Молодец, Ишигами! — Не важно, откуда я знаю! Ты не такой уж скрытный, как тебе кажется, — он тоже сделал шаг ему навстречу, забыв о скованности в ногах. — Важно, что ты, зная о последствиях, собираешься пустить эту грёбаную адскую машину в мир! Ты не можешь вот так завершать проект! Ты обязан остановиться! — Остановиться? — Ксено мрачно усмехнулся. — Ты хоть представляешь, что за всем этим стоит? «Биотех Хьюстон» — это лишь винтик, Сэнку. Я получил приказ, и я его выполню, а для этого мне нужна полная картина. Ты обязан передать мне все свои наработки- Ну, это уже было где-то за гранью бреда. Сэнку не выдержал и рассмеялся. — О, вот как! Тебе нужны мои наработки? Те, над которыми я бился один, пока ты решал, как бы так поудобнее списать меня со счетов? — он покачал головой, не веря в происходящее. — Я думал, мы договорились. Я думал, тебе не всё равно на меня, но ты даже не пытался думать, как меня спасти, да? Да что там, ты даже ни разу не позвонил, не спросил: «Сэнку, как ты там?», настолько тебе плевать! Ты слишком занят попытками скрыть трупы в своём шкафу. А теперь ты приходишь и требуешь, чтобы я выложил тебе всё, что мне удалось выцарапать у смерти? Да хрена с два! Он был глубоко оскорблён. Это всё ощущалось предательством от человека, который был ему когда-то вторым отцом. Который учил его принципам научного познания, честности, ответственности, этике… — Ты не понимаешь контекста! — голос Ксено на мгновение сорвался, в нём прозвучало отчаяние, но не успел Сэнку это заметить, как тот уже задавил любые свои эмоции железной волей. — Речь идёт о препарате государственной важности! О безопасности! — Окей, а моя безопасность? Моя жизнь? — внезапно Сэнку ощутил себя усталым. Вся злость куда-то делась, испарилась, оставив только леденящую пустоту и грызущий изнутри страх. — Я ведь действительно могу умереть, Ксено. Я уже почти умираю. Всё гораздо хуже, чем тебе может показаться. Каждый день я просыпаюсь и проверяю, могу ли сегодня пошевелить пальцами ног. Каждую ночь я боюсь уснуть и не проснуться. И знаешь, о чём я думаю? — он тонко улыбнулся и посмотрел прямо в непроглядные чёрные глаза своего крёстного отца. — Я думаю: надеюсь, «Биотех Хьюстон» поможет Бьякуе оплатить мои похороны. Наверное, ему отправить счёт прямо тебе? Ксено вздрогнул, словно от пощёчины, но тут же вновь вернул себе привычное невпечатлённое лицо. — Не говори так, Сэнку. Уверен, ты драматизируешь. И кем бы ты ни считал меня… я беспокоюсь о тебе. Поверь. Когда я думаю о тебе… таком молодом, таком чертовски талантливом, но загнавшим себя в эту… в эту пустоту, совсем одного, без семьи… — У меня есть семья, — резко перебил его Сэнку. Ксено поморщился, но кивнул. — Да, Бьякуя, но он в другой стране, он не может… — Я не имею в виду Бьякую, — Сэнку расправил плечи, впервые за долгое время ощущая неожиданный прилив гордости. Тайджу и Юдзу были его семьёй. Они сделали для него в разы больше, чем Хьюстон. Ген был его семьёй — забавный, трогательный, невероятно поддерживающий, верящий в Сэнку даже больше, чем он сам. У него была семья — лучшая из возможных, ведь Сэнку выбрал её сам. Эта мысль придала ему сил. — Я не один во всём этом, понятно? У меня есть… Меня есть, кому любить. И мне есть, что терять. Так что даже не надейся, что я сдамся, сложа руки, и просто отдам тебе плоды своей борьбы, чтобы ты мог спокойно запускать своё смертоносное детище. Понятно? В глазах у Ксено мелькнуло какое-то сложное чувство, которое Сэнку не сумел — и не захотел — разобрать. Он резко взвалил на плечо свою сумку и прошёл мимо Ксено к выходу. Он очень старался ступать твёрдо и уверенно. Запнуться сейчас было бы очень не кстати. — Сэнку, подожди! Но он не обернулся. Он позволил тяжёлой двери аудитории захлопнуться с глухим стуком, оставив Ксено Хьюстона в одиночестве среди пустых рядов и призраков их общих былых побед. В коридоре университета было прохладно и гулко. Казалось, тут уже не было никого: в поздний час все бежали домой, ожидая скорое Рождество. Сэнку устало выдохнул, прислонился к холодной стене, закрыв глаза, и позволил себе ещё пару минут поскорбеть по всему, что успел потерять. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, он чувствовал себя опустошённым, разбитым, но в то же время… странно довольным собой. — Всё в порядке, — прошептал он сам себе и сделал глубокий вдох. — Всё в порядке. Он достал телефон. На экране светилось их с Геном селфи, и он улыбнулся, тыкнув на быстрый набор. Трубку взяли после первого гудка. — Сэнку-чан? Всё в порядке? — Всё хорошо, — Сэнку в режиме реального времени ощущал, как ему становится лучше с каждой секундой. — Просто хотел услышать твой голос. Скоро буду. ••• Дорога домой по вечерним пробкам, к сожалению, затянулась, и с каждой минутой наедине со своими мыслями удовлетворение от собственной принципиальности на встрече с Ксено медленно исчезало. Да, Сэнку послал его, но решил ли он проблему? Даже не близко. Он вёл машину на автопилоте, пока его воспалённый разум лихорадочно перебирал последствия. Где-то в глубине души он всё ещё надеялся на… сотрудничество, что ли? Но, кажется, только что сжёг последний мост с единственным человеком, у которого были все необходимые ресурсы для исследования «Медузы». Да, Ксено всегда был мудаком и крайне мутным типом, но Сэнку казалось, что у него с ним особые отношения. Ну, и, да, лаборатория «Биотех Хьюстон» была лучшей в стране… А что осталось у Сэнку? Гараж, списанные реактивы, самодельное оборудование и пара друзей, которые пусть и рисковали ради него всем, но всё-таки не были профессионалами… Чёрт возьми, он был так ослеплён мальчишеской обидой и праведным гневом, что не подумал о стратегии! Может, стоило быть мудрее? Может, ещё можно было договориться? Блядь, эти мысли мучали его всю дорогу домой, неприятно сжимая нутро цепкими липкими щупальцами, заставляя сердце биться в ритме тревоги. — Добрый вечер, дорогой, — бархатистый голос из гостиной прорвал это дурацкое состояние, когда Сэнку, с трудом управляясь с ключами дрожащими пальцами, вошёл в квартиру. Ген сидел на диване, поджав под себя ноги, и смотрел на него крайне обеспокоенно. — Ты выглядишь уставшим. Тяжелый день? — Хм? А. Да, ты знаешь, последние занятия перед сессией, все дела… — отмахнулся Сэнку, вешая пальто и почти теряя равновесие, когда ему пришлось нагнуться, чтобы снять обувь. Желудок скрутило и сжало, но он подавил тошноту. Потом в животе заурчало. Еда была буквально последним, чего бы ему хотелось. — Ты поужинал? — О себе я уже позаботился, не беспокойся, — Ген легкомысленно пожал плечами и посмотрел на Сэнку чуть более пристально. — Тебе нужно поесть. — Может, позже, — Сэнку поплёлся в гостиную и с тяжестью опустился на другой конец дивана. Он закрыл глаза, потерев переносицу. В висках стучало. Окей, если вариант поддержки от Ксено отметается окончательно, был ли другой способ получить доступ к нужному оборудованию, нужным реактивам, и, в идеале, к статистическим данным..? Взломать серверы «Биотех Хьюстон»? Ха-ха, очень смешно. Фантастика. Обратиться напрямую к военным? Самоубийственно. А что, если ему попробовать выйти на другую лабораторию? Может, даже в другой стране? Но как её найти, не попав при этом в поле зрения самого Ксено? И что, если после сегодняшней сцены он потеряет работу и в университете? Ксено, при всём своём мудачестве, раньше его прикрывал, теперь же этой защиты не будет… Он мог бы прожить на сбережения какое-то время, но как долго? Может быть, обратиться к отцу за помощью..? Нет, нет. Сама эта мысль была ножом в сердце. Бьякуя в своё время отдал ради него и его научного будущего буквально всё, и что, теперь Сэнку должен признаться ему, что единственный сын, в которого он так верил, разрушил и жизнь, и карьеру, из-за собственной самонадеянной глупости? Нет. Ни за что. Но что делать? И что будет с Геном- — …ку-чан? Сэнку-чан? Эй? Земля вызывает Сэнку! Голос Гена вырвал его сознание из водоворта мрачных мыслей. Сэнку вздрогнул и поднял голову. Ген сидел прямо напротив него, теперь на журнальном столике, наклонившись вперёд. Его красивое лицо было крайне серьёзным, он хмурил тонкие брови и явно очень переживал. — О, прости. Просто… задумался. Что ты сказал? — Сэнку с трудом сглотнул, пытаясь прогнать это странное тревожное состояние. — Я сказал, что это не похоже на тебя — пропускать ужин, — Ген склонил голову вбок. — Ты уже поел? — Нет. — Хотя бы обедал? У Сэнку хватило совести — и сил — выглядеть слегка смущённым этой пристальной заботой. — Нет. Я был… сегодня было столько дел, что я забыл, — Ген скептически выгнул бровь, задавая безмолвный вопрос, который Сэнку научился считывать с полувзгляда. — Плохой день на работе, — в конце концов, выдавил он. — Хочешь об этом поговорить? — Нет. Да? …Я не уверен, — Сэнку мученически вздохнул. Всё тело ныло от усталости и напряжения. — Что ж, — Ген поднялся и лёгким шагом направился на кухню, — начни с того, чтобы что-нибудь съесть. Или хотя бы выпить. Может, чай? И закинуть в себя для начала что-нибудь лёгкое. А если всё-таки захочешь поделиться, я выслушаю тебя и, конечно, обязательно злобно осужу всех, кто смел тебя расстроить, хорошо? — через пару минут он вернулся из кухни с чашкой горячего чая и тарелкой салата, с джентльменским видом всё поставив перед Сэнку на кофейный столик. Сэнку кивнул и сделал несколько глотков чая. Пара вилок салата отправилась следом. Еда казалась безвкусной, но сам факт жевания и глотания немного успокоил и желудок, и взвинченную нервную систему. К тому времени, как он отодвинул тарелку, Ген снова сидел напротив, обхватив колени руками. Вечерние тени сгущались в комнате, и только свет настольной лампы выхватывал его бледный профиль и сияющие ртутные глаза. — В общем… Ксено снова приходил, — начал Сэнку неловко. Ген навострился. — И что он хотел? Сначала казалось, что говорить будет сложно, но стоило только начать, как слова потекли рекой, и он рассказал Гену всё: и о требовании Ксено передать тому все записи, и о «финальной стадии» проекта, которая грозит чем-то чудовищным, и о собственной гневной вспышке, о том, как он ляпнул про оплату похорон, и о том, как Ксено в ответ сказал, что о нём «беспокоится». Он рассказал о своём страхе — не только за себя, но и за Хрома, которого едва не выдал. Он рассказал о леденящем осознании, что только что отрезал себе путь к последнему источнику реальной помощи, на который даже не знал, что надеялся, пока окончательно не потерял… Ген слушал его внимательно и, казалось, даже не дышал. Когда Сэнку закончил свой монолог, и в комнате повисла тишина, он ещё пару секунд смотрел в пустоту — и шумно выдохнул. — Он — просто тварь, — прошипел Ген с такой ненавистью, что Сэнку невольно вздрогнул. — Эгоистичная, расчётливая тварь, которая скорее даст тебе сгнить, чем запятнает свой безупречный имидж спасителя человечества. Несмотря на всю его обиду и даже ярость, в груди у Сэнку кольнуло что-то, что отдалённо напоминало старую привязанность в купе с потребностью защитить. — Ну… он действительно верит в проект. И действительно хочет лучшего, он самый блестящий учёный, кого я знаю. И он не видит масштаба того, что со мной происходит. Только то, что я ему рассказал… — Даже если бы он видел, Сэнку-чан, его это НЕ волновало! — Ген вскочил, размахивая руками. Его глаза в полумраке сияли жутковатым металлическим светом. — Потому что он знал об окаменении, знал о рисках, знал, что с тобой творится неладное! И что он сделал? Отстранил тебя! Просто спрятал мусор под ковёр, чтоб никто не видел! А теперь, когда его чёртово детище вот-вот вырвется на волю, он приходит к тебе и требует у тебя, у жертвы, выдать схему к твоему собственному гробу… Я так зол за тебя, Сэнку! Как твой руководитель, как твой крёстный отец, чёрт возьми, он должен был нести за тебя ответственность, а он только пользуется тобой! — Здесь я вынужден с тобой не согласиться, — возразил Сэнку, качая головой, и тоже поднялся, чувствуя скрип в коленях. — Мои ошибки принадлежат мне, Ген. Я сам полез в это дерьмо. Я сам сделал себе ту грёбаную инъекцию. Ксено давил со сроками, но решение сделать глупость было моим- — О, не смей, — шикнул Ген, подходя так близко, что Сэнку почувствовал странный исходящий от него холодок. — Не смей снова взваливать это всё на себя! Мы это уже обсуждали. Ты был загнан в угол, ты отчаянно искал выход, а он манипулировал твоей преданностью и амбициями! Это не твоя вина! — Это не только моя вина, — уступил Сэнку, ощущая, как усталость накатывает новой волной. — Но я — учёный. Я должен был видеть дальше. Должен был быть осторожнее- — Хватит его защищать! — Ген почти крикнул, он дёрнулся, будто хотел схватить Сэнку за плечи, но остановился в сантиметре от него, сжимая пальцы в кулак. — Он не будет защищать тебя! Если дело дойдёт до крайности, если военные или инвесторы начнут задавать неудобные вопросы о «побочных эффектах», он бросит тебя первым, Сэнку! Он уже это сделал! Ты для него — живое напоминание о провале, и он хочет стереть тебя, как опечатку в лабораторном журнале! — Я знаю! — Сэнку сорвался на крик и, испугавшись, отшатнулся. — Я знаю, что он так и поступит! Но… но что же мне тогда делать? Любая моя попытка действовать в обход него, любая утечка информации — и это конец. Для меня. Для Хрома. Для нас всех. Я просто… я не понимаю, что мне делать… — О, это просто смешно, смешно, как ты можешь быть таким блестящим учёным — и таким чертовски слепым, Сэнку-чан, — тихо выдохнул Ген. Он сделал ещё небольшой шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. Ген поднял руку, его холодные пальцы легли Сэнку на грудь, прямо над сердцем, что колотилось под диафрагмой бешено и с оттягом. — Забудь уже о «Биотех Хьюстон». Забудь о Ксено. Ничто из этого тебе пока не помогло. Ты беспокоишься о своём теле, о том, что оно превращается в камень? — его пальцы слегка надавили на кожу. — Тогда перестань смотреть на себя как на неудачный эксперимент, — голос Гена немного дрогнул. — Ты — человек, которому больно и страшно. Ты несешься вперёд и не видишь картины в целом, ты пытаешься найти какое-то очередное гениальное решение, и при этом отсекаешь всё остальное — отдых, помощь со стороны… — Я… но я принимаю помощь, я просто не хочу никого обременять… — начал Сэнку, но Ген покачал головой, и он снова захлопнул рот. — Конечно, ты не хочешь никого обременять, — Ген горько улыбнулся. — Это один из твоих недостатков, милый мой Сэнку-чан. — Один из моих недостатков? — повторил он. Ген был близко. Очень близко. Когда это успело случиться? Они начали этот разговор, сидя на противоположных концах дивана, но теперь Ген стоял вплотную к нему, положив руку ему на сердце. Сердце тут же затрепетало под этой прохладной ладонью. Сэнку вдруг пожалел, что на нём этот чёртов свитер, потому что так он ощущал его касание лишь через толстую шерсть. — И каковы же все остальные мои недостатки? — О, их много. Хочешь узнать подробности? — Просвети меня. Ген слабо улыбнулся. — Ты невыносимо упрямый. И ты склонен к… Как же это называется? К «туннельному мышлению», когда ты на чём-то сосредоточен, то не видишь всего остального, отсекаешь всё, даже очевидное. Ты высокомерный в своей компетентности. Ты ведёшь себя так, будто ты самый умный человек в комнате, будто только ты один можешь решить какую-то задачу, и это бесит. — Ах, да. Это именно то, что мне было нужно, чтобы почувствовать себя лучше, спасибо, — сухо выдохнул Сэнку. — Заткнись, я ещё не закончил. — Ну, конечно. — Ты амбициозен, — невозмутимо продолжил Ген. — Что само по себе не недостаток, но в сочетании с твоим упрямством и уверенностью в собственной исключительности ты не слушаешь никого и не видишь других путей. Пока не обожжёшься. А потом вся эта уверенность куда-то исчезает, и ты, конечно, оборачиваешь всё против себя! А как же ещё. Ты ведь такой исключительный. Ты думаешь, что только ты мог так сильно облажаться. Что только ты во всём виноват. Что ты заслуживаешь этого… — Ген скользнул ладонью вверх по его груди и остановился на плече у основания шеи, там, где был ворот свитера. Прикосновение казалось невесомым, но Сэнку почувствовал его каждой клеткой. — Что на самом деле просто невыносимо, Сэнку-чан, — голос Гена смягчился, стал тихим, проникновенным. — Потому что ты действительно гениален. Ты блестящий. Восхитительный. Яркий, пытливый… Твой разум меня завораживает. Ты можешь увидеть связь между диатомовой водорослью и грёбаным инопланетным нанокристаллом. Ты зажигаешь искры в глазах у всех, кто тебя окружает. Ты забавный. Ты милый. Ты заставляешь меня смеяться даже тогда, когда мне кажется, что я забыл, каково это — смеяться по-настоящему… Язык Сэнку прилип к нёбу. Он не мог вымолвить ни слова. Он мог только смотреть в эти сияющие, странные, прекрасные глаза, на эти невероятные губы, которые были так близко от его чёртового лица, так, так близко… — И ты добрый, — выдохнул Ген. Его дыхание пахло снегом и чем-то сладким, и оно коснулось кожи Сэнку. — Такой, такой безрассудно добрый. Добрее, чем я заслуживаю, — Сэнку открыл было рот, чтобы ему возразить, но Ген заставил его замолчать, прижав большой палец к его губам. Ген на мгновение опустил глаза, будто переводя дыхание, и Сэнку невольно залип взглядом на то, как его длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. — Ты настолько добрый, что я… я боюсь за тебя, — прошептал Ген, снова глядя прямо на него. В ртутных радужках плескалась такая сырая, оголтелая забота, что от этого стало больно. — Боюсь, что такие, как Ксено, и такие, как я… мы все пользуемся твоей добротой. Ты слишком быстро готов подставить себя под удар. Ты слишком готов жертвовать собой. Тебе нужен кто-то, кто будет заботиться о тебе, кто будет напоминать, что ты… Всё ещё человек. Сердце Сэнку сжалось от этих слов, остановилось в его груди, совершило кульбит — и забилось снова с такой силой, что, казалось, его стук отзывался эхом в одеревеневшей шее. Он видел невыразимую искренность в этих чарующих ртутных глубинах, видел страх, видел нежность… Он чуть приоткрыл губы, чтобы что-то сказать — но что, он и сам не знал. Быть может — протест. Может — признание. Ген вновь опустил взгляд и снова провёл большим пальцем по его нижней губе. Сэнку захотелось облизнуть его, но он не стал. Пальцы скользнули чуть выше, по скуле, к виску, смахнув в сторонку непослушную прядь волос… Его касание казалось ледяным, но там, где оно мелькало, кожа буквально пылала огнём. — Есть кто-нибудь на примете, кто станет обо мне заботиться? — наконец сумел выдохнуть Сэнку. Ген мягко улыбнулся — скорее глазами, нежели губами. Во внешних уголках волшебных глаз собрались очаровательные лучики морщинок. Он выглядел внезапно совсем юным и беззащитным. — Конечно же, Тайджу. Сэнку не выдержал и тихо рассмеялся, потираясь лицом о его ладонь. Ген подался ему навстречу, прижимаясь к его груди, улыбаясь всё так же маняще и ласково. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах. Сэнку мог различить каждую чернильную ресничку, каждый блик в глубинах его зрачков… — Он лучше подходит для этой работы, — прошептал Ген. — Закормит тебя печеньем и потопит в своих объятиях… — Чёрт возьми, Ген… — Мм? Сэнку закрыл глаза, совершенно не в силах себя контролировать. — Я так хочу тебя поцеловать, что, кажется, сейчас умру. Он чувствовал касание прохладного дыхания. — Ну, мы, конечно же, не можем это допустить… Через мгновение их губы встретились. Поцелуй был коротким, совсем недолгим и целомудренным. Тихое, вопросительное соприкосновение. Холодное и тёплое одновременно. Шершавое и мягкое. Сэнку замер, потрясённый самим фактом происходящего, этим мощным электрическим разрядом, что пронзил его от губ до самых кончиков пальцев ног. Это длилось одно мгновение. Одну пульсацию его сошедшего с ума сердца. Этого было недостаточно. Катастрофически мало. Сэнку, конечно, поцеловал его снова. Уже смелее. Прижимаясь губами к его губам, ощущая их податливость, их уникальную прохладу… Он осторожно зажал его нижнюю аппетитную и припухшую губу между своими и нежно присосался к ней, пробуя на вкус. Она была сладкой, солёной и неуловимо-металлической, и это было самым восхитительным, что Сэнку когда-либо чувствовал. Он услышал тихий, задыхающийся вздох, который вырвался у Гена из груди, и этот хрипловатый мурлыкающий звук сдетонировал что-то в его сознании, заставляя его впиться в эти сладкие губы, отзываясь низким гулом где-то глубоко в его собственной груди… — Блядь, — выдохнул Ген и прижался всем телом, подталкивая назад, заваливая Сэнку обратно на диван. Он забрался к нему на колени, оседлал его бёдра и снова поцеловал. — Бля-я-ядь, — повторил Ген, запуская руки ему под свитер, лихорадочно пытаясь вытащить из брюк его рубашку… Сэнку, наконец-то, позволил своим рукам сделать то, о чём те мечтали неделями, и обхватил Гена за талию, ощущая под тонкой тканью его пижамы удивительную хрупкость костей и упругость мышц. — Надеюсь, это были слова поддержки, — рассмеялся он, отрываясь на миллиметр, чтобы увидеть его лицо. Ген улыбался, его губы стали ярко-розовыми, глаза лихорадочно блестели… Ген не дал ему возможности собой полюбоваться. Он обеими руками схватил Сэнку за свитер и с силой притянул его к себе, вновь поглощая его рот своим. — Я не давал тебе, — поцелуй, — разрешения, — ещё один поцелуй, — останавливаться, — прорычал он между короткими, влажными, жадными касаниями губ, каждое из которых было подобно удару маленькой молнии. Сэнку снова рассмеялся, ощущая, как от нехватки кислорода и переизбытка чувств у него кружится голова. Он расслабился в его объятиях, позволил Гену диктовать свой ритм, и вновь погрузился в это эйфорическое сумасшествие. На пробу он провёл языком, прося приглашения, и ответ был мгновенным и оглушительным. Ген не просто позволил — он ворвался в его рот первым, его юркий невероятно умелый язык буквально заявлял на него права. Ген лизал его нёбо, скользил по зубам, танцевал с его собственным языком в медленном, чувственном танго… Сэнку застонал, низко и глубоко, его руки сами собою взметнулись вверх, запутавшись пальцами в мягких чёрно-белых волосах… Он нежно сжимал шелковистые пряди, поглаживая, потягивая, пока Ген методично, с голодом, с жадностью опустошал его рот, высасывая каждый вздох, каждый стон. Они целовались так, что время потеряло всякий смысл. Всё вообще потеряло смысл, всё, кроме этой точки их соприкосновения, кроме холодного огня на губах, кроме рук в его волосах, кроме упругого тела, прижатого к его собственному. Ген лизал его, кусал, ласкал языком, посасывал его губы, пока Сэнку не понял, что через секунду попросту задохнётся, Гену там что, совершенно не нужно дышать? В конце концов он оторвался, задыхаясь, его губы горели, онемевшие и влажные, в ушах стоял гул, но он чувствовал себя таким пьяным, таким счастливым, что если бы это было последним мгновением его жизни, Сэнку бы ни о чём не жалел. — Чёрт, — с отупелой улыбкой прохрипел он, пытаясь вдохнуть в себя воздух, которого, казалось, не было во всей комнате. Ген же схватил подол его свитера и потянул. — Блядь, сними это. Мне нужно это снять. Сейчас же. Сэнку, всё ещё ошалелый и хмельной от поцелуев, снова сдавленно рассмеялся. Его пальцы плохо слушались, но он сумел ухватиться за ткань и стянуть чёртов свитер через голову, бросив его куда-то за диван. — Кто-то нетерпелив, — поддразнил он и расстегнул первые две пуговицы рубашки. Но, кажется, Ген не намеревался ждать. Он впился пальцами в ворот рубашки, рванул её на себя и прорычал ему в ухо. — Я сказал сейчас же, — он потянул, раздался резкий звук рвущейся ткани — несколько пуговиц отлетели, звякнув о паркет и закатившись в тёмные углы… — Эй! — воскликнул Сэнку, больше по инерции, чем из-за реального протеста, но любое возмущение тут же забылось, когда Ген снова захватил его рот своим, властно и горячо. Сэнку прохрипел что-то среднее между стоном и смешком и, не утруждая шалый мозг мыслительным процессом, растворился в поцелуе. Гену стянул с его плеч остатки рубашки, отшвырнул их в темноту, и… о, чёрт. Он на мгновение остановился, отстранился — и посмотрел на него. Под его жадным, пристальным, буквально пожирающим взглядом уши Сэнку залило жаром, а по спине побежали мурашки. Он бы очень хотел знать, о чем думал Ген, пока скользил взглядом по его обнажённой груди… На Сэнку никто и никогда так не смотрел. Он был далёк от идеала — слишком худой, не слишком спортивный, особенно сейчас, после недель затяжного стресса и токсического отравления, его рёбра слегка проступали под кожей, но хуже всего выглядели сероватые мраморные разводы, что начинались у основания шеи — и ползли вниз, к ключицам и грудной клетке, теряясь под сосками. Они были ещё не твёрдыми, но уже явными, некрасивыми, грозящими вот-вот превратить его в каменное изваяние. Он смотрел на Гена, затаив дыхание, и ждал… отвращения, испуга, чего угодно. Но тот выглядел зачарованным. — Тебе… тебе нравится то, что ты видишь? — выдохнул Сэнку с надеждой, что его голос звучал увереннее, чем он сам себя чувствовал. Он вздрогнул, когда Ген с благоговением коснулся его груди, ласково проводя пальцами вверх, по ключице, по шее, и наклонился вперёд. — Да, — прошептал он, коснувшись губами уха. — Да. — Блядь, Ген… Тот тихонько рассмеялся и дал волю своим рукам. Казалось, его ладони были повсюду, лаская его грудь, бока, живот, плечи — всё, до чего Ген мог дотянуться. — Ты прекрасен, мой милый, — шептал он, лаская его, изучая, запоминая. — И это… — он провёл языком по тёмной мраморной прожилке, что тянулась от ключицы к центру груди. — Это тоже часть тебя. И не делает тебя менее желанным для меня. Сэнку не выдержал и застонал, запутав пальцы в его волосах, притягивая ближе его лицо, и Ген вновь нашёл губами кожу. Он что-то неслышно мурлыкал, напевая, прижимаясь к его горлу, оставляя на его шее целую серию мелких сладострастных синяков — нежных, но настойчивых, таких, будто Ген хотел пометить его, заменить следы боли следами жизни, страсти, принадлежности. Каждое касание его губ, каждая царапинка острых клыков — всё это было одновременно и сводящим с ума проклятием, и самым сладким обетованием, и Сэнку оставалось только откинуть голову назад и позволить ему собой упиваться. Он наслаждался этим. Он держался за Гена, как за единственно важное в этом безумном мире, ощущая, как искры огня сыпятся куда-то вниз по позвоночнику, собираясь где-то внизу живота и становясь всё горячее, всё плотнее, превращаясь в раскалённый шар, что бешено пульсировал в такт оголтелому ритму сердца. В брюках стало невыносимо тесно, и он немного заёрзал, непроизвольно толкнув Гена, что восседал у него на коленях. — Мм? — тот оторвался от его кожи, оставив после себя холодное и влажное пятно. Ген откинулся назад, скользнул взглядом вниз и ухмыльнулся с тёмным торжествующим удовольствием. — Ах… весело проводим время, профессор? — Очень, — Сэнку кивнул, задыхаясь, и провёл большим пальцем по острым скулам, пытаясь вглядеться в его глаза. Ген давал ему все признаки согласия, отдавался каждому прикосновению, но старый и знакомый изводящий круг сомнений всё равно вертелся в башке у Сэнку. Он боялся ему навредить. Боялся перейти черту. Боялся, что это всё — лишь очередной порыв благодарности или, что хуже, жалости. — …Это… это проблема? — О, Сэнку-чан, — Ген обхватил его за плечи, впиваясь пальцами в мышцы, и жарко прижался бёдрами к его явной эрекции сквозь слои ткани. Волна чистого, ослепляющего удовольствия пронзила Сэнку позвоночник, заставив вздрогнуть и бессильно ухватиться за что угодно — его руки забились по подушкам дивана в поисках нужного и окончательно вцепились в бёдра Гена, ощущая под тканью пижамных штанов упругие мышцы. Ген усмехнулся, низко и бархатисто, и прильнул губами к его уху. Прохладное дыхание казалось ледяным на раскалённой коже. — Я хочу тебя, и собираюсь заставить тебя забыть всё. Всё, кроме моего имени на твоих губах. Сэнку крупно сладко вздрогнул, и Ген, почувствовав это, расплылся в улыбке прямо на его шее. — О, — рвано выдохнул Сэнку. — Пожалуйста… С того момента Ген явно перестал сдерживаться. Он плавно задвигал бёдрами, словно танцор, прижимаясь к нему всем телом приливной волной, целовал его шею, ласкал руками, с нажимом потираясь пахом о его эрекцию в абсолютно идеальном, сводящем с ума ритме. Сэнку зажмурил глаза, совершенно пьяный, цепляясь за него, упиваясь им, с каждым движением Гена уплывая всё дальше и дальше… Он откинул голову на спинку дивана и хрипло, сдавленно застонал. Дышать было сложно и рвано. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться нахрен из грудной клетки. Чёрт, неужели он кончит вот так? Полуголый, на диване, напрочь потеряв голову всего от пары трений бёдрами о бёдра, словно какой-то там неопытный мальчишка? Ох, блядь, блядь, кажется, да… Низ живота свело сладким спазмом, напряжение побежало по позвоночнику, сконцентрировалось в паху, нарастая, набирая силу, становясь всё острее, поднимаясь к опасной черте… — С-стой! Стой! — Сэнку задыхался, он дышал так, будто вынырнул из ледяной воды. Слава всем нуклеотидам, эти дьявольские бёдра милосердно замерли. Сэнку прижался лбом к хрупкой ключице, делая долгий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть себе хотя бы жалкую крупицу самоконтроля. Он поднял глаза и встретился взглядом с Геном. Чёрт, тот смотрел на него сверху вниз с выражением крайней тревоги, и этого никак нельзя было допустить. — Я… я в порядке, — прошептал он, всё ещё пытаясь отдышаться. Сердце медленно сбавляло свой бешеный ритм. — Всё в порядке. Просто ты… блядь, ты слишком хорош. А я не собираюсь терпеть унижение и кончать, даже не увидев, как ты выглядишь без этой чёртовой футболки. Ген мгновенно расслабился, расплываясь в лукавой ухмылке. — Тогда не лежи тут, как опрокинутый жук, любовь моя, — мурлыкнул он. — Повеселись немного. Возьми то, что хочешь. Сэнку медленно выдохнул. — Отличный совет. Он провёл ладонью по упругому бедру и скользнул рукой под его футболку. Пальцы встретили неожиданно гладкую, очень холодную кожу живота, настолько идеальную, что это казалось почти нереальным. Ген довольно загудел и поднял обе руки над головой в немом приглашении, подтягивая вверх свой тонкий джемпер, обнажая дразнящую полоску бледной фарфоровой кожи над поясом. Сэнку последовал его примеру. Он не торопился. Его пальцы, ещё немного неуверенные, скользили вверх по его животу, ощущая напряжение пресса, нащупывая рёбра, что так же, как и у него самого, слишком уж очевидно проступали под кожей… Он коснулся сосков — маленьких, розовых, уже твёрдых от возбуждения и от холода, — и Ген вздрогнул с тихим тонким звуком. Так мило. Сэнку поднял футболку выше, обнажая острые изящные ключицы, тонкие и нежные, как крылья птицы, и, наконец, стянул ненужную тряпицу через голову, запутав на секунду в чёрно-белом ворохе волос. Ткань мягко шлёпнулась на пол. Ген встряхнул головой, разбрасывая отросшие белые волосы по плечам, и ухмыльнулся ему — теперь уже полностью обнажённый по пояс. В тусклом свете луны его кожа буквально сияла флюоресцентной бледностью. Он был худым, но не истощённым — изящным, в его теле читалась какая-то особенная хищная грация, и он был прекрасен. Сюрреалистично, пугающе, неотразимо красив. — Вау… — сумел выдохнуть Сэнку, глядя на него во все глаза, неотрывно, как зачарованный. — И? — Ген развёл руками, как бы демонстрируя себя. — Не заставляй меня ждать слишком долго, я могу заскучать. Но, несмотря на лукавые дразнящие слова, он оставался неподвижным. Никаких больше провокационных движений бёдрами, никаких жадных рук и страстных поцелуев. Он явно отдавал инициативу. Позволял Сэнку вести. В этом было так много доверия, что Сэнку не особо понимал, как справиться с чувствами. И потому он просто обхватил его за бёдра и благоговейно наклонился, прижимая губы к его животу, чуть выше пупка. Ген застонал, его длинные пальцы запутались у Сэнку в волосах, слегка потянув за пряди, но не пытаясь сдвинуть или направить — просто ощущая. Сэнку одобрительно мурлыкнул, прижавшись щекой к его коже, и начал медленный путь наверх, исследуя и пробуя на его вкус. От Гена пахло лавандовым мылом, а на вкус он был чистым — слишком чистым, без следов солёного пота после их предыдущих игрищ, с едва уловимым металлическим привкусом, как родниковая вода, прошедшая сквозь горные породы. Это было прекрасно. Сэнку хотел изучить его, хотел запомнить о нём всё. Каждый мускул, каждый изгиб, его температуру, его запах, его вкус… Губы нашли сосок. Сэнку провёл по нему самым кончиком языка, почувствовал, как тот мгновенно крепнет ещё сильнее, и осторожно зажал его между зубами, не кусая, но слегка посасывая, желая вызвать новый стон. Ген вздрогнул под ним всем телом и резко выдохнул. — О… О, Сэнку-чан… — вырвалось из него, и то, как его имя прозвучало этим исполненным удовольствия тоном, вызвало в Сэнку новую мощную волну необузданного желания. Он улыбнулся, прижавшись губами к прохладной коже, и медленно поднялся выше, ещё выше, целуя ключицы и плечи… Он скользнул языком вдоль длинной изящной шеи, по линии сонной артерии, надавливая, прикусывая, и почувствовал что-то… фактурное? Сэнку чуток отстранился. Точно, он уже замечал эти странные шрамы — два маленьких белёсых углубления в паре сантиметров друг от друга. — Забавно, — тихонько усмехнулся он, вновь проводя по ним языком. — Кажется, будто тебя укусил вампир… — вообще, он так пытался пошутить, но понял, что вышло не очень удачно, потому что Ген замер в его объятиях. Замер совершенно, абсолютно, будто превратился в каменную статую. Это явно был плохой знак. Чёрт. — Ген? — Сэнку мгновенно сменил тон и ещё немного отодвинулся, чтобы видеть его лицо. — Всё в порядке? Ген медленно выдохнул. Его взгляд со всей очевидностью витал и плавал где-то очень далеко, но он заставил себя кивнуть, возвращаясь в комнату. — Всё в порядке, — выдавил он. Его голос звучал слишком плоско. — Не похоже, что всё в порядке, — осторожно возразил Сэнку, не отпуская его. — Что случилось? Я сделал что-то не так? Тот закрыл глаза и прижался лбом к его лбу. — Ладно, ты прав, не всё в порядке, но дело не в тебе, клянусь, и… пожалуйста, не спрашивай меня сейчас об этом. Я не хочу ничего объяснять, не сейчас. Не тогда, когда ты здесь, и я держу тебя в своих руках спустя столько времени. — Хорошо… — Сэнку сделал медленный глубокий вдох, пытаясь обуздать дрожь в груди. — Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? — тихо спросил он, положив ладонь на сердце Гена. — Мы можем просто сделать вид, что ничего не было, и вернуться к поцелуям?.. — Как скажешь, — он улыбнулся и легонько чмокнул его в скулу. — А чего ещё ты хочешь? — мягко уточнил он. — Помимо поцелуев, я имею в виду. Ген посмотрел на него каким-то странным пристальным взглядом и, помолчав пару секунд, вздохнул. — Знаешь, кажется, меня об этом никогда не спрашивали. — Что ж, я спрашиваю сейчас, — всё так же мягко повторил Сэнку, проводя большим пальцем по его ключице. — Что ты хочешь, Ген? — Тебя, — просто и прямо ответил тот. В его ртутных глазах снова вспыхнула жажда, но вместе с ней там плескалось что-то ещё — нежность, искренность, уязвимость… О, этот парень сводил Сэнку с ума. Это было немыслимо, сколько чувств он в нём вызывал. — Я хочу тебя, Сэнку-чан. Хочу, чтобы ты был только моим… Здесь. Сейчас. Со мной. Он снова прижался бёдрами к Сэнку, как бы подчеркивая намерение движением, и Сэнку низко застонал, выгнув спину дугой. Возбуждение за время их заминки немого притупилось и ослабло, но тут же вспыхнуло с новой силой, когда Ген с искусной грацией скользнул по его телу. Он хитро ухмыльнулся, наблюдая, как Сэнку прерывисто дышит, теряя последние крупицы самообладания, он припал губами к его шее- — Погоди! Ген едва ли не захныкал. — Ну что опять? — Я просто… я не хочу портить диван, — смущённо буркнул Сэнку, сжимая его руку и переплетая пальцы. — Ген Асагири, не хотели бы вы проследовать со мной в спальню? — Боги, как формально, профессор, — Ген закатил глаза, но улыбка, которая тронула его губы, была самой настоящей, самой светлой из всех, что видел Сэнку. Он легко поднялся на ноги и потянул его за собой. — Я выбью из тебя всю эту чопорность. — О, я на это надеюсь! Дорога в спальню была бы быстрее, если бы у них хватило духу оторваться друг от друга хоть на секунду, но, к сожалению или к счастью, это было выше их сих. Они целовались, стягивая друг с друга остатки одежды, тихонько смеялись, шептали какие-то глупости… Это было весело. Легко. Всё рядом с Геном ощущалось именно так: легко и свободно. Сэнку даже не знал, что плотская близость бывает такой. Без смущения, без неловкости, без желания казаться лучше, чем ты есть… Он не верил в судьбу, но как ещё объяснить, что они встретили друг друга в самый тёмный момент его жизни? В дверном проёме спальни Сэнку обхватил его за талию и притянул к себе, целуя Гена уже не неистово, но с глубокой, безмолвной нежностью. Он был так благодарен ему. Он был восхищён им. Он благоговел перед ним. Ген ответил на поцелуй с хмельным энтузиазмом, обвив руками его шею, не переставая улыбаться, и с игривой мягкостью чуть подтолкнул его назад, ещё и ещё, пока Сэнку не потерял равновесие и не рухнул на кровать, подпрыгнув на матрасе. Он приподнялся на локтях, и… О, чёрт. Ген стоял перед ним во всей своей гибкой и хищной красе, озарённый серебристым светом луны, пробивавшимся сквозь окно, и просто… Как этот парень вообще мог существовать? Он будто сошёл со страниц фантастического романа, как сказочный эльф, как благородный лесной дух, как великолепное божество давно забытого пантеона… Сэнку замер, затаив дыхание. — Ты невероятен, — выдохнул он с безоговорочным восхищением, потому что это была правда. В этом чарующем свете, полностью обнажённый, со своей сложной историей, укутанной вуалью загадок и тайн, со своим почти мистическим сиянием, Ген казался самым поразительным, самым неземным созданием, которое Сэнку когда-либо видел. — Я знаю, — мурлыкнул тот с притворным высокомерием, заправив за ухо длинную прядь волос, но розоватый румянец, что вновь проступил на бледных щеках, выдавал его с головой. Он какое-то время разглядывал Сэнку, который развалился на простынях, всем видом демонстрируя, что любуется, а потом медленно и с непередаваемой кошачьей грацией подкрался к постели с жадным блеском в ртутных глазах. — Хотя, полагаю, на сегодня бесед достаточно?.. Сэнку с полной готовностью понял намёк и откинулся на подушки. Сердце колотилось где-то в горле. Ген довольно улыбнулся и последовал за ним, крадучись, словно охотничий кот. Он ловко забрался на Сэнку сверху. Прохладная бледная кожа вызывающе контрастировала с пылающим жаром его собственного тела. Сэнку потянулся к нему, обвил руками его плечи, притягивая ближе, и резко ахнул, когда Ген безо всяких предупреждений обхватил его член умелой ладонью и начал твёрдые, размеренные движения. Сэнку застонал, бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу прикосновению… Чёрт, это было невероятно. Могла ли обычная дрочка ощущаться настолько приятной? Или просто Ген в этих делах был так же искусен, как и во всём остальном… Его движения были длинными, плавными, он идеально вращал запястьем, сжимал его крепче именно там, где нужно, и сам казался заворожённым, поглощённым процессом. У Сэнку не было шанса не срываться в позорные стоны, он покрылся испариной и вцепился в его плечи, разваливаясь на части, пока Ген методично сводил его с ума. — Я… я хочу… — слова с трудом пробивались сквозь густой туман наслаждения, его разум попросту отказывался формулировать связные мысли, способность к устной речи пожелала хозяину отличного вечера, однако Сэнку всё равно пытался. — Ген, я хочу… — Скажи мне, — прошептал он, выговаривая слоги в такт своим движениям. Но нет, сказать что-то вслух было решительно невозможно. Все слова потеряли смысл и были Сэнку не под силу. Потому вместо них он провёл руками вниз по изящной спине, ниже и ниже, пока не достиг тугих ягодиц. Ген вздрогнул и застонал, его неустанные движения кулаком на мгновение прекратились. Сэнку сжал его плоть в ладонях и потянул на себя, прижимая бёдра Гена к своему животу, так, что их возбуждение встретилось в тёплом, влажном блаженном слиянии. — Это, — прохрипел Сэнку, и что-то в его груди завибрировало от напряжения, от этого первобытного, всепоглощающего желания быть как можно ближе. — Хочу вот это… Ген ахнул, его глаза, что чарующе мерцали в полумраке, на миг потеряли фокус, и он прижался бёдрами к Сэнку с новой силой. Ген сменил хватку, обхватив оба их члена вместе, и двинул своими длинными ловкими пальцами, создавая жаркое, влажное, невыносимо сладкое трение. Сэнку рвано выдохнул, выдох где-то на полпути превратился в прерывистый стон, всё тело пронзило блаженной дрожью, он жадно впился пальцами в этот благословенный зад, прижимая бёдра Гена ещё плотнее, буквально вдавливая его в себя. Ген грязно ругнулся сквозь зубы, вздрогнул, потеряв на мгновение ритм, его руки подкосились, и члены выскользнули из хватки. Он страдальчески хныкнул, явно расстроенный очередной заминкой, и неуклюже снова попытался их соединить, но Сэнку не дал ему шанса. К чёрту всё. Ведомый чистой, животной потребностью, он уже не думал ни о какой технике, ему было просто критически необходимо чувствовать его, ощущать его тело всей плоскостью своего тела, он притянул Гена ближе и начал просто двигаться, грубо, яростно, бешено тереться о гладкую кожу, об узкие мышцы, о него самого — к чёрту всё остальное. Ему нужно было чувствовать его, а не процесс. Кожа уже покрылась горячей испариной, предэякулят размазался меж животами, превратив пространство между ними в скользкую чувствительную поверхность, и теперь каждый толчок сопровождался влажным, гулким шлепком, звуком таким же неприкрытым и диким, как они сами. Ген продолжал шептать ругательства и бормотать проклятия, жадно хватая воздух, пока не приспособился к этому новому полному хаоса ритму. Он вцепился в грудь Сэнку, сжимая мышцы, впиваясь ногтями в кожу, Сэнку стонал от сладостной боли и от восторга, подаваясь ему навстречу всем телом, Ген же в ответ облизывал его губы, прижимаясь всё ближе, потираясь о него с новой силой… Захлебнувшись волной накрывшего удовольствия, Сэнку толкался навстречу снова и снова, до боли кусая благословенные губы и закатывая глаза. Так хорошо. Так хорошо, как просто не может быть, ему было почти больно от того, насколько же хорошо, и этот хаос из блаженства и вожделения выбивал все остатки здравого рассудка из его бедовой головы. Кажется, Ген так же сходил с ума, дикий и яростный. Он скользнул рукой в волосы Сэнку и силой потянул назад, откинув его голову и обнажая шею. С каким-то нечеловеческим стоном он припал губами к его горлу, облизывая, посасывая, царапая зубами кожу так, будто это было единственным, что имело значение в ту секунду. Сэнку издал что-то среднее между вздохом и рыком, и Ген ответил ему низким, диким урчанием, ускоряя движения, делая их жёстче, глубже, отчаяннее… Во всём этом не было ни изящества, ни капли утончённости, никакой техники. То, что началось как медленное робкое исследование, теперь превратилось в дикий животный танец. Ген снова нашёл его губы, и они безумно целовались всю следующую бесконечность и ещё, наверное, немного, тела горели и искрились, с губ то и дело срывались стоны… Не было ни сил, ни времени на раздумья, на вопросы, на то, чтобы выяснить, кто кого ведёт, — была только погоня за трением, за теплом, за доказательством того, что они ещё живы, что они ещё могут чувствовать. Ни одной мысли не мелькало в головах, кроме потребности ощутить друг друга как можно полнее, как можно реальнее — гладкая кожа о кожу, тело о тело, дыхание, смешанное с дыханием. Ген снова потянул его за волосы, обнажая горло ещё сильнее. Он ещё раз присосался к тонкой коже над ключицей, почти укусил его, но оторвался со звуком, похожим на рык раненого зверя, и набросился на его губы, целуя Сэнку с первобытным голодом. Сэнку выстонал растянутое «блядь» прямо в его рот, казалось, жар прожигал каждый нерв, стремительно скручиваясь где-то в глубине живота, нарастая, сжимая всё внутри в тугой, невыносимо приятный узел. Он дышал резко, с хрипом, и цеплялся за Гена, за его плечи, за его спину, так, словно боялся, что если он его отпустит, то кто-то незримый сможет его украсть, будто Ген мог раствориться в воздухе и просто исчезнуть. Ген оторвался от его рта, и Сэнку, ослеплённый, бросился вверх и вперёд, снова ища его губы, его вкус, его холод… — Нет… нет, не сейчас… — задыхался Ген, прижимаясь бёдрами к Сэнку, замедляясь, но не останавливая движения. — Я хочу это видеть. Хочу видеть твоё лицо. Хочу запомнить тебя именно таким… Сэнку открыл глаза, которые сам не помнил, когда успел закрыть, и сквозь туман вожделения снова увидел его. Ген нависал над ним, озарённый серебристым лунным светом из окна, его удивительные чёрно-белые волосы были растрёпаны и прилипали ко лбу, а глаза горели таким интенсивным нечеловеческим светом, что захватывало дух. Он был прекрасен. — Покажи мне, Сэнку-чан, — прошептал Ген, снова обхватив его ладонью, лаская сильно, быстро, с идеальным пониманием того, что могло бы свести Сэнку с ума. — Покажи мне, как тебе хорошо… И Сэнку не мог больше сдерживаться. С каждой секундой всё нарастающий жар, напряжение, весь этот вихрь чувств — всё лопнуло внутри него с такой силой, что Сэнку выгнул спину в немом крике. Мир на мгновение превратился в ослепительно белый свет, звёзды заплясали перед глазами, и он излился на живот и грудь, извиваясь под Геном, ощущая, как спазмы удовольствия волнами пробегали по всему телу, на блаженные минуты смывая все страхи, всю боль, всё, кроме блаженного чувства освобождения. Ген застонал вслед за ним, его движения стали резкими и отрывистыми. — Да… Да, чёрт возьми, — он жадно смотрел на Сэнку, на его туманные глаза, на разомкнутые губы, он гладил его лицо, одной рукой продолжая ласкать уже себя. — Вот так, любовь моя. Именно таким я и хотел тебя увидеть… Ещё через пару секунд и несколько судорожных движений Ген кончил с высоким, сдавленным вздохом и замер, всё ещё сидя на нём. Ртутные глаза казались остекленевшими, полными блаженного опустошения, тело слегка покачивалось из стороны в сторону… Наконец-то придя в себя и осознав реальность, Сэнку осторожно притянул его к себе, обнимая почти всем телом. Они рухнули на бок, сплетённые в клубок из нежности и конечностей, и лежали вот так, в тишине, пока сердца не успокоились, а дыхание не стало ровным и глубоким. — Признаю, — в конце концов тихонько прохрипел Ген куда-то прямо в грудь Сэнку, — обычно я… несколько более… искусен в вопросах любви. Ну, или, по крайней мере, чуть менее похож на дикое животное в брачный период. Сэнку бессильно фыркнул, улыбаясь, и поцеловал его в макушку. — Да мы с тобой оба, э-э… дали волю инстинктам, что ли? — он довольно вздохнул, проводя пальцами по шелковистым прядям. — Я даже не успел как следует использовать язык… А у меня, знаешь ли, довольно неплохо получается, вроде как… — Мм, значит, в следующий раз нам есть, чего ждать, — мурлыкнул Ген, прижимаясь ближе, его холодная кожа постепенно согревалась от жара Сэнку. — Следующий раз… — Сэнку задумался, и его сердце сладко сжалось от чего-то тёплого и огромного. Фантазия, что Ген будет здесь, в его доме, в его постели, в его жизни, что они будут встречаться вечерами, целоваться просто так, читать друг другу до ночи, засыпать вместе… о, эти мысли делали с ним что-то невообразимое. — Мне очень нравится эта идея. — Мне тоже, — тихо ответил Ген. Он немного пошевелился, и остывшая липкая сперма хлюпнула между их животами. Ген скривился с забавным протестующим звуком, исполненным отвращения, и попытался отодвинуться, разглядывая беспорядок на их коже. Сэнку не сдержал смешка. — Секунду, — фыркнул он и, высвободившись из объятий, наклонился к тумбочке. Он быстро открыл ящик, достал упаковку влажных салфеток, вскрыл её и протянул одну Гену. — Вот, держи. Ген, явно слегка удивлённый вдруг найденным решением, принялся вытираться, и Сэнку методично сделал то же самое. Конечно, потом им придётся выбраться из постели и всё-таки залезть в душ, но пока этого будет достаточно, чтобы с наслаждением понежиться друг с другом ещё немного. Ген швырнул в сторонку использованную салфетку и усмехнулся. — Какой цивилизованный подход к делу. — Просто практично, — Сэнку пожал плечами, снова улёгся и махнул рукой в приглашающем жесте. — Кто знает, когда пригодится протереть руки? — Действительно, — хихикнул Ген и без колебаний вновь устроился в его объятиях. Его вес приятно давил на грудь Сэнку, напоминая о реальности происходящего. — Кто бы знал, чем закончится этот вечер, да? — Да… Хотя, — добавил Сэнку, — я был бы признателен, если бы в следующий раз мы немного сбавили темп. Признаться, прошло довольно много времени с тех пор, как у меня кто-то был. Да и текущее состояние моего тела накладывает некоторые ограничения на… так сказать, масштаб энтузиазма. — Мм, — мурлыкнул Ген, прижимаясь щекой к его сердцу. — Я могу быть терпеливым. Если захочешь. Но меня немного бесит, что этот мир, похоже, слишком монополизировал твоё внимание, не оставляя места старым добрым плотским удовольствиям… Сэнку рассмеялся, запуская пальцы в его волосы. — Ну, когда-то ты сам отказался от моего внимания к плотским удовольствиям, так что… — Ха! — Ген чуть приподнялся на локте, чтобы дразняще посмотреть на Сэнку. — Ты серьёзно до сих пор об этом думаешь? Обижаешься, что я решил, что ты достоин большего, чем секс на одну ночь? Сэнку отстранённо подумал, что Ген тогда сбежал от него не поэтому, но предпочёл не озвучивать мысли вслух. Вместо этого он сосредоточился на более важном вопросе. — А я… достоин большего? — Конечно, — так мягко улыбнулся Ген, что глупое сердце Сэнку перевернулось в груди. — Поэтому мы и здесь. Кстати, — он сделал паузу, и в его голосе мелькнула знакомая хитрая нотка. — Как тебе… ну, это? Обещаю не облизывать все твои ложки, пока ты спишь, если ответишь неправильно! Сэнку усмехнулся и провёл пальцами по его коже в небрежной ленивой ласке. — Я даже не знаю, как всё это описать. Это было… невероятно. Не сравнимо ни с чем. Ген довольно прищурился, укладываясь обратно ему на грудь. — Хорошо… Что тебе понравилось больше всего? — То, как ты целуешься. И что ты остановился, когда я попросил, и не один раз… Я не знаю, это было круто? Будто тебе не всё равно, что я чувствую. — Конечно, мне не всё равно, — серьёзным тоном выдохнул Ген, кажется, даже слегка возмущённый. — Обещаю не делать с тобой ничего, не получив на то восторженного согласия, — буркнул он и, подумав, добавил: — И, возможно, даже порой буду спрашивать, что тебе нравится. — Какая честь, — фыркнул Сэнку и чуть склонил голову, заглядывая Гену в глаза. Тот улыбнулся тепло-тепло, и сердце Сэнку, такое уставшее и такое, такое полное чувств, забилось сильнее. После всех этих длинных недель… они наконец оказались здесь. — Ты мне небезразличен, — тихо признался Сэнку, не в силах больше сдерживать себя. Пусть эти слова казались уж слишком простыми для той бури чувств, что бушевала внутри, но других у него пока не было. — Ты очень важен для меня, и стал важен уже давно. Я не могу точно сказать, когда моё желание быть для тебя хотя бы просто другом переросло во что-то большее… но сейчас я больше всего на свете хочу сделать тебя счастливым. Ты очень мне нравишься, Ген. Я ничего не говорил об этом, потому что ты и так уже столько всего пережил, и, учитывая обстоятельства, я не хотел, чтобы ты чувствовал, будто я тебя принуждаю, или что я выгоню тебя, если ты вдруг меня отвергнешь… Происходило так много всего, что я… Ну, я решил, что нужно дать тебе пространство, чтобы не создавать дополнительных сложностей между нами, — он замолчал, собирая мысли, ощущая, как под его пальцами Ген слегка напрягся от внимания. Тот не отвечал несколько долгих секунд. Он лежал неподвижно, но его дыхание было ровным, а пальцы медленно чертили невидимые узоры у Сэнку на груди. — Ты даже не представляешь, как сильно я это ценю, — наконец выдохнул он и снова замолчал, на мгновение уставившись в пустоту. — Мне действительно, пожалуй, нужно было время. Просто чтобы вспомнить, что значит доверять. Что значит хотеть, а не… нуждаться… Но, должен признаться, всё это… для меня немного ново. Я уже много лет ни с кем… не выстраивал связи. Понимаешь? — Сэнку кивнул и погладил его по волосам. Ген тихонько хмыкнул. — Ты тоже очень дорог мне, Сэнку-чан, но, возможно, я ещё не до конца разобрался, что именно чувствую. Возможно… возможно, мне нужно ещё немного времени, чтобы это понять. Но я точно знаю, чего хочу. Я хочу того, что между нами. Хочу тебя. Ты… ты восхищаешь меня, ты такой тёплый, такой чудесный и такой… мой? — Я твой, — без колебаний подтвердил Сэнку. Он наклонился и поцеловал его в висок. Ген ответил ему широкой улыбкой. Они снова поцеловались — медленно, лениво, просто наслаждаясь близостью, вкусом, теплом. Потом Сэнку потянулся к скомканному одеялу и накрыл их обоих, создав тёплый, уютный кокон. Прошло ещё несколько долгих блаженных минут, и Сэнку уже почти пересёк границу сознания, как Ген вновь нарушил тишину. — Ты знаешь, мне… мне нужно тебе кое-что рассказать. Что-то очень важное. Но не сейчас, — он зевнул, прикрыв губы рукой. — Завтра будет спектакль в больнице, ты помнишь? — Сэнку кивнул. Ген продолжил. — Я хочу, чтобы после него мы с тобой поговорили. Возможно, разговор будет нелёгким, но… мне нужно это сделать. — Хорошо, — вновь кивнул Сэнку, не открывая глаз. — Значит, завтра поговорим. — Хорошо… Завтра поговорим.