Mercury Mirage

— Сэнку! Сэнку-чан! Ты спишь? Проснись! Сэнку издал какой-то нечленораздельный стон и попытался зарыться лицом в подушку, но кто-то всё равно отчаянно тянул его из плотного пухового кокона. — Сэнку-чан! Ну же! Это важно! Чёрт, кажется, это был Ген… Ну, конечно, кто же ещё? Его голос звучал взволнованным и тревожным, а значит, и впрямь случилось что-то важное… Сэнку заставил себя проснуться и с невероятным усилием — как волевым, так и физическим, — разлепил веки, пробиваясь сквозь пелену сна. В кромешной темноте комнаты он смутно различал склонившийся над ним силуэт, освещённый отблесками фонарей за окном — и сиянием экрана его нового смартфона. — К-который час? — голос Сэнку скрипел, словно ржавая дверь, и потому он прочистил горло. — Четыре утра, вставай, это важно! — Ген казался напряжённым, натянутым, как струна, и, явно не в силах вымолвить больше ни слова, чтобы объясниться, просто сунул телефон ему в лицо. Сэнку потёр глаза и забрал у него мобильник. В конце концов, Ген жил с ним всего пару дней, и они оба ещё привыкали к новому положению… Ген ни разу не заходил в его комнату и уж точно не стал бы будить посреди ночи просто так, верно? Яркий экран ослепил затуманенный взгляд, Сэнку зажмурился, заморгал, и только через несколько секунд сумел разобрать, что же Ген пытался ему показать. На экране висело текстовое уведомление от якобы какого-то банка и гласило: «СРОЧНО! Ваш аккаунт требует верификации. Подтвердите личность в течение 24 часов, иначе мы заблокируем вас НАВСЕГДА!» Сэнку уставился на сообщение. Его подвисающее сознание, всё ещё наполовину витавшее где-то в зыбучих сонных мирах, с трудом переваривало информацию. Мозг отказывался включаться — ну, или просто не врубался, что именно в этом наборе букв так сильно встревожило Гена. Сэнку моргнул и медленно перевёл взгляд с экрана на своего внезапного ночного гостя, который был явно крайне взволнован и смотрел на него с выражением неподдельного ужаса, на уровне неисправной катастрофы, не иначе, будто только что прочёл свой смертный приговор или типа того. Какого чёрта? — Эм… — блядь, четыре утра понедельника совершенно точно не было тем временем, когда Сэнку готов объяснять, как работают мошеннические рассылки. Он чувствовал себя хреново. И он хотел спать. Он давно так сильно не хотел спать… — Что-то случилось? Или зачем ты разбудил меня в четыре утра из-за обычной фишинговой смски? — Сэнку-чан, ну как же ты не понимаешь! Они сказали, что «заблокируют меня навсегда», если я не объявлюсь! — Ген испуганно шипел, впиваясь пальцами в плечо Сэнку с такой силой, что тому стало больно. — Это же явно какой-то код! Они нашли мой след! Они блокируют мои пути к отступлению! У меня есть 24 часа, а потом… — в его голосе фонила такая неподдельная голая паника, что уже начавший зарождаться где-то под рёбрами раздражённый гнев Сэнку почти мгновенно испарился, сменившись полным недоумением. Он снова посмотрел на экран. Блин, ну это же самая примитивная уловка, буквально стандартная мошенническая рассылка, почему Ген-… Ох. Наконец до его сонного сознания начало доходить, что, вероятно, для человека, у которого какое-то долгое время не было телефона, а значит, никакие рассылки ему попросту не приходили, и, более того, для человека, которого преследовали, чья жизнь зависела от перспективы быть пойманным и убитым буквально в любой момент, слова «мы заблокируем вас навсегда» и впрямь могли звучать как самый настоящий приговор. Кто бы на его месте не испугался? — Ген, — Сэнку вздохнул и устало потёр ладонью лицо, ощущая, как веки слипаются — и изо всех сил сопротивляясь желанию вновь упасть лицом в подушку. — Выдохни, пожалуйста. Это не «они», это всего лишь мошенники. Они хотят, чтобы ты перешёл по ссылке и ввёл данные своей карты, чтобы списать с неё деньги. Вот и всё. Эти уроды грабят наивных бабулек, но они точно не собираются тебя убивать. Честное слово, — он смахнул уведомление пальцем, и экран телефона погас. Ген глядел на этот тёмный прямоугольник с подчёркнутым недоверием, словно ожидая, что он сейчас взорвётся прямо в его руках. — Но… там было написано, что «заблокируют навсегда»… — растерянно повторил он. — Они имели в виду твою карту, а не тебя самого. — То есть, они не вычислили меня? Ты уверен? — в гипнотических ртутных глазах — чёрт, они всегда казались такими странными в темноте и отсвечивали чем-то, как у кошек?… — постепенно угасала былая паника, но очевидное недоверие к миру цифровых технологий ещё оставалось непоколебимым. — Абсолютно, — Сэнку постарался, чтобы его голос звучал максимально уверенно и успокаивающе, несмотря на то, как его тело умоляло о ещё хотя бы часе сна и, казалось, раздражалось на причину пробуждения на каком-то физическом уровне. — Это стандартная схема. Они рассылают тысячи таких сообщений в надежде, что кто-то, да клюнет. Ты не первый, кто получил нечто подобное, и уж точно не последний. Тебя никто не преследует. Ну, по крайней мере, не через смс-ки от якобы банка, — чуть подумав, добавил он. Ген явно немного расслабился, глубоко вздохнул, и, наконец, с его хрупких плеч спало очевидное напряжение. — Извини, — прошептал он, отводя взгляд. — Я… я, наверное, переборщил, испугался того, чего не нужно было… — его голос снова приобрёл привычные и бархатные нотки, но в нём ещё читалось былое смущение. — Просто… в прошлом, когда мне приходили подобные сообщения… это никогда не было пустым звуком. Это и впрямь был сигнал… ну, понимаешь?.. — Ген не стал уточнять, что именно он должен быть понять, но, кажется, Сэнку сумел уловить посыл. — Понимаю, — мягко выдохнул он. Это действительно было так. Пожалуй, после всего, что пережил Ген, любая угроза, даже довольно сомнительная и, в целом, мнимая, могла показаться реальной. — Но в следующий раз, Ген, пожалуйста, не стоит будить меня посреди ночи перед ранними лекциями… — он не смог сдержать лёгкой уставшей улыбки. — Если испугаешься чего-то, лучше спроси меня утром, ладно? — Ох, — тот сильнее распахнул глаза, всем своим видом выражая искреннее сожаление. — Чёрт, Сэнку-чан, прости меня! Я совсем не подумал об этом, а тебе ведь завтра ещё работать… — Ничего страшного, — Сэнку отмахнулся, стараясь показать, что всё в порядке и он не сердится, но Ген выглядел таким несчастным, таким виноватым, что Сэнку, почти не думая, тут же протянул к нему руку и ласково провёл ладонью по мягкой щеке. — Всё в порядке. Кожа под его пальцами ощущалась прохладной и невероятно гладкой, словно отполированный мрамор, и Сэнку, желая продлить приятное ощущение, ещё разок погладил её большим пальцем. Ген замер. Совсем застыл, лишь отупело хлопая ресницами, явно не особо понимая, как реагировать — и в тот миг, когда Сэнку вообще осознал, что делает, и как это выглядит со стороны, едва поборол желание отдёрнуть руку как от раскалённой сковородки. Да уж, это со всей очевидностью был слишком нежный, слишком интимный жест для соседей по комнате в четыре утра за разговором о фишинговых смс — но отдёрнуть руку означало бы признать эту странность и сделать ситуацию ещё более неловкой, а Сэнку этого не хотелось. Вместо этого он заставил свою улыбку стать ещё мягче, хотя внутри всё буквально вопило от какого-то немыслимого смущения, и тихо повторил: — Всё в порядке, Ген. Давай пойдём спать? Всё хорошо. Ртутные глаза удивлённо мерцали, не отрывая от Сэнку взгляда, но Ген не отпрянул. Напротив, тот, казалось, на мгновение прижался к его ладони, словно кот, ищущий ласки — и улыбнулся в ответ. Подумав ещё секунду, он медленно поднял руку — и тоже нежно погладил Сэнку по щеке своей прохладной ладонью. Жест оказался неожиданным, но на удивление естественным, будто они делали так десятки раз, будто между ними не было неловкости ещё буквально секунду назад… — Прости меня ещё раз, — снова прошептал Ген. — Спи спокойно, Сэнку-чан, — он улыбнулся ещё теплее и осторожно поднялся с кровати, ловко скользнув к двери. Обернувшись на прощание, Ген вышел и аккуратно прикрыл за собою дверь, не издав ни звука. Сэнку остался сидеть в кровати, невидящим взглядом уставившись в темноту, и вслушивался в отступающие мягкие, кошачьи шаги. Щека, которую буквально минуту назад касалась нежная прохладная ладонь, горела, будто Сэнку перегрелся на солнце, не меньше. Сердце колотилось в груди с такой бешеной силой, что, казалось, вот-вот просто выпрыгнет из-за рёбер. Что это было? Что это было?! Ген потянулся к нему? Улыбался ему? Он был не против прикосновений? Что это значило — и значило ли хоть что-то? Весь сон как рукой сняло. Где-то под диафрагмой неистово бушевала настоящая буря из смущения, нежности и какого-то дикого, мальчишеского восторга… Блядь, он ощущал себя каким-то влюблённым подростком, и это было одновременно до чёртиков приятно — и невероятно будоражаще. Он снова упал на подушку, закрыл глаза и попытался унять дрожь в руках. «Всё хорошо, — он глубоко вдыхал и выдыхал, немного пугаясь своей чрезмерно-интенсивной реакции на совершенно невинные вещи, но не в силах ничего с собой поделать. — Всё ведь нормально, правда?..» Да, так, вроде бы, и было, однако его бестолковое, такое глупое и такое, блядь, истосковавшееся сердце отказывалось успокаиваться, продолжало выбивать в груди один и тот же навязчивый ритм, что подозрительно напоминал такое сладкое и манящее «Ген-Ген-Ген». Этот ритм дрожал и плавился в его груди, растекался по венам, оседая самым нежным послевкусием на языке, превращаясь в гипнотический мотив, под который его разум принялся, сам того не желая, перебирать картотеку драгоценных воспоминаний. Сначала в памяти мелькали лишь отдельные обрывки: бархатистый голос в полумраке бара, лукавая кошачья улыбка, матовый блеск в манящих ртутных глазах… Но вскоре, будто подчиняясь всё тому же оголтелому стуку сердца, воспоминания без участия его воли принялись выстраиваться в несколько менее романтический порядок. «Ты слишком умён для меня». Эту фразу Сэнку всё никак не мог забыть, раз за разом возвращаясь и прокручивая в голове, всё никак не в силах сообразить… почему? Нет, он уже понимал, что Ген был связан с какой-то лабораторией — и, вероятно, не был в восторге от перспективы связаться с очередным учёным, но… Почему? Почему он был приветлив и дружелюбен, когда Сэнку рассказывал ему о своей работе — ведь уже тогда было понятно, что он учёный? Почему, даже когда Ген понял больше, он всё равно возвращался к Сэнку? Если он боялся его — то зачем позволил сблизиться? Если нет — то какого чёрта тогда значила эта фраза?.. Можно было бы, конечно же, спросить, но Ген казался не слишком готовым к ещё большему потоку откровений. Сэнку и так явно вытянул из него больше, чем тот был готов ему дать, давить на него не хотелось, но… Но в его разум потоком ледяной воды уже хлынули другие воспоминания. О том, как Ген уходил из бара с разными людьми — каждый раз. Никогда с одним и тем же. Никогда с Сэнку. Он попытался напрячь память, выискивая в её смутных чертогах лица тех, с кем тот исчезал в ночи — всегда очень пьяные люди, всегда не слишком примечательные, не слишком заметные, — и, что самое странное, — Сэнку ни разу не видел их снова. Не то чтобы он как-то старательно запоминал или типа того, но почему-то ему казалось, что он узнает любовников человека, с которым желал бы уйти и сам, но точно не узнавал их потом ни в баре, ни где-то на улицах… Эти люди появлялись, как статисты, забирали Гена у него из рук — и бесследно растворялись в ночи. А сам Ген возвращался через неделю, бледный, слегка уставший, со слегка лукавой и загадочной улыбкой — и мерцающим сиянием металла в гипнотических глазах… Вспоминая, какими остекленевшими были его глаза в тот момент, когда он пытался отдаться Сэнку, настолько ли сильно Ген любил секс, чтобы каждый раз исчезать с незнакомцами? А если так, то зачем он с ними уходил? Что он с ними делал? От этих размышлений стало жутко, и весь восторг и сладкое смущение от нежного интимного контакта резко сменились пробирающей трезвостью. Мысли, которые Сэнку до этого настойчиво отгонял, считая их надуманной паранойей, в режиме реального времени выстраивались во вполне очевидную — и оттого действительно пугающую — цепочку событий. Почему Ген возвращался? Нет, правда. Если Гена якобы преследовали какие-то могущественные люди, которые хотели его убить, ликвидировать, почему он так настойчиво каждый раз возвращался в одно и то же публичное место? Это было нелогично. Слишком рискованно. Если бы он просто прятался, он нашел бы нору потемнее и потише. Но Ген заявлялся в тот бар регулярно — и каждый раз уходил с кем-то новым. Желудок скрутило от внезапного болезненного спазма. Сэнку представил себе Гена — обаятельного, остроумного, но такого хрупкого и ранимого человека, что жил сейчас у него в квартире, — и попытался включить дедуктивный метод. Зачем он делал всё, что делал? Быть может, он был наёмным убийцей — и потому так удивлялся, что Сэнку был готов пустить его домой? Или, может, он был шпионом? Или пушечным мясом — тем, кого бандиты подставляют под удар, чтобы отвлечь внимание? Его «проблемы с жильём», его «преследователи»… А что, если его преследовали по делу? Что, если он не жертва, а…? Мысль показалась настолько чудовищной, что Сэнку едва не вскрикнул. Он зажмурился и быстро потряс головой, похлопав себя по щекам, пытаясь отогнать подальше этот образ. Нет, нет, этого попросту не могло быть. Ген, который так нежно прикасался к его щеке. Ген, чьи глаза светились искренней радостью от простого дружеского чаепития. Ген, который умолял его не вмешиваться, потому что бесконечно боялся за его безопасность. — Нет, — с силой выдохнул Сэнку, заставляя себя мыслить логически и не поддаваться пугающей паранойе. — Нет, даже если… даже если он и делал что-то ужасное, он совершенно точно делал это не по своей воле. Он сам сказал — у него не было выбора. Его использовали, а потом попытались «утилизировать». Он просто не мог поверить в идею, что Ген убивал людей. Кто? Ген? Этот нежный и трогательный парень, которого буквально скрутило от вида крови? Нет, этого быть не могло. В его глазах не плескалось той пустоты, не виднелось привычки к смерти, но… Но было там что-то другое… Вековая усталость, разочарованность в бытие, понимание слишком многого, лёгкий налёт циничности… Сэнку с силой потёр лицо и застонал. Возможно, он всё ещё делает поспешные выводы. Может, Ген просто торговал кокаином в том баре или типа того… Ну, а что, торговля наркотиками вполне себе вписывалась в этот концепт. Это объясняло бы и странных «любовников» — клиентов или посредников, например, и постоянное место «обитания», и панический страх быть пойманным… Сэнку глубоко вздохнул, уставившись в потолок. Бешеный стук сердца сменился тяжёлой, глухой тревогой. Он прикрыл глаза, и где-то под веками вновь появился притягательный образ Гена — его искренние маленькие улыбки, его испуганное лицо, когда он только влетел в спальню — и мягкое, почти счастливое выражение, когда Сэнку коснулся его щеки… Каким бы ни было прошлое Гена, он был здесь. И он доверял Сэнку достаточно, чтобы прибежать к нему в панике посреди ночи — и рассказать о том, что его волновало. Доверял настолько, чтобы позволить ему коснуться себя с такой нежностью — и приластиться в ответ бродячей кошкой… Это значило для Сэнку слишком многое, чтобы зацикливаться на тревожной паранойе. Будь он каким-то сбежавшим из лап злых учёных экспериментом, наёмным убийцей или же мелким преступником — это не меняло главного. Ген Асагири был тем, кто заставил его сердце биться с новой силой, кто вдохнул какой-то смысл в его личную борьбу за жизнь и смерть, кто одним лишь остроумным замечанием мог перевернуть его научные изыскания, открывая новую ветку развития экспериментаторской мысли — и Сэнку не собирался так просто его отпускать. Какая бы правда о нём не открылась — он не будет его винить. Наверняка у Гена были свои причины. ••• Золотистый солнечный свет, такой редкий и воистину драгоценный для мрачного серого декабря, заливал снежный город ослепительно-ярким сиянием, превращая сугробы в груды искрящихся алмазов, а сосульки на низких крышах — в сказочные хрустальные кинжалы. Юдзуриха с удовольствием вела машину по узким улочкам, что казались сейчас живыми и радостными, и не могла сдержать лёгкой улыбки. После нескольких долгих недель, целиком состоящих из серых и давящих сумерек, этот день казался подарком свыше. Даже морозный воздух звенел сегодня по-особенному, словно наполненный невидимыми хрустальными колокольчиками… Она ехала за Геном, и предвкушение того, как они в приятной компании приступят к организации рождественского утренника в детском отделении больницы, согревало её изнутри на порядок сильнее, чем палящая печка в салоне. Ген казался хорошим парнем. Немного странным, но, с другой стороны, а кто нынче был без странностей? К тому же, она искренне радовалась за Сэнку. Видеть его таким — одухотворённым, радостным, полным надежд и с яркими горящими глазами — ощущалось настоящим чудом после всех этих недель мрачного медленного угасания, когда он, конечно, боролся за жизнь, но будто бы не от всего сердца, а так, чисто на автомате. А этот загадочный Ген каким-то непостижимым образом сумел вернуть Сэнку к жизни — одним лишь своим появлением. Да, конечно, вся эта история с пропажей, несуществующими документами и преследующими якудза была… ну… мягко говоря, сомнительной, но его остроумие, какое-то глубинное природное обаяние — и та очевидная, почти физическая потребность, с которой Сэнку к нему тянулся, — заставляли Юдзуриху хотя бы на время отбросить часть своих переживаний и просто порадоваться за друга. Сэнку был умным, чертовски рассудительным, и, несмотря на всю свою научную рациональность, всегда обладал безошибочным чутьём на хороших людей — так что она не будет сомневаться в его выборе новых знакомых. И, вероятно, потенциальных партнёров, если судить по тому, какими щенячьими глазами тот на этого Гена смотрел. Это было самым любопытным, кстати говоря. Они с Сэнку были знакомы с детства — и Юдзу ещё ни разу не видела его таким до смешного влюблённым. Да что там — хотя бы просто в ком-то заинтересованным! Нет, нет, Сэнку точно не был лишён романтизма, он даже когда-то, чуть выпивши, делился с ней своей тайной завистью к их с Тайджу большой любви — и страхом, что сам будто вряд ли способен на подобные чувства, — но все его былые интрижки ещё ни разу не приводили к чему-то серьёзному… И вот — поглядите-ка! Да за одни эти сияющие глаза её лучшего друга Юдзу очень многое могла понять, простить и даже помочь! Пусть у них всё будет хорошо. Припарковавшись у знакомого подъезда, Юдзу на мгновение задержалась в машине, глядя на сверкающие в солнечных лучах окна квартиры Сэнку. «Всё наладится, — подумала она. — Сэнку обязательно найдёт своё анти-каменное лекарство, этот парнишка обустроит свою жизнь, и всё будет хорошо». Она выдохнула, поправила чёлку, глядя в зеркало заднего вида, улыбнулась своему отражению, со всё таким же солнечным настроением поднялась на третий этаж и, не сомневаясь в успехе грядущей затеи, нажала на кнопку звонка. — Ген! Это Юдзуриха! Дверь открылась не сразу, но вполне однозначное шуршание по ту сторону полотна создавало ощущение, словно там кто-то очень конкретный неумело и нерешительно копошился с замком. Наконец механизм со щелчком поддался, дверь отворилась — и в проёме возник сам Ген. Улыбка Юдзурихи испарилась почти мгновенно. Тот был одет вполне прилично, в те же свитер и джинсы, в которых приезжал к ним домой пару дней назад, — но всё равно выглядел так, будто только поднялся с больничной койки после какой-то длинной и тяжёлой операции. Его и без того чертовски бледная кожа за прошедшие полтора дня приобрела совсем уж мертвенно-серый, землистый оттенок, под длинными ресницами на острых скулах залегла густая фиолетовая тень, казалось, на его лице живыми оставались только глаза — гипнотические ртутные озёра, — но и те были какими-то впавшими и потухшими. Он стоял, с трудом опираясь о косяк двери, и слегка пошатывался. Тонкие пальцы, вцепившись в дерево, предательски мелко дрожали. — Юдзу-чан, — он улыбнулся, но как-то сипло, виновато и натянуто. — Добрый день… Слушай, тут такое дело… я, увы, не смогу сегодня. По крайней мере, не сейчас. Может, я приеду позже, вечером? Когда стемнеет? — он хлопнул ресницами, выжидающе вскинув брови, и склонил голову вбок. Какого чёрта? Ему что, плохо? Юдзуриха, отбросив все приветствия, прошла в квартиру и окинула Гена прицельным взглядом, от трясущихся рук до запавших глаз. Её врачебная натура мгновенно врубила в сознании все аварийные сирены. Ещё буквально пару дней этот парнишка выглядел пусть и болезненным, но точно не умирающим. Такое стремительное, острое ухудшение состояния могло было быть показателем очень тревожных процессов, и явно не являлось следствием простого недомогания или же сильного стресса. — Ген, — припечатала она, подняв вверх его руку и указав на дрожащие пальцы. — Ты болен. — Нет-нет, — он попытался отмахнуться и вырвать руку, но жест вышел слабым и неубедительным. — Всё в порядке, я просто… не выспался? Мигрень, понимаешь? Пару часов посижу в темноте и станет получше- — Ты думаешь, я мигреней никогда не видела? Не надо врать, Ген, только не мне, — Юдзу скрестила руки на груди, не сводя с него оценивающего взгляда. Её мозг сам по себе пытался понять, в чём тут дело, и лихорадочно просеивал все возможные диагнозы. Видок у парня был уж слишком характерным. Резкая потеря веса за считанные дни? Бледность, тремор, слабость? Это мог быть запущенный диабет, тяжёлая анемия, проблемы с щитовидкой… Но был и ещё один, однозначно более неприятный вариант: наркотическая ломка. Нет, а что? Симптомы, в общем и целом, сходились — повышенная тревожность, тремор, резкое ухудшение внешнего вида, к тому же, в полумраке прихожей его зрачки казались неестественно большими… Мысль, что Сэнку, такой простодушный и по-детски наивный во многих житейских вопросах, мог впустить в свой дом наркомана, заставила кровь застыть в жилах. А если это не просто ломка, а что-то критически-заразное? ВИЧ на стадии СПИДа давал схожую кахексию, что изнуряла организм до самого летального исхода. Нельзя было пускать это на самотёк, нельзя было оставлять Сэнку, её гениального, доброго, уже и так достаточно пострадавшего друга, разбираться с этой бедой самому… — Ген, я вижу, что с тобой что-то не так, — повторила она, смягчив тон, но всё ещё не давая ему слабины. — Я же врач, помнишь? Поедем со мной в больницу. Мы тебе поможем. Хорошо? Сделаем анализы, разберёмся, что- — Я приеду, но вечером, — Ген упрямо поджал губы, отводя взгляд. — Обещаю. — И как ты собрался добираться до больницы, если тебе лучше не появляться на улицах? — Юдзуриха шагнула вперёд, прищурившись, и Ген неловко отпрянул. — Вот и я думаю, что никак. Так что — нет, раз я еду сейчас, то давай уж поедем вместе, как договаривались. Тебе не нужно бояться врачей, Ген. И, к тому же, — она жестом указала на залитый солнцем двор за окном, — тебе явно не помешает немного витамина D и свежего воздуха. Посмотри, какой день! Ты давно такое солнце видел? При слове «солнце» Ген скривился в таком неподдельном ужасе, что Юдзу на мгновение оторопела. Тот отшатнулся от неё ещё сильнее, вжимаясь куда-то в шкаф в глубине прихожей, и замотал головой. — Нет-нет, Юдзу-чан, я не могу выходить на солнце! Она нахмурилась. — У тебя что, аллергия? Фотодерматоз или типа того? — в целом, такая штука, как аллергия на солнечный свет, была пусть и редким, но довольно известным явлением, и объяснила бы примерно половину его симптомов, если Ген не лечился и не принимал необходимые препараты… — Да, да, что-то вроде того, — закивал он с явным облегчением. — Когда я выхожу на яркий свет, мои глаза и кожа буквально горят. Это очень больно, я практически испепеляюсь под прямыми лучами, — Ген нервно рассмеялся, потирая затылок. — В солнечные дни я стараюсь не высовываться. В этом-то и дело. Юдзу снова его оглядела. Если вдуматься, то видимые симптомы и впрямь напоминали состояние как при тяжелом авитаминозе. И тот же дефицит витамина D, как следствие запущенного фотодерматоза, может давать и мышечную слабость, и боли в костях, и тревогу, и даже депрессию… Но всё это как-то не складывалось в общую картинку. Не было в поведении Гена понятной логики. Чтобы довести себя до такого состояния острого дефицита, нужно годами не видеть солнца и питаться одним лишь ограниченным пайком. А Ген… Ну, Ген был молод, подвижен, и всего каких-то пару дней назад он ещё выглядел… иначе. Нет, с ним нужно было разобраться, это точно. Может, у него от солнца начинается психоз, который вызывает панические атаки? Где-то она читала о подобных случаях… В любом случае, что бы это ни было, оставлять его одного дома в таком пугающем состоянии Юдзуриха точно не собиралась. Она огляделась по сторонам, пытаясь сообразить, что же делать — и её взгляд упал на вешалку, где среди курток и пальто висел большой чёрный зонт-трость. Сэнку раздобыл его несколько лет назад на волне своей внезапной тяги к твидовым пиджакам — видимо, представлял себя каким-то галантным английскими денди, — брал с собой пару раз, и с тех пор несчастный зонт не пользовался спросом в этом доме. Рядом на полке валялись солнцезащитные очки с большими линзами — и в голове у Юдзу сложился план. — Хо-ро-шо, — выдохнула она по слогам, упираясь руками в бока. — Не хочешь выходить на солнце — значит, не надо, — Юдзу с крайне довольным видом сняла с вешалки зонт и очки и протянула их Гену. — Вот! Зонт будет личным куполом, очки помогут защитить сетчатку, и солнце тебя не достанет! Но поедем мы прямо сейчас. Мы ведь договаривались! Сэнку ж там умрёт от беспокойства, если узнает, что ты со мной не поехал, потому что тебе было плохо… — да, это был довольно низкий приём — апеллировать к его чувству ответственности перед Сэнку, но Юдзуриха сделала это с осознанным умыслом. Нечего тут сливаться с договорённостей! И, ну — это сработало. Ген тяжело вздохнул — и тут же обмяк, соглашаясь. Он покорно взял очки и зонт. Его пальцы всё так же дрожали. — Хорошо, — кивнул он. — Поехали. То, как они спускались по лестнице и добирались до машины короткими перебежками, напоминало комический эпизод из дешёвого шпионского триллера. Ген мелко шагал, плотно сжав чёрный зонт, который и впрямь создавал вокруг него небольшой островок тени, и забавно хмурился в этих огромных очках, что скрывали пол-лица и то и дело норовили попросту с него свалиться. Он двигался быстро, почти бежал, пригибаясь, как под невидимым обстрелом, и Юдзуриха не могла перестать хихикать от этого зрелища. Пусть это всё и выглядело тревожно. Да, Ген не мог не вызывать беспокойство — утешала только мысль затащить его в лабораторию и воткнуть большую иголку в вену. В машине Ген прижался к стеклу, будто отгородившись от всего мира, и, казалось, почти не дышал. Он снял очки, и Юдзу украдкой за ним наблюдала. Он был похож на загнанного зверька, что затаился в ожидании опасности — и это был не тот эффект, которого ей хотелось добиться. — Как самочувствие? — вздохнула она через пару минут, выезжая на главную дорогу. — Нормально, — буркнул Ген скорей на автомате, глядя куда-то в окно. — Спасибо, что беспокоишься, Юдзу-чан. Юдзуриха задумчиво хмыкнула. — Ты знаешь, Ген, — начала она, стараясь звучать как можно более непринуждённо, — у нас в больнице есть отличная лаборатория. Современное оборудование… Если хочешь, мы могли бы тебе сделать полный чек-ап, совершенно бесплатно. Взять анализ крови, биохимию… Может, у тебя просто серьёзный дефицит витаминов? Выясним всё, устраним — и ты будешь себя чувствовать гораздо лучше… И сил будет больше… Он медленно повернул к ней голову, прищурившись, и пару секунд внимательно рассматривал её лицо. Под его прицельным взглядом Юдзу даже стало немного не по себе. — Вы как-то уж очень настойчивы, доктор, — тихо мурлыкнул он в конце концов. — Это профессиональная деформация? Или личная заинтересованность? — И то, и другое, — честно ответила Юдзу. — Ты нравишься мне, Ген. И ты явно очень важен Сэнку. А за людей, которые важны моим друзьям, я всегда беспокоюсь вдвойне. Он ничего не ответил, лишь как-то меланхолично хмыкнул и вновь отвернулся к окну. Остаток пути до больницы прошёл в молчании. Клиника же встретила их мерным привычным гулом — перекличкой телефонов, быстрыми шагами санитаров, приглушёнными разговорами… Острые запахи спиртов и антисептиков смешивались с ароматом больничной еды из столовой — и весь этот водоворот вызывал у Юдзурихи под кожей приятное светлое умиротворение. Она любила свою работу и всегда приезжала сюда с удовольствием. Привычно кивнув знакомым медсёстрам, она схватила Гена под локоть и повела по длинному, ярко освещённому коридору. — Мы в детское отделение? — заозирался он. Почему-то сейчас Ген казался чуть более живым и взбудораженным, словно окружающая больничная обстановка вызывала у него смешанное чувство страха и любопытства. — Ага, — Юдзу кивнула с довольным видом. — Но сначала давай-ка заглянем кое-куда, нам как раз по пути! — она не стала ждать возражений, лишь с уверенной улыбкой втолкнула своего строптивого спутника в знакомую дверь с табличкой «Клинико-диагностическая лаборатория». Помещение было стерильно-белым, с блестящими хромированными поверхностями, где в воздухе витал резкий, цепляющий за горло запах спирта, под которым безошибочно угадывался сладковатый, металлический аромат недавно взятой на анализ крови. Стоило Гену оказаться в комнате, его будто бы окончательно переклинило. Если в машине он был напряжённым, то здесь буквально окаменел, замерев на пороге, задышал часто-часто, рвано, поверхностно, его ноздри раздулись, зрачки почти мгновенно затопили все радужки… Ген побледнел, задрожал, и попятился к выходу. — Юдзу-чан… — с неподдельным отчаянием прошипел он. — Пожалуйста… выпусти меня отсюда. — Что с тобой? — она схватила его за запястье и тут же нахмурилась, ощущая, как под пальцами раненой птицей колотится бешеный пульс. Гена трясло. Ртутные глаза превратились в бездонные чёрные бездны. Теперь это уже на сто процентов напоминало наркоманскую ломку — ну, или острейший приступ паники, что в любом случае было чертовски странно. От чего этого парня ломало — или чего он боялся? Запаха спирта? Крови? Иголок?! Пресвятые предки, Сэнку, во что ты ввязался? — Я не могу… здесь… быть… — Ген попытался вырваться, но Юдзуриха удержала его руку — просто потому, что ей казалось, что без опоры он вот-вот обрушится на пол в какой-нибудь обморок. — Пожалуйста… умоляю… пойдём отсюда… Её сердце болезненно сжалось от страха и жалости, но сдаваться она точно не собиралась. Ей необходимо было понять, какого хрена, блин, происходит — и, желательно, прямо сейчас. Она резко дёрнула Гена за собой, потащив его дальше, и протолкнула почти безвольную ослабшую тушку в ближайшую дверь маленькой подсобки, где стояли шкафчики, хранились личные вещи работников, а также бланки, реактивы и прочий лабораторный инвентарь. Комнатка была тускло освещена, заставлена стеллажами, в дальнем углу на стене висело небольшое прямоугольное зеркало — а, главное, здесь больше ничем не пахло. Ну, разве что, кроме пыли. Юдзу захлопнула дверь, провернула ключ и, прижавшись спиной к полотну, уставилась на Гена. — Ладно, парень, — выдохнула она самым твёрдым голосом, на который была способна. — Объясни мне, что, чёрт возьми, с тобой не так. — О чём ты, Юдзу-чан- — Хватит держать меня за дуру, Ген! Говори, или я вызову охрану и мы поговорим в присутствии людей с наручниками. Ты со своей жизнью можешь делать всё, что угодно, — она нервно сглотнула, — но я не позволю тебе утащить за собой в пропасть Сэнку. Ген стоял, сгорбившись, в центре маленькой комнаты. Он тяжело дышал, сжимая руки в кулаки. — Что я должен тебе сказать? — Я вижу, что с тобой происходит, — Юдзуриха понизила голос. — Ты бледный и не показываешься из дома в солнечный день. Ты ничего не ешь и не пьёшь. Ты сторонишься людей и странно реагируешь на кровь. Я знаю, кто ты, Ген. — И кто же? — прищурился он. — Скажи это. Юдзуриха хотела было рявкнуть, что он, наверняка, какой-нибудь чёртов героиновый наркоман в терминальной стадии, но случайно бросила взгляд на стену напротив — и замерла, не поверив своим глазам. Что-то… во всём этом было не так. В небольшом зеркале отражалась практически вся комната — и стеллажи с коробками, и тени в углах, и её собственная фигура, что прислонилась к двери… Но отражения Гена там не было. Точнее, оно было, но… неправильное. Искажённое. В зеркале был его чёрный свитер, но там, где должна была быть голова… Оу. Это было похоже на какой-то дефект старого стекла или размытое пятно, едва сохранявшее контуры человеческой фигуры. Очертания его головы и лица были водянистыми, не в фокусе, будто сквозь толщу мутной воды. Вместо чёткого изображения был лишь силуэт, наполненный мерцающим, рябящим пятном, словно экран на старом телевизоре, где включили пустой канал. И в центре этого пятна, в том месте, где должны были быть глаза, горели две яркие мерцающие точки — холодные, плавкие, как жидкий металл, лишённые всякой теплоты. Юдзуриха застыла, не в силах оторвать взгляда от этого отражения. Или, вернее, от отсутствия отражения? Что это, нахрен, вообще было?! Мозг отказывался воспринимать увиденное — он скулил, забираясь вглубь черепной коробки, но не мог отрицать, что это совершенно точно не был обман зрения или какая-то странная игра света… Это было нечто Иное. Нарушение самых базовых законов физики, трещина в самой реальности. Ген же неотрывно наблюдал за ней, нахмурившись, наблюдал, как медленно её лицо теряет краски, как глаза наполняются ужасом… Он поднял глаза, оглянулся, проследив за её взглядом — и явно тут же понял, что она видит. В тот момент вся та паника, что буквально мгновение назад ещё звенела в этих странных металлических глазах, всё его нечеловечное напряжение разом иссякли, вытекли из его тела, оставив после себя лишь странную, тяжёлую, безжизненную усталость. Он медленно закинул голову назад, упираясь взглядом в потолок, и снова посмотрел ей в глаза. — Ну же, Юдзу-чан, — мрачно выдохнул он. — Скажи мне, кто я. — О, господи Иисусе… — Юдзу не верила своим глазам. Она не понимала, что происходит, но с каждой секундой ей становилось всё страшнее и страшнее. — Видит Бог, — в голосе Гена, казалось, не осталось и следа от прежнего мягкого бархата, было только что-то низкое, дикое, выскобленное из глотки, — я не хотел, чтобы всё так закончилось… — он опустил голову, и его странные, пугающие глаза жутковато блеснули в тусклом свете подсобки каплями жидкой ртути. Юдзу вглядывалась в него, ощущая, как горло пересохло почти до скрипа, как оно сжималось в спазме, желая кричать, как сердце билось кувалдой по хрупким рёбрам — и с каждым ударом замечала всё больше деталей. Он был бледным. Мертвенно-белым, почти фосфорным. И его клыки… они были неестественно длинными, острыми, как у хищника. Будто читая её мысли, Ген оскалился, обнажая свои чудовищные зубы, и медленно провёл по ним языком. — Ты нравилась мне, Юдзу-чан… Юдзу искренне считала, что повидала за свою карьеру всякое, что она — женщина с буквально железными нервами, но завизжала она в тот момент как самая обычная девчонка. ••• Понедельник начался с того, что мир упорно не желал обретать контуры и фокусироваться. Сэнку стоял перед зеркалом в ванной и чувствовал себя так, будто за ночь его мозг прожарили на медленном огне — и подали ему на завтрак в его же собственной черепушке в виде вязкой дымящейся каши. Веки жестоко тянула вниз непривычная тяжесть, всё тело ощущалось ватным и разбитым… Да какого же хрена, а? Неужели всё из-за того, что его разбудили в четыре утра и не дали нормально выспаться? Это просто бред какой-то! Память, словно коварный предатель, услужливо подбросила причины столь раннего пробуждения — и сводящие с ума последствия его сонных действий. Мягкий шёпот. Ладонь на прохладной щеке. Ответное ласковое прикосновение — лёгкое, невесомое, как крылья бабочки, но такое, что всё нутро до сих пор сжималось в сладкий, тревожный комок… Сэнку с силой потёр лицо, пытаясь стереть и усталость, и навязчивые нерациональные воспоминания. Да уж, ну и рожа, Ишигами. Тебе бы в статисты пойти в какой-нибудь дешёвый зомби-триллер, даже грим никакой не нужен. Он попытался заставить лицо принять хоть какое-то выражение, кроме маски титанического недосыпа, и поймал себя на мысли, что даже не помнит, когда он в последний раз не высыпался. С самого начала процесса окаменения его тело, будто компенсируя своё медленное, но неумолимое превращение в садового гнома, работало на каких-то сверхъестественных батарейках. Он ведь буквально спал по три-четыре часа — и вставал с постели бодрым, с ясной головой и адреналиновым зудом в кончиках пальцев, который требовал срочно бежать и немедленно что-то исследовать, паять, вычислять… Сэнку удивлялся своей разительной работоспособности, но считал её крайне полезным и очень удачным бонусом. Будто вернулся обратно в старшую школу, когда можно было ебашить круглые сутки и не ощущать последствий! Офигенно же! Но в последние дни… в последние дни он валился с ног к десяти вечера, спал полноценные восемь часов — и всё равно просыпался разбитым, и даже две чашки крепчайшего кофе из недр гаражной лабы не могли разогнать эту свинцовую муть в сознании. Что изменилось? Ну, ответ был более чем очевиден. Примерно в этот же период он начал колоть себе «Формулу 19» — и, вероятно, это была побочка. Юдзу, как всегда, оказалась права. Он травил себя, и пусть на время окаменение отступало, вместе с ним сходил на нет и удобный побочный эффект в виде вечной бодрости. Ну, зато токсический шок никуда не девался, он даже привёл с собой лучших друзей: тошноту, незарастающие язвы и металлический привкус во рту! Охуенно, блядь, дайте два. Пора было признать трагическую истину: «Формула 19» его убивала. Вероятно, даже быстрее, чем эти грёбаные нанокристаллы. Так, может, ну её нахуй? Да, мышцы снова станут свинцовыми, и жутковатые серо-мраморные прожилки поползут по шее с новой силой, но… Что, если проверить, как организм справится с уже накопленным эффектом? Если эта чёртова токсическая жижа высасывала из Сэнку силы, то, может, один день без неё приблизит сотворение «Формулы 20»? Он покосился на шприц, что призывно лежал на полочке, и понёс его обратно в холодильник. Нет. Пожалуй, пока с него хватит. По крайней мере, не сегодня, ладно? Сегодня ему позарез нужна была ясность ума — не только для работы, но и чтобы разобраться в этом хаосе из чувств и подозрений. Лучше снова бахнуть энергетик по дороге в университет, как в старые добрые времена… На кухне было тихо. Ген, видимо, всё ещё спал, запертый в своей библиотеке — из-за двери не виднелось света, — и Сэнку испытал какую-то странную смесь из чувств: с одной стороны, досады, что так и не увидит его с утра перед длинным рабочим днём, и облегчения — что им не придётся вот так с ходу разбираться в той неловкой трепетной интимности, что повисла между ними прошедшей ночью. Может, так даже лучше? Они проведут день порознь, занятые собственными делами, у каждого будут свои впечатления, и вечером, встретившись, им будет, что рассказать друг другу… Они успеют соскучиться — и оба будут рады встрече. Ведь если проводить вместе каждую секунду, так и задохнуться можно, верно? Он не хотел, чтобы Гену стало с ним тесно. Особенно теперь, когда каждое его прикосновение отзывалось у Сэнку в груди таким оглушительным сладостным эхом… Внезапно зазвенел ненужный будильник — Сэнку всё равно соскрёб себя с постели раньше, так что эта пыточная тварь не пригодилась, — и он потянулся к телефону, чтобы скорей его выключить и не разбудить своего нового соседа. Это было первое совместное рабочее утро, и он не знал, насколько чутко Ген спит. Пусть высыпается. Сэнку не хотел ему мешать. Он взглянул на экран — и невольно растянулся в улыбке. Вчера он не удержался, попросил Гена скинуть их первое селфи — и поставил его на заставку. Фото было не самым удачным, по крайней мере, для Сэнку — с его-то глуповато-растерянной улыбкой и алеющими ушами, — но Ген, по-кошачьи прильнувший к его плечу с сияющими ртутными глазами и выражением безмятежного счастья, казался настоящим произведением искусства, и каждый раз, глядя на эту фотографию, Сэнку чувствовал, как у него под рёбрами стремительно распускалось что-то тёплое и пушистое, заставляя сердце биться чаще, а губы — растягиваться в совершенно дурацкой улыбке. Нужно обязательно написать ему какую-нибудь смс-ку в обед. Просто так. Спросить, как дела, забрала ли его Юдзуриха… С ума сойти, это ж теперь можно было вести с ним настоящую переписку! Звонить ему… И скидывать мемы с котиками… За этими мыслями, сладкими и тревожными одновременно, он и сам не заметил, как добрался до работы — и стоял перед своей уже такой родной аудиторией 304. Сэнку тряхнул головой, возвращаясь в реальность, расплавил плечи — и вошёл в кабинет. Ух ты! Сегодня было так светло… Солнечный свет, игривый, нахальный, буквально заливал всё помещение, выхватывая в фокус танцующие в воздухе пылинки и сонные лица студентов, и внезапный разряд бодрости растёкся у Сэнку по венам. Он обожал солнце. Давненько его не бывало в этом мрачном и сером городе… — Доброе утро всем жертвам моего неукротимого педагогического энтузиазма! — оглушительно объявил он, поднимаясь на кафедру, и шлёпнул на стол свой потрёпанный кейс. — Надеюсь, все вы хорошо отдохнули и готовы к серьёзной рабочей неделе, ибо, как говорится, зима близко, а сессия ещё ближе! — он посмеялся с собственной шутки, не обращая внимания на повисшую тишину, и обвёл взглядом аудиторию. Студенты глядели на Сэнку, отупело хлопали ресницами и с подозрением косились на проектор, который ещё ничего не показывал. Эх, милые летние дети, не выкупают отсылок на современную классику… Казалось, каждый в этом кабинете был занят чем-то своим. Мисс Райт увлечённо строчила что-то в тетради, её сосед, мистер Адамс, как и всегда, клевал носом, и лишь с задних рядов виднелись несколько пар проснувшихся заинтересованных глаз. Ну, уже неплохо, конечно… — Ладно, ладно, — он вздохнул с преувеличенной скорбью. — Понимаю, понедельник — день тяжёлый. Может, тогда начнём так: добро пожаловать на заседание клуба «Кто не спрятался, я не виноват»? Или вы предпочитаете формальное «лекция начинается»? С задних рядов донёсся чей-то сонный голос. — Профессор, а можно просто «доброе утро»? А то мой кофе ещё не подействовал, чтобы воспринимать так много букв до десяти утра… По аудитории прокатился сдержанный смешок. Сэнку ухмыльнулся, ощущая, как лёд тронулся. — Прекрасное предложение! Итак, доброе утро! — он одобрительно кивнул в сторону адепта кофеина. — Но я напоминаю, что кофе — это лишь временный и, кстати говоря, довольно ненадёжный костыль для вашей синаптической активности. Для мозга нет ничего лучше старой доброй интеллектуальной встряски! Итак, попробуем проснуться вместе, — он обвёл взглядом аудиторию, замечая, как на лицах всё сильнее проступает любопытство. — Как вы помните, на прошлой неделе, — воодушевлённый, Сэнку принялся размашисто расхаживать перед кафедрой, — мы с вами пришли к выводу, что жизнь — это, по сути, высшая форма бардака, который каким-то чудом научился самовоспроизводиться. Мы говорили о ферментах-разгильдяях, о митохондриях-бунтарях и о том, как ошибки стали нашим главным эволюционным двигателем. А ещё я задал вам на подумать один маленький, скромный вопрос… — Сэнку сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом абсолютного внимания аудитории. — Как договориться с камнем. С той же задней парты, откуда прозвучала жалоба на кофе, раздался новый голос. — Ну, может, просто предложить ему новые выгодные условия геологического образования? — Ага, или пообещать, что мы не будем его таскать для строительства заборов! Аудитория оживилась, засмеявшись уже погромче. Сэнку широко улыбнулся, указывая пальцем на шутника. — Отличный дипломатический подход! Беру на вооружение. Хотя, должен вас разочаровать — большинство камней в наших широтах уже и так давно работают на стройках. Так что этот аргумент может не сработать… Ну, так что? — он ухмыльнулся, оперевшись руками о кафедру. — Кто что придумал? Давайте, поднимайте руки, не стесняйтесь! Поделитесь своими гениальными и не очень планами по установлению мира между органикой и неорганикой. Первой, как всегда, подняла руку мисс Райт. — Мы с группой думали о хелатотерапии, — начала она напускным уверенным тоном. — ЭДТА, например. Она связывает ионы кальция и металлов. Если ввести её в систему, она может «обезоружить» процесс кристаллизации, лишив его строительного материала! Сэнку задумчиво хмыкнул, медленно качнув головой. — О, довольно неплохо, пусть и лежит на поверхности… — согласился он. — Вот только использовать в этих делах ЭДТА — это как прийти на стройку с гигантским магнитом и начать вырывать арматурины из всех несущих стен. Да, вы остановите строительство здесь и сейчас, но и всё здание тут же рухнет вам на голову. Кальций ведь нужен не только для неконтролируемой кристаллизации, — Сэнку объяснял студентам суть подхода — и внутренне забавлялся, что буквально пару месяцев назад и сам первым делом взялся за ЭДТА. Да-да, вот видишь, Ишигами, ты, конечно, очень умный, но только после этапа проб и ошибок… — Он нужен для передачи нервных импульсов, — перечислял он, — для сокращения мышц, для свёртывания крови… Если мы выключим его глобально, никакой жизни попросту не получится. Вы хотите превратить живой организм в овощ? Плохая идея. Не рекомендую. Есть ли ещё варианты? Поднялся парень с задних рядов. — А что, если использовать ультразвук? — предложил он. — Направленными акустическими волнами определённой частоты можно разрушить кристаллическую решётку. Ну, типа, знаете, как дробят камни в почках? Вот… — О, уже чувствуется личностный подход! Так намного лучше! — одобрительно хмыкнул Сэнку, и студенты снова захихикали. — Ваша версия ближе к физике, а физику я уважаю. Но! — он поднял палец. — Мы говорим о биоминерализации, которая часто происходит на клеточном уровне. Ваш ультразук будет дробить всё подряд — и целевые кристаллы, и сами клетки, их породившие. В итоге получится эдакий биологический коктейль с «мякотью». Неаппетитно и довольно контрпродуктивно. Далее! — А что, если взять за основу генную инженерию? — поправил очки парнишка на третьем ряду. — Если не пытаться разрушить уже готовое, а помешать процессу ещё где-то на стадии сборки! Например, если можно найти в структуре ДНК такие гены, которые ответственны за производство белков, то можно найти и те, которые управляют ростом кристаллов, и просто… выключить их? Мы же уже так делаем со всяким там! Сэнку щёлкнул пальцами. — Блестящая мысль! Целенаправленно отключить «прораба» на стройке, который велит творить ерунду… Теоретически — да, это, пожалуй, самый элегантный и самый прямой путь. Но представьте, что вы — архитектор, который пришёл на стройку с кувалдой. И вы этой кувалдой особо пользоваться не умеете, зато размахиваете ей, как Тор своим молотом… Вот и в ДНК: вы, конечно, можете выключить нужный ген, но что, если в процессе вы зацепите тот, который отвечает за производство эмали на зубах? Или за минерализацию костей. Вы уверены, что найдёте тот самый единственный переключатель, не задев при этом десятки других, жизненно важных и практически одинаковых? Генная инженерия — это скальпель в руках хирурга, но, увы, нам пока выдают только те самые кувалды. Чтобы превратить кувалду в скальпель, нужно много, очень много исследований — но мысль, повторюсь, блестящая… Есть ли ещё? Предложения посыпались одно за другим. Кто-то предлагал заморозку, кто-то — нагрев, кто-то — создание «конкурирующих» кристаллов, которые бы перехватывали ионы… Сэнку с задорным энтузиазмом практически каждую мысль разносил в пух и прах, то срываясь в философию, то упражняясь в уморительных метафорах, заставляя аудиторию то взрываться смехом, то задумчиво затихать… Он наслаждался этим процессом интеллектуального фехтования, где сам ещё пока был непобедимым мастером, но уже ощущал, как крепнут и смелеют его преемники. Прекрасное чувство, исполненное благородной гордости… — Профессор, — раздался неуверенный голос из середины зала. То была тихая девушка, которую Сэнку частенько видел глубоко погружённой в конспекты, но слышал — довольно редко. — А что, если… не останавливать и не отменять процесс? Что, если… сделать его управляемым? Сэнку замер. В голове шальным потоком пронеслись все вчерашние мысли, вечерний разговор с Геном о водорослях, его собственное озарение насчёт симбиоза… — Продолжайте, — взмахнул он рукой. — Что вы имеете в виду? — Ну, что, если мы сможем сделать так, чтобы биоминерализация подчинялась не каким-то стихийным правилам, а нашим конкретным? Чтобы мы могли этот процесс включать и выключать, например? — То есть, вы хотите взять процесс под контроль, я правильно понимаю? — он с любопытством склонил голову вбок. Половина аудитории уже повернулась в сторону девушки, той явно стало несколько некомфортно, но, увы, наука требовала социальных жертв, поэтому Сэнку настаивал. — Ага, — нервно сглотнула студентка. Он хмыкнул. — А что вы подразумеваете под «включать и выключать»? — Ну, вы же сами в прошлый говорили о ферментах и фотосинтезе… — девушка заёрзала, но, видя его прицельное и любопытное внимание, продолжила уже увереннее. — И я подумала, ну, что, если создать гипотетическую систему, которая реагировала бы не только на химические сигналы в организме, но и на внешние стимулы? Например, на свет определённой длины волны, это ведь уже часто используется, как раз, вот, в генной инженерии… — она покосилась в сторону парня в очках, и тот с умным видом закивал, подтверждая её мысль, будто искренне верил, что Сэнку и знать не знал о таких технологиях без их бесценного ликбеза. Впрочем, лучше уж так, чем совсем никак. Кто не считал себя умнее всех в девятнадцать лет, верно? Сэнку вот точно считал. Он, в целом, и до сих пор так думал, но это к делу не относилось, так что он задумчиво сдвинул брови, принимая во внимание всю эту важную информацию. Нет, она и правда была важной — ему самому эти мысли едва успели прийти в голову, и он ещё даже не особо успел от души их подумать. — Итак, вы предлагаете предаться фоторегуляции… — протянул он, сделав шаг поближе к доске, глядя при этом куда-то внутрь себя, на схему с чертежами и формулами, что уже незримо разворачивалась перед глазами. — Не вести переговоры со стихией, а вручить ей дистанционный пульт управления. Чисто теоретически, разумеется, мы ведь об абстрактных вещах говорим… — Сэнку схватил мел и принялся писать с лихорадочной скоростью. — Итак, давайте представим гипотетический сценарий… мы создаём синтетический пептид, который действует как «приёмник». Один сигнал, скажем, синий свет — переводит всю систему в состояние «покоя». Другой, зелёный — в состояние «активности»… — он чертил схемы, стрелки, обозначающие «сигнал А» и «сигнал Б», и ощущал, как по венам пузырится восторг. Прекрасно! Наконец-то можно совмещать приятное с полезным — и продумывать порядок действий с нано-кристаллами прямо на парах! — Но почему бы нам не пойти дальше? Мы можем запрограммировать всё так, чтобы в «активном» состоянии наш гипотетический агент был восприимчив только к определённым синтетическим маячкам! — он обернулся к студентам, которые, за исключением парочки человек, явно вообще перестали улавливать нить происходящего. — Тогда мы получим не просто примитивный выключатель, а настоящий селективный усилитель! Представьте: вы можете точечно, в определённом месте гипотетической биологической системы, включать процессы… скажем, направленной минерализации. Или, наоборот, её полного подавления. Всё зависит от того, куда и какой свет вы направите. Это уже настоящий химический интерфейс получается! Прямое, адресное взаимодействие с процессами минералообразования! Аудитория затихла, заворожённая потоком его воспалённого сознания. Сэнку на секунду поймал себя на том, что буквально почти напрямую говорит о своём собственном проекте, и если это всё услышит Хьюстон, то хорошо не будет никому, и потому усилием воли сделал шаг назад, к академичной сухости. — Разумеется, это лишь умозрительная модель, — бросил он, слегка сбавив тон. — Но она иллюстрирует принцип: вместо того чтобы бороться с нежелательным процессом, мы можем поставить его на службу. Превратить разрушительную силу в инструмент. В теории, подобный подход мог бы найти применение… ну, например, в создании «умных» биосовместимых материалов, которые меняют свои свойства по команде. Или в направленной доставке лекарств- — Но профессор, — осторожно встряла мисс Райт, — если так можно контролировать один процесс, в нашем случае, минерализации… то в перспективе, теоретически… можно было бы контролировать и многие другие процессы… И задавать новые правила работы всей системы? Сэнку замер, осознавая всю глубину этого вопроса. Фактически, мисс Райт была права… — В самой смелой теоретической парадигме… да, — выдохнул он, чуть понизив голос. — Мы говорим о принципиально новом уровне контроля над метаболизмом. Не о лечении корректной болезни, а скорее о перепрограммировании отклика на повреждение. У нас есть какие-то старые, повреждённые клетки? Гипотетически, можно было бы инициировать их контролируемое удаление, и одновременно запустить деление здоровых клеток по соседству. Или, например, можно было бы временно усилить работу систем детоксикации в конкретном нужном органе. Эдакая биологическая инженерия в реальном времени. Оптимизация живой системы на лету… — Сэнку заметил, как студенты смотрят на него с лёгким ужасом, и понял, что снова перегнул палку, уйдя куда-то в чистую научную фантастику. — Но всё это, повторюсь, — он поднял ладони в капитулирующем жесте, — лишь плод довольно смелых умозаключений и теоретических домыслов, которые лежат, увы, ну очень далеко за гранью современных технологий. Чтобы реализовать нечто подобное, потребовалось бы совершить десятки Нобелевских прорывов подряд, — усмехнулся он, и по залу сразу пробежала волна смешков. — Но ведь именно за тем, чтобы однажды совершить такой прорыв, вы все здесь и сидите, верно? Чтобы научиться мыслить настолько смело, что сами границы возможного отступят для вас назад! — Сэнку сделал паузу, чтобы немного сбить накал, и снова вернул взгляд на доску, испещрённую формулами и стрелками. В голове звенела тишина после бури из собственных мыслей. Управляемая минерализация… световой контроль… Он уже и сам пришёл к этим выводам, однако… — Однако, — вновь начал он, повернувшись к аудитории, — даже самый долгий и почти невозможный путь начинается с первого шага. И в данном случае этот шаг — найти тот «пульт», что уже есть в нашей природе. Итак, мы хотим указать процессу минерализации, где ему можно разворачиваться, а где — нет. Как мы это сделаем? — Создадим запреты? — Отлично, но как? — С помощью хелаторов! — Погодите, но вы же сами сказали, что глобальные хелаторы вроде ЭДТА — это слишком грубо… Сэнку фыркнул. Ребята схватывали на лету. — Верно мыслите, господа, но вопрос был с подвохом. Просто потому, что этот «запрет» уже существует! Вспомните основы биохимии. Назовите мне эндогенные ингибиторы кальцификации мягких тканей. От куда-то с заднего ряда прозвучал неуверенный голос. — Пирофосфаты? — Да! — Сэнку щёлкнул пальцами и записал на доске «PPi». — А ещё? — Матричный Gla-белок… — добавила тихая девушка, которая и начала весь этот разговор. — Точно! MGP! — Сэнку вывел на доске крупные буквы. — Ещё? — Фетуин-А! — Бинго! Десять тысяч очков вам в нашей импровизированной викторине, — он записал все три названия и подчеркнул их волнистой линией. — Вот они! Наша врождённая система защиты от окаменения! Наш естественный «анти-каменный щит», если хотите. Эти молекулы постоянно патрулируют наш организм и не дают солям кальция выпадать в осадок там, где это не надо. Но в условиях такой патологии, как моя… — он едва не проговорился, но успел поймать себя и прикусить язык, — …как моя теоретическая модель, встроенных сил не хватает. Враг слишком силён. Что будем делать? — Сэнку отступил на шаг и обвёл взглядом аудиторию. Кто-то чесал затылок, кто-то просто по-совиному моргал, но явно никто из ребят не понимал, чего их профессор пытался от них добиться. Впрочем, Сэнку сам-то для себя на этот вопрос ещё не ответил, наивно было рассчитывать, что свежие студенческие мозги выдадут ему готовый результат на блюдечке с голубой каёмочкой… Он снова посмотрел на схему на доске. Что ж… Стратегия, рождённая в гараже, обрела конкретную молекулярную мишень — а это было уже больше, чем вчера. — Ваше домашнее задание, — выдохнул он, ощущая, как чешутся руки в желании бежать и что-то делать, — к следующему занятию найти и проанализировать все известные доступные работы за последние пять лет, которые касаются регуляции экспрессии гена матричного Gla-белка. Особое внимание уделите не генной инженерии, а фармакологическим агонистам и индукторам. Нас интересуют маленькие молекулы, которые могут заставить наши собственные клетки производить больше этого белка. Тот, кто обнаружит самого перспективного кандидата, получит дополнительные баллы и моё безграничное уважение. Звонок прозвенел как по заказу, но никто не бросился к выходу. Ошеломлённые студенты перешёптывались, листая учебники и конспекты, а Сэнку, не теряя ни секунды, схватил свой портфель и ринулся к двери. Коридор был полон народу, но он точно знал, куда двигался, и его взгляд мгновенно выхватил из толпы знакомую фигуру, что пробивалась к выходу. — Хром! — Сэнку, не церемонясь, схватил его за рукав лабораторного халата и потащил за собой в боковой коридор, что вёл к запасному выходу и кладовым помещениям. — Ты мне нужен! — Эй, полегче! — тот вырвал свой локоть из хватки и недовольно шикнул. — Что за спешка? Я шёл обедать! Ты чего такой взбалмошный? Сэнку втолкнул Хрома в полутёмную кладовку, в которой пахло пылью и старыми тряпками, и захлопнул за ними дверь. В узком пространстве, заставленном швабрами и стопками старых журналов, его бушующая под кожей безудержная энергия казалась ещё более взрывной. — Слушай, я, кажется, всё понял, — начал он, не переводя дух. — Всё наконец сложилось. — Да о чём ты, бро? — Я понял, как сделать контроллер, а не ингибитор. Мы не будем блокировать нано-кристаллы, мы будем ими управлять! С помощью света! Представь: один сигнал — стоп, другой — старт, но только в нужном конкретном месте! Мы создадим фоторегулируемый пептидный «тюнер»! Смотри-… — он потянулся было к воображаемой доске, но Хром, нахмурившись, перебил его. — Погоди, погоди. Сэнку. Ты на каких таких спидах? Ты ещё в пятницу был похож на выжатый лимон… — Хром прищурился, вглядываясь в его разгорячённое лицо. — С тобой всё в порядке? — Всё отлично, но послушай, в субботу мы с Геном- Хром оторопело моргнул. — С кем? С Геном? — Да, он теперь живёт у меня, — отмахнулся Сэнку, — там долгая история, но это не важно, так вот- — Постой… — тот замотал головой, поднимая руки. — Ты говоришь, что тот парень из бара, который исчез на месяц, и по которому ты буквально сходил с ума, теперь живёт у тебя? И это, по-твоему, «не важно»? Сэнку, бро, да что с тобой? Где он был? Что случилось? — У него были проблемы с жильём, но теперь всё нормально. Хром, сейчас это действительно не важно! Сосредоточься на работе! — О, поверь, я сосредоточен на работе как никогда, блядь, — Хром фыркнул и с раздражением провёл рукой по своим вихрастым волосам. — Твой крёстный папочка вчера устроил настоящий матифик! Я из лабы больше суток не вылезал! Сэнку насторожился, ощущая, как весь его энтузиазм, что ещё минуту назад пузырился под кожей чистым шампанским, вмиг испарился до самых костей. — Что там случилось? — на фоне собственных переживаний он умудрялся забывать, что параллельно с его собственной борьбой с «Медузой» велись и другие процессы… — Начались, так сказать, «испытания на добровольцах», — Хром понизил голос, хотя они и стояли в закрытой маленькой кладовке, и вокруг не наблюдалось ни души. — В субботу привезли первую партию «биоматериала», я видел их в карантинном боксе. Кажется, все чуваки из какой-то тюрьмы, бледные, испуганные… Хьюстон побыл с ними пять минут, пообещал им сокращение срока за участие в «важном государственном эксперименте», и они, блин, подписали всё, что он им подсунул, а в воскресенье… — он нервно сглотнул. — В воскресенье у десяти из них началось окаменение. Не такое медленное, как у тебя, а прям быстрое. Ты бы видел, это жутко — пиздец, судороги, крики… Мужиков увезли в изолятор, а Хьюстон только и сказал: «Статистическая погрешность. Продолжаем». Я в ахуе, если честно, до сих пор под впечатлением… — Погоди, но разве он… не пытается найти стабилизатор? — сердце билось гулко и тяжело. Сэнку с трудом перевёл дыхание. — Он говорил, что ему критически важно понять, как использовать потенциал технологии, но… — Бро, ему действительно важно использовать потенциал технологии, но, согласись, это гораздо проще делать, когда не сильно паришься, окочурится твой белый кролик или нет… — мрачно хмыкнул Хром. — Да и вообще, он, кажется, считает секунды до дедлайна от военных, ему нужен любой результат, лишь бы показать, что технология работает. А то, что она убивает… Так он, видать, считает, что это приемлемые издержки. «Прогресс требует жертв» — это теперь его новая любимая фраза. Они стояли в пыльной кладовке, и Сэнку пытался понять, что же ему, блядь, делать. Рассказать о своих успехах? Но у него и самого не всё так гладко… Да и вообще, какая разница, что он там придумал, если Ксено уже всё равно испытывал «Медузу» на живых людях? К тому же, как бы цинично это ни звучало, но подобные эксперименты без оглядки на последствия и впрямь могли серьёзно продвинуть дело, это у Сэнку просто не было ни одного запасного тела, и потому он медлил и пытался быть предельно аккуратным, но… — Ты говорил ему о каких-нибудь наших действиях? — осторожно уточнил он у Хрома. Тот хмыкнул. — Кажется, об азотной кислоте он и так догадался, — не-а, он не догадался, это Сэнку дал ему наводку, но Хрому лучше об этом не говорить, — так что делал примерно всё то же, что и мы, но, откровенно говоря, пока результаты не впечатляющие… Сэнку понуро кивнул. — Ну, ещё бы… — Слушай, — Хром заглянул ему в глаза, положив руку на плечо. — Я немного беспокоюсь, что пока ты будешь собирать в гараже свой «пептидный тюнер» из говна и палок, Ксено либо прикончит кучу людей, либо… ну, действительно получит то, что хочет. И тогда тебе, дружище, наступит настоящая жопа. Ты ж будешь живым доказательством его былого провала… — Я знаю, — прошептал он, устало потерев переносицу. — Поэтому, пока там Ксено играет в бога, нам надо работать быстрее него. Хром вздохнул. — Ну, тут не поспоришь… Ладно, рассказывай, что гениального ты там опять придумал. — Ну, короче, представь себе: фоторегуляция… ••• Пронзительный крик гулким эхом разнёсся по тесной подсобке, и Ген аж подпрыгнул на месте, в следующий миг уже будучи перед ней и осторожно зажимая ей рот чертовски холодной ладонью. — Да тише ты, Юдзу-чан! — испуганно зашипел он. — Что ты так кричишь? Сюда же сейчас вся охрана сбежится! — Ты кто, блядь, такой?! — Юдзуриха рявкнула и отскочила в сторону, отдирая от себя его руку. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ген смотрел на неё с искренним изумлением, широко распахнув свои странные мерцающие глаза. — В смысле?! Так ты же сама только что сказала, что знаешь, кто я такой! Я всего лишь продемонстрировал! — Ну, так я думала, что ты какой-нибудь спидозный героиновый наркоман в терминальной стадии! — практически взвыла Юдзу, дрожащим пальцем указав на зеркало. — Но я никак не ожидала… ЭТОГО! На лице Гена промелькнула целая гамма эмоций — от шока и глубочайшего оскорбления до какого-то забавляющегося любопытства. — Я? — он ткнул себя пальцем в грудь. — Спидозный наркоман? Да какого чёрта? Почему?! — Ну как почему? — Юдзуриха замялась, лихорадочно пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение своим выводам и сказать это всё так, чтобы никого не обидеть, но всплеск адреналина и общая абсурдность ситуации ломали все внутренние барьеры. — Ты бледный, как полотно! Дрожишь постоянно, тремор в пальцах, не ешь нихрена, и не пьёшь! На солнце неадекватная психическая реакция! Впалые глаза! Резкая потеря веса! А, ну, ещё и реакция на запахи крови и спирта, такое частенько бывает у наркоманов в ломке! Что, по-твоему, я должна была думать?! Ген замер, чуть приоткрыв рот, и медленно перевёл взгляд с неё на своё искажённое отражение в зеркале, а потом снова на неё. Спустя пару секунд он сдавленно хмыкнул. — Ну, когда ты вот так всё это преподносишь… — он нервно усмехнулся, — то, в принципе… да. Достаточно обоснованное предположение. Юдзуриха не сдержалась и тоже фыркнула. На секунду в душной комнатке повисла неловкая тишина, которую разбавляло лишь их прерывистое дыхание и бешеный стук её сердца. — Так ты… — Юдзу сглотнула ком в горле, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. — Ты хотел меня убить? — Конечно, нет! — Ген ошалело хлопнул ресницами, глядя на неё с искренним недоумением. — С чего ты это взяла? — Ну, ты сказал, «ты мне нравилась» и зашипел, обнажая зубы, — она нервно всплеснула руками, — что это, если не классическая сцена из какого-то дешёвого ужастика?! — Эм… Ну, я просто хотел показать тебе, кто я, — осторожным тоном начал Ген. — Но обычно после того, как люди это видят, они предпочитают делать вид, что не знают меня. Или кричат. Или пытаются прибить меня осиновым колом к полу. В общем, отношения как-то не складываются, так что… Юдзу, всё ещё не веря своим глазам, ушам и пошатнувшемуся здравомыслию, медленно сползла по двери и уселась на пол, обнимая свои в колени. — Ну, если ты каждый раз заводишь этот разговор вот так, будто ты какой-то грёбаный вампир, я не удивлена, что у тебя проблемы с коммуникацией. Тот же смущённо потупился, переминаясь с ноги на ногу. — Ну… — он пожал плечами. — Технически… я и есть вампир. — О, господи Иисусе, — Юдзу простонала и закрыла лицо руками. — Что значит технически? Технически вампир! Я что, сплю? — Ген открыл было рот, но она уже мотнула головой, не уверенная, что готова к объяснениям. — Ладно, не отвечай, хорошо, допустим. А Сэнку… ну, не в курсе, что делит квартиру с технически вампиром? Лицо Гена стало глубоко несчастным. — Нет, — тихо признался он. — И я очень надеюсь, что ты ничего ему не расскажешь. — В смысле, ничего не расскажу?! А если ты его сожрёшь, блин, как я могу это допустить! И вообще, вампиров же не существует, как это всё возможно, хоть технически, хоть гипотетически, я уже ничего не понимаю-… — её голос снова стремительно пополз вверх, и Ген сделал шаг вперёд, с мольбой сложив ладони. — Юдзу-чан, милая, давай ты только не будешь кричать, и я всё тебе объясню! Как я могу объяснять, если ты вопишь? Юдзуриха с силой выдохнула и попыталась поглубже вдохнуть этот чёртов больничный воздух, который вдруг показался густым и душным. Она выпрямилась, облокотились спиной о дверь и усилием воли заставила свою личность врача взять верх над инстинктами испуганного человека. — Да, — кивнула она. — Хорошо… — и провела ладонью по лицу. — Извини, я просто, так сказать, немного в ужасе. Но ты продолжай. Я всё ещё жду объяснений. Ген посмотрел на неё с опаской. — Я расскажу, только ты пообещай, что ничего не расскажешь Сэнку. — Я не могу ничего обещать! — тут же отрезала Юдзуриха. — Сэнку мой друг, и он впустил тебя в свой дом, и, ты уж извини, но его жизнь и безопасность для меня сейчас важнее! — Я просто… — Ген понуро отвёл взгляд в пол, нервно перебирая пальцами краешек свитера. — Я не уверен, что он… В общем, у меня довольно сложные отношения с биотехнологами. Юдзуриха фыркнула. — Что, боишься, что он сдаст тебя на опыты? — она попыталась сказать это шутливо и иронично, но Ген не засмеялся. Он лишь поднял на неё свои ртутные глаза, где плескалась старая, глубокая, въевшаяся в кости боль вперемешку со страхом, и Юдзу ахнула, осознав. — О, господи… Ты и правда боишься, что он сдаст тебя на опыты… Он молча кивнул, помолчал пару секунд, глубоко вздохнул и резко выдохнул, так, словно собирался нырнуть в купель болезненных воспоминаний. — Когда-то я работал в хосписе, — начал он тихо, — я был там штатным психологом. Помогал принять смерть людям, для которых медицина уже ничего не могла сделать. Онкология ещё ладно, её хотя бы можно как-то объяснить, но… У меня было несколько пациентов с болезнью Крейтцфельдта-Якоба. Это было куда сложнее. Юдзу непроизвольно поморщилась. Прионные заболевания и впрямь было крайне сложно объяснить. Да что там — даже осознать. Одни из самых жутких и беспросветных недугов, когда мозг стремительно превращается в губку, личность распадается, и человек умирает мучительной смертью в течение года, максимум — двух. Учёные не понимают, как остановить процесс прионизации белков, и потому лечения нет и пока не предвидится… — Я видел, как они угасали, — голос Гена казался пугающе ровным, и, как показывал опыт Юдзу, для тех, кто сталкивался со смертью, это не означало ровным счётом ничего хорошего. — Это было… тяжело. Но я справлялся, всё было хорошо… Пока я не начал замечать симптомы и у себя. Сначала нарушения координации. Потом небольшие провалы в памяти. Мышечные спазмы… — он тяжело вздохнул, мотнув головой, будто пытался отогнать воспоминания. — В общем, диагноз подтвердился, приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. Так жутко это осознавать… Мне было всего двадцать пять, а у меня в распоряжении оставался максимум год. Может, меньше… — он замолчал, невидящим взглядом уставившись в стену. Юдзуриха хотела бы что-то сказать, но слова застревали в горле, а сердце сжималось от сострадания. Она могла себе представить этот леденящий душу ужас, но что тут скажешь? К тому же, это явно был не конец истории… — Спустя пару месяцев я узнал, что в наш хоспис обратились учёные из одной… так скажем, частной исследовательской лаборатории. Они предлагали безнадёжным пациентам поучаствовать в испытаниях новой терапии. Что-то связанное с нанотехнологиями и кардинальным перепрограммированием клеточного метаболизма. Проект «Феникс». Никаких гарантий, конечно, никто не давал, но когда ты безнадёжно болен, и шансов прожить ещё хотя бы пять лет не то чтобы мало, их попросту нет, то, в целом, никакие гарантии и не нужны, хватает крошечной надежды. В общем, наши пациенты туда повалили. Я тоже пришёл к ним, но как психолог, хотел оценить риски для своих подопечных. Но беседа с руководителем… — Ген невольно сжал кулаки, нахмурившись, — оказала на меня действительно большое влияние. Тот был проницательным ублюдком. Он увидел мой страх, сказал, что есть во мне «личная заинтересованность» — и предложил надежду на спасение. Говорил, что их метод может не просто остановить, а «переписать» болезнь на фундаментальном уровне. Что я смогу стать «больше, чем человеком», — горько усмехнулся он, показав кавычки пальцами, — но я тогда не придавал значения этим словам. Я был молод, напуган и мне отчаянно хотелось жить. — Погоди… — внезапно в голове у Юдзу что-то щёлкнуло. — Я… я, кажется, слышала эту историю! Лет семь-восемь назад, я помню, все обсуждали, как психолог из одного хосписа бесследно исчез в один день. Все тогда думали, что он просто не выдержал давления, и, ну… покончил с собой. Обсуждали ещё, что всем работникам, связанным со смертью, обязательно положена терапия… Ген с мрачным видом пожал плечами. — Ну, ты знаешь, фактически так всё и было. Старая версия меня и правда умерла в той лаборатории. — Что они с тобой сделали? — прошептала Юдзу. — Ты знаешь, теория была в равной степени и гениальной, и безумной… — его голос снова стал монотонным, отстранённым. — Кажется, они хотели создать людей, способных к фотосинтезу, или типа того… Мне ввели сыворотку с синтетическим кристаллическим хлорофиллом — сложную молекулу, которая должна была встроиться в клетки и позволить им получать энергию напрямую от солнца. Вместе с ним — специальный вирусный вектор, который должен был доставить этот хлорофилл в поражённые прионами клетки мозга. Суть была в том, чтобы кристаллическая решётка стабилизировала белки, не давая им неправильно сворачиваться. Юдзуриха медленно кивнула. С научной точки зрения это… имело какой-то извращённый смысл. Чудовищный риск, конечно, но логика в этом была. — Ого… — выдохнула она. — И это сработало? — Сработало, — Ген мрачно усмехнулся. — И даже слишком хорошо. Почти неделю меня сжигала лихорадка с температурой под пятьдесят и с нейровоспалением, от которого я кричал сутками. Я буквально горел заживо изнутри. Клиническая смерть наступала, кажется, трижды, но это было лишь формальностью. Однако когда я очнулся… прионных белков в анализах не было. Болезнь отступила. — Но?.. — Юдзу уже знала, что это «но» там точно было. — Но «Феникс» не вылечил меня. В том смысле, что он… ну, скажем так, заменил одну болезнь на другую. Синтетический хлорофилл в итоге встроился в мои клетки, но оказался дефектным. Под любым UV-излучением он начинал вырабатывать не энергию, а токсины, буквально сжигая меня изнутри. Моя кожа стала получать кровавые химические ожоги от солнечных лучей, а сетчатка перестала фильтровать свет. Яркий свет стал для меня ослепляющей пыткой. Ты себе не представляешь, как это было больно. Юдзуриха невольно поёжилась, переваривая услышанное. Да уж… Она бы на месте Гена тоже не хотела выходить сегодня из дома. Бррр… Она снова посмотрела на Гена, и взгляд упал на его глаза — гипнотические, неестественные, невидящие-… Погодите. Он ведь не был слепым. — А что в итоге стало с твоими глазами? — осторожно спросила она. — Как ты видишь? Или там тоже случился какой-то побочный эффект? Ген горько усмехнулся, качая головой. — О, глаза стали отдельной почвой для скандалов… Когда стало ясно, что моя сетчатка разрушается и я стремительно слепну, а значит, не способен стать энциклопедически-успешным результатом эксперимента, в той лаборатории решили не останавливаться. Они заявили, что если природа не справляется, её нужно улучшить. — Улучшить? — с опаской нахмурилась Юдзу. — Ага. Они хотел создать аналог тапетума — это такой светоотражающий слой, как у кошек. Ну, чтобы улавливать каждый фотон в темноте. Но вместо биологических пигментов они использовали… — Ген на мгновение задумался, словно пытаясь вспомнить нужные слова, — …коллоидный раствор наночастиц какого-то там жидкометаллического сплава. Кажется, это так называлось. По сути, микроскопические капли ртути. Юдзуриха ахнула. — Ртути?! Но она же невероятно токсична! — Для обычного человека — да, — кивнул Ген. — Но мой изменённый метаболизм… он как-то с этим справился. Я точно не знаю, как это работает. Насколько я понимаю, эти частицы встроились в сосудистую оболочку глаза. В полной темноте они пассивны, зато я вижу всё и очень чётко. В обычном свете мне немного некомфортно, но терпимо. Но при ярком солнце они активируются и начинают вибрировать с чудовищной частотой, создавая… своего рода динамический щит. Этот «ртутный тапетум» отражает и рассеивает большую часть вредного ультрафиолета и избыточного видимого спектра. Без этого щита солнечный свет убил бы меня за минуты. Но за всё своя плата, понимаешь? — И какова же плата за этот щит? — прошептала Юдзу, загипнотизированная. — Ну, во-первых, я даже из тени не могу наслаждаться солнцем, потому что могу умереть. А во-вторых… — он чуть повернулся и посмотрел на неё прямо. В тусклом свете подсобки его глаза буквально светились жутковатым, жидкометаллическим сиянием, — …глаза теперь всегда выглядят так. Мне говорят, что это жутко, будто они мерцают. Ты знаешь, далеко не все считают это привлекательным. В основном — наоборот. Они замолчали. Юдзу смотрела на него и пыталась всё осознать. В голове не укладывалось очень много, но у неё ещё были вопросы. — Погоди… — нахмурилась она в конце концов. — Но почему ты сказал, что технически ты вампир? — Нууу… — протянул Ген, — потому что ускоренный метаболизм, который запустил во мне «Феникс», требовал безумного количества ресурсов для постоянной регенерации — железа, витамина B12, специфических факторов роста… Вся обычная еда стала бесполезной, более того — тошнотворной. Мой желудок её просто не усваивал, меня выворачивало. Зато я почувствовал дикую, животную тягу к крови. Это был единственный источник строительных ресурсов, который моё тело могло принять и переработать с достаточной эффективностью. Так что… ну, да. Я вампир, — он произнёс это слово с таким стыдом, что Юдзурихе захотелось его обнять. — Но я не монстр по природе, Юдзу-чан. Я, блин, настоящая биохимическая авария. Сломанная машина, которую починили на скорую руку, и теперь она работает только на самом примитивном и отвратительном топливе. — Биохимическая авария, которая не отражается в зеркале? — Юдзу покосилась в сторону стены, где всё ещё висело жутковатое отсутствие отражения. — Это тоже из-за… этого? — Ага, — он вздохнул. — Я точно не знаю, как это работает, я далёк от физики, но, насколько я понимаю, зеркало отражает свет от поверхности, однако мои глаза постоянно испускают этот модулированный отражённый свет, и для зеркала это просто хаотическая помеха. Оно, как бы, видит только эту рябь. Это не я не отражаюсь, это моё отражение — сплошная интерференционная картинка. Я думал, так будет везде, но, представляешь, в камере всё по-другому! — заулыбался Ген. — Я понятия не имею, почему, но камера меня видит! — Охренеть… — прошептала Юдзуриха. Это было одновременно ужасающе и восхитительно. Чудовищно и прекрасно. Кем бы ни был тот, кто всё это с Геном сделал, он был безумцем, но безумцем с размахом. — И… как ты остался жив? Или как ты сбежал, если это была такая секретная лаборатория? Ген горько усмехнулся. — Мне помогла их самоуверенность. К тому моменту они уже считали меня слишком слабым, чтобы представлять угрозу. Дверь в мою палату не всегда закрывали — зачем, если я с трудом с кровати поднимался и мог по сути только разговаривать? Но, знаешь, я ж психолог. Разговор — это моя работа. Однажды ночью я так заболтал дежурного техника, который делал обход, что тот оставил свой пропуск с RFID-меткой на столике. Я его стащил, и просто… пополз по коридору, как червь, — он хихикнул, предаваясь воспоминаниям. — Ключ на выход сработал, и я оказался на улице. В чём был, прям в больничной пижаме. Больше я ничего не помню — только то, как полз в темноте, пока не потерял сознание в каком-то промышленном районе, в куче картонных коробок. — И они тебя не искали?.. — Искали, конечно… Я был для них набором нерешаемых проблем: неконтролируемый метаболизм, уродливые побочные эффекты, полная непригодность к запланированной миссии «нового человека». Я слышал, как руководитель сказал ассистенту, что меня надо «утилизировать». Мало того, что я был браком, который проще уничтожить, чем пытаться довести до ума — к тому же, я слишком много знал. Ходячий компромат на дрожащих ножках. — Боже мой… — Юдзуриха покачала головой, глядя на него с растущим ужасом. — И что ты делал, когда сбежал? Годами? Где ты брал… «еду»? Ген стыдливо опустил голову. — Сначала… это было отвратительно. Я ночевал в подвалах, на заброшенных стройках. А «еду» воровал в больницах. В приёмных отделениях, где ночью никого нет, я пробирался в процедурные и выпивал остатки из пробирок, которые не успели утилизировать. Иногда… ну… я находил бомжей, которые были или без сознания — или уже мертвы. Это был самый тёмный период моей жизни, Юдзу-чан. Я ненавидел себя каждую секунду. Юдзурихе стало физически плохо от всех этих откровений, но она понимала, что вряд ли Гена можно было винить во всём этом. Перед ней был не монстр, а загнанный в угол, отчаявшийся человек, который умудрился не сломаться, как бы судьба его не ломала… — Так прошло несколько лет, — продолжил тем временем Ген. — Я залёг на самое дно, ждал, когда шумиха утихнет и меня перестанут искать. Я думал, что смог замести следы. Был уверен, что все решили, что я помер где-то под забором и забили на меня. Я решил начать новую жизнь. Нашёл способ подделать документы и устроился санитаром в центр переливания крови… — Юдзу нахмурилась, и Ген пояснил: — Там работал один мой старый знакомый, алкоголик-лаборант, который за бутылку согласился замолвить за меня словечко. И вот там… о, жизнь и правда наладилась. Да, я таскал донорскую кровь из списанных пакетов, и да, это не очень хорошо, но это было уже более цивилизованно, и я чувствовал себя человеком. Но… — он вздохнул, — свежая, горячая кровь… она действительно лучше усваивается. В ней есть всё, что нужно моему телу. Пить донорскую кровь — это как питаться полуфабрикатами, выжить можно, но порою жизненно необходимо поесть и супчик, понимаешь? Юдзу заторможенно кивнула. — И ты?.. — Ага. Со временем я нашёл подходящий способ. Очень пьяные и очень одинокие люди в баре… Нет, нет, не смотри на меня так, я не убивал никого, Юдзу-чан! — он замахал руками с искренним отвращением к самой мысли. — Я просто… находил добровольцев. Предлагал им секс на одну ночь — решил, что это взаимовыгодный обмен. Они мне — пропитание, я пил ровно столько, чтобы не навредить, а я им — удовольствие. Все в выигрыше. — Довольно сомнительно, ты знаешь? Ген пожал плечами. — Я не нашёл варианта лучше. — А кровь животных? — в голове мелькали все известные Юдзурихе факты о вампирах. — Ты пробовал? Он скривился как от дурного запаха. — Пробовал. И свиную, и говяжью… Всё не то. В чужеродном гемоглобине нет нужных мне факторов. Эта кровь взывает что-то вроде жуткой аллергической реакции и несёт почти нулевую питательную ценность. Мой организм научился метаболизировать только человеческую кровь. Я могу не есть довольно долго, но потом… — А что с твоими зубами? — спросила Юдзу, переведя взгляд на его губы. — Клыки — это тоже побочный эффект? — Клыки у меня и раньше выделялись, — Ген смущённо потрогал их кончиком языка. — Но после всего… ну, да, они заострились. Резорбция костной ткани челюсти в сочетании с постоянным напряжением жевательных мышц могла изменить и прикус, и форму клыков. Ну, или это был запланированный побочный эффект? Я не знаю. Но, да, теперь с ними… удобно есть. — Удобно есть… — с горькой усмешкой повторила она. В голове складывалась воистину душераздирающая картина. Когда-то в юности она любила сказки о вампирах — но это была не сказка. Это была история о том, как человека сломали, выбросили на свалку, и он был вынужден бороться за выживание в мире, для которого больше не был создан — и всё равно сумел сохранить крупицу человечности в безостановочном кошмаре. Юдзуриха смотрела на Гена — на этого изящного, хрупкого, безумно красивого парня, который оказался жертвой чьего-то безумного эксперимента, что превратил его буквально в ходячий труп… — Ладно, хрен с тобой, — решительно выдохнула она, поднимаясь на ноги. — Ты ж наверняка до жути голодный, да? Потому такой бледный и весь трясёшься? — Я ничего не ел уже около двух недель, — тихо признался Ген. В его голосе звучала такая щемящая уязвимость, что у Юдзу больше просто не было вариантов. Она резко развернулась и снова открыла дверь. — Идём. — Куда?! — В хранилище донорской крови, конечно! Будем тебя кормить. Там, увы, не свежее, охлаждённое, но… — в ртутных глазах запылала такая надежда, что сердце под рёбрами сжалось почти до боли. — Но полуфабрикаты ведь лучше, чем ничего, да? Ген закивал, до смешного радостный, и Юдзу повела его вниз, по задним лестницам, минуя людные коридоры — в большое подвальное помещение с холодильной камерой. Она приложила к двери ключ-карту и, пропуская Гена вперёд, скользнула внутрь вслед за ним. Подумав немного, она взяла с полки пару пакетов с густой тёмно-красной жидкостью. — Вот, — она протянула их Гену. — Только, ради всего святого, не расплескай тут ничего. Ген дрожащими руками взял пакеты — и выглядел так, будто ему вручили величайшее сокровище, какой-то священный Грааль, не иначе. Он отступил подальше в угол и отвернулся. Юдзуриха, преодолевая лёгкую тошноту, слушала тяжёлые и быстрые голодные глотки, с трудном осознавая, что этот парнишка делает то, что должно было казаться немыслимым — но что являлось для него вопросом выживания. Он повернулся спустя примерно десять минут — и, о, сразу стал выглядеть гораздо, гораздо лучше. Разница была воистину разительной. Пепельная бледность его кожи уступила место лёгкому здоровому румянцу. Дрожь в руках исчезла, и даже жутковатые ртутные глаза, казалось, светились изнутри уже другим, чуть более живым и тёплым светом. Он выглядел… здоровым. Ну, как минимум, ожившим. — Спасибо, Юдзу-чан, — прошептал Ген, шмыгнул носом — и сморгнул с ресниц предательскую влагу. — Ты… ты не представляешь, как много это для меня значит… — Ладно, ладно, — отмахнулась Юдзуриха, ощущая, как её щёки стремительно розовеют. Это было немного неловко, и в то же время чертовски интересно с профессиональной точки зрения. У неё ещё было столько вопросов! Но, наверное, не сейчас, наверное, с допросом лучше подождать… — Теперь давай, собирайся. Вытри кровищу с губ. Я отведу тебя в детское отделение. Пора работать! Он кивнул, но снова нахмурился. — Ты обещаешь не рассказывать об этом Сэнку? — Ген, — Юдзуриха посмотрела на него предельно серьёзно. — Ты должен сам ему рассказать. — Но… — Он не сделает тебе ничего плохого, — твёрдо припечатала она. — Я знаю его лучше, чем кого бы то ни было, Сэнку не такой. И, возможно, он сможет тебе помочь! Он же чёртов гений. Он точно что-нибудь придумает… Ген нервно сглотнул. — Но я так боюсь… — Я знаю, — мягко вздохнула Юдзу. — И я обещаю, что ничего не скажу ему сама. Но… ты должен это сделать. Ему нужно всё рассказать. Ради него. И ради себя. Ради вас, понимаешь? Он долго молчал, глядя в пол, вновь нервно теребя край свитера уже не дрожавшими пальцами. Наконец он выдохнул и со смиренным видом расправил плечи. — Ладно, — выдавил он. — Как-нибудь я всё ему расскажу. Когда буду готов. — Хорошо, — кивнула Юдзуриха. — А теперь пошли. У нас ещё много работы, вообще-то, мы и так опоздали почти на час… ••• Вечер в гараже тянулся мучительно долго. Сэнку вместе с Тайджу и Хромом пытались колдовать над созданием новой «Формулы 20», но работа не ладилась. Казалось, Сэнку был в своей импровизированной лабе только телом — но не разумом. Нет, он активно работал, лихорадочно метался между спектрометром и столом с реактивами, делал записи и раздавал указания, но всё это происходило будто на автомате, он то и дело спотыкался и ронял всё подряд без привычной точности в движениях. Он пытался сосредоточиться на синтезе своего революционного пептида-«тюнера», но мозг отказывался включаться в процесс на 110%, как бывало обычно, он был слишком занят бесконечным прокручиванием сладких воспоминаний: того, как Ген прильнул к его плечу, как нежно он смеялся, как ласково улыбался… И это, конечно, было очень приятно и всё такое, но Сэнку любил науку, так какого чёрта для его сознания она внезапно отошла на второй план? — Хром, подашь мне N-гидроксисукцинимид? — бросил он через плечо, одновременно пытаясь настроить pH-метр. Хром принялся с умным видом копаться в холодильнике с образцами. — Э-э-э… Он в синем флаконе или в зелёном? — В зелёном! — вздохнул Сэнку. — Мы же всё подписали? Синий — блокирующие реагенты, зелёный — активирующие! — А, ну да, точно… — Хром потянулся за флаконом. — Просто я до сих пор не до конца понимаю ход твоих мыслей, ты только думаешь, что объясняешь вслух, но на деле это не так, бро… — в этот момент Сэнку, отвлёкшись на мысль, как очаровательно Ген произносил его имя, резко развернулся и задел локтем стоящую на краю стола колбу с дистиллированной водой. Стекло со звоном разбилось о бетонный пол. — Чёрт! — ругнулся он, хватая тряпку. — Сорян, я что-то сегодня не в форме… — Я заметил, — мрачно буркнул Хром, подавая зелёный флакон. — Бро, это уже третья колба за вечер, на тебя списанных стекляшек не запасёшься. Может, передохнёшь? Присядешь, чайку выпьешь? — Я могу сделать чай! — подал голос Тайджу с противоположного конца гаражной лабы. — Печенек хотите? — тот сидел на ящике с инструментами и задумчиво полировал деталь для центрифуги, с удивительной нежностью обращаясь со столь хрупким для его мощных пальцев механизмом. — Спасибо, здоровяк, — вздохнул Сэнку, вытирая лоб. — Но сначала мне нужно закончить текущую стадию синтеза… — он снова потянулся к пробиркам, но заметил, что пальцы дрожат, и потряс рукой, чтобы немного сбросить напряжение. Да что ж такое. Он ведь даже не волнуется! Не о чем беспокоиться! Ну, разве что, не ясно было, как там Ген… Он ничего не писал целый день, и уж тем более не звонил, хотя Сэнку отправил ему несколько сообщений, которые остались без ответа. Может, с ним что-то случилось? Но, наверное, Юдзу сказала бы, если бы что-то пошло не так? По крайней мере, Сэнку на это надеялся… Чёрт, скорее бы уже вечер! Вернуться домой, снова увидеть Гена, его мягкую улыбку и чарующий ртутный взгляд… Так, блядь, Ишигами, соберись! Сэнку тряхнул головой и усилием воли попытался сосредоточиться. Он уставился на пробирку, зажав её в всё ещё слегка подрагивающих пальцах. «Ладно, Ишигами, давай, какой у нас порядок действий», — он выдал себе мысленную оплеуху, пытаясь загнать свой разум в знакомые рамки. «Стадия активации карбоксильной группы. Шаг первый: к раствору пептида в буфере MES добавляем N-гидроксисукцинимид… Нет, погоди, сначала EDC… Или сначала NHS? Чёрт, я же это всё наизусть знаю, почему так туплю? EDC, потом NHS, молярное соотношение 1.2 к 1… Или 1.5 к 1? Блядь, Ишигами, ты же сам эту схему писал!» Он зажмурился, пытаясь вытеснить из головы образ Гена, но вместо этого он будто увидел его ещё чётче, то, каким милым он был, когда чуть не устроил пожар, его трогательную смущённую улыбку, его- «Так, блядь!» — почти вслух шикнул он на себя. — «EDC, потом NHS, инкубация на вортексе при комнатной температуре… двадцать минут… или тридцать? Нужно следить за pH… pH должен быть между 6.0 и 7.0…» Он потянулся за pH-метром, но его взгляд вновь уплыл куда-то в бесконечное пространство между стенами. «А какой у Гена pH? — внезапно пронеслась абсурдная мысль. — Кислый или щелочной? На вкус он, наверное, как..» — Агхр! — Сэнку с силой потер виски. Он снова уставился на пробирку, пытаясь заставить себя увидеть молекулы, связи и химические превращения, но вместо цепочки аминокислот перед внутренним взором выстраивалось другое: Ген, который смеялся над его шуткой. Ген, который смотрел на него с таким доверием, что в грудине сжималось сердце. Ген, чьи губы… — Сэнку, блядь! — резкий крик Хрома внезапно с силой выдернул его обратно в реальность. — Ты льёшь в десять раз больше катализатора! Ты хочешь устроить тут взрыв? А можно не надо?! Сэнку отшатнулся и тут же убрал за спину руку с пипеткой. Он с ужасом взглянул на пробирку, где реакционная смесь уже начинала во всю неестественно пузыриться. — Блядь, — тихо ругнулся он, отставляя пробирку в сторону. — Блядь, блядь, блядь! Он отступил от стола и, вдыхая с видимым усилием, прислонился к стене. Какого чёрта всё валилось из рук?! Он не мог думать. Не мог работать. Весь его разум был где-то там, где сейчас находился Ген… Хром обменялся с Тайджу многозначительным взглядом, подошёл к Сэнку положил руку ему на плечо. — Бро, знаешь, что? Вали-ка ты домой. Серьёзно. Ты тут сейчас больше навредишь, чем что-то полезное сделаешь. Видно же, что ты вообще не здесь. Сэнку хотел было возразить, мол, вы чего, конечно он здесь, и вообще, он должен работать, и каждая минута на счету, но… Кажется, сейчас он действительно только всё портил. И действительно витал совсем не здесь. — Ладно… — выдохнул он. — Спасибо, ребята, за помощь. Завтра продолжим, я буду в норме, обещаю! — он не стал терять времени, и, едва выйдя из гаража на холодный вечерний воздух, достал телефон. — Привет, — трубку взяли очень быстро, и губы сами собой растянулись в улыбке. — Как ты? Скоро закончишь? — Я отлично! — голос Гена казался таким живым. — Думал о тебе целый день. Мы уже почти закончили, а ты там как? Охренеть. Ген думал о нём целый день. — Я уже освободился. Ты в больнице? Я могу за тобой заехать… — Буду только рад, — мурлыкнул Ген. — Встретимся у главного входа? Сэнку не пришлось уговаривать и просить дважды, он тут же нырнул в машину и уже через каких-то пятнадцать минут подруливал прямо к больнице, ощущая, как гулко и сладко колотится сердце в груди. Когда Ген открыл дверь и скользнул на пассажирское сиденье, Сэнку на мгновение потерял дар речи. Ген сиял. В буквальном смысле. Его обычно пугающе-бледная кожа светилась здоровым румянцем, а пронзительные глаза искрились какой-то весёлой энергией. Он казался оживлённым, умиротворённым и чертовски привлекательным. — Хорошо поработали? — прочистив горло, спросил Сэнку, выруливая на дорогу и стараясь не пялиться на своего очаровательного пассажира. — Неожиданно прекрасно, — Ген сладко потянулся на сидении, словно огромный кот, и Сэнку едва не вылетел на обочину в провальной попытке не следить за этим движением. — Мы весь день писали сценарий для рождественского утренника, а ещё я помогал с декорациями и костюмами! После обеда в тот кабинет нагрянули дети, и один карапуз из онкологического отделения попытался стащить у меня с головы уши эльфа, а другой, совсем малыш, спросил, не принц ли я из сказки, которого злая колдунья превратила в человека с серебряными глазами… — Ген мягко улыбнулся, глядя в окно. — В общем, мой дебют в роли помощника рождественского волшебника можно считать успешным. Думаю, ближайшие недели будут весёлыми. Они болтали всю дорогу. Ген с юмором рассказывал о своих злоключениях с клеем и блёстками, о том, как дотошная Юдзу трижды заставляла его перешивать костюм снежинки, пока Ген не достиг идеала, а Сэнку, в свою очередь, делился забавными студенческими перлами с сегодняшней лекции. Они смеялись, шутили, дополняли рассказы друг друга забавными комментариями, и Сэнку с изумлением ловил себя на мысли, что не мог ошибиться сильнее. Как он мог думать, что им с Геном однажды станет друг с другом скучно? С Геном было так легко… Весело. Не нужно было ни о чём специально думать и пытаться держать лицо… Как будто Сэнку знал его всю жизнь. Уже дома, переодевшись в удобные штаны и старую растянутую футболку, Сэнку взял с полки потрёпанный томик Борхеса — «Вымыслы», — и плюхнулся на диван в гостиной. После дня, полного стресса, формул и расчётов, ему ужасно хотелось вкусить чего-то, что унесло бы его в другие миры. — Не хочешь составить мне компанию? — он очень старался, чтобы его голос звучал непринуждённо, но, возможно, всё-таки не дожал. — После такого сложного дня я бы хотел немного расслабиться за чтением… — Разумеется, Сэнку-чан, — тепло улыбнулся Ген. — Звучит как отличный план! Он подошёл к дивану и устроился рядом, так близко, что Сэнку почувствовал исходящий от его тела лёгкий приятный холодок и сладковатый аромат, похожий на увядающие цветы. Ген не взял себе книгу. — А себе ты ничего не взял? — удивился Сэнку, отмечая большим пальцем то место, где остановился. — Меня куда больше интересует, что читаешь ты, — Ген придвинулся вплотную, прильнув к его плечу, чтобы заглянуть в книгу. — И послушать твой голос. Почитаешь мне вслух? Сэнку замер. Сердце заколотилось где-то в горле, а все мысли разом улетучились, оставляя разум кристально пустым и чистым. Он смотрел на строки, но не видел их, ощущая лишь лёгкий вес Гена на своём плече и его прохладную щёку, что почти касалась его шеи… — Ты же не против? — тихо уточнил Ген, не дождавшись ответа, и чуть извернул голову, чтобы посмотреть в лицо Сэнку. Их взгляды встретились. Сэнку рвано вдохнул, то, что он увидел в его глазах, заставило его собственное сердце замереть. Там не было ни привычной лукавой насмешки, ни соблазнительной улыбки, ни лихорадочного отчаяния, ни той пугающей пустоты, что иногда до сих пор там плескалась… Ген просто выглядел… довольным. Умиротворённым. Счастливым. Сэнку расслабился, улыбнулся ему, и Ген мягко улыбнулся в ответ. Его блестящие глаза в тот же миг озарились очаровательными лучиками морщинок. Он был счастлив по-настоящему. — Конечно, я не против, — прошептал Сэнку, не доверяя своему голосу. — Хотя я уже прочёл добрую половину. — Тогда просто введи меня в курс дела, — Ген устроился поудобнее, вновь уложив голову на плечо Сэнку. — И почитай мне что-нибудь вслух. Выбери свой любимый отрывок. Пожалуйста? — Ну, меня точно уговаривать не надо, — усмехнулся Сэнку. — Но помни, ты сам это попросил. Борхес — не самое лёгкое чтение. Ген фыркнул, кивнул, и Сэнку принялся пересказывать ему суть сборника, пролистывая страницы в поисках рассказа «Вавилонская библиотека». Прочистив горло, он начал читать вслух, и его голос, сначала немного неуверенный, вскоре снова приобрёл присущую Сэнку низкую хрипотцу, наполняя тихую комнату образами бесконечных галерей и шестигранных залов, в которых хранились все возможные книги мира…. Пока он читал, Ген положил голову ему на грудь, а Сэнку, почти не задумываясь, обнял его за плечи. К тому времени, как он закончил рассказ и оторвался от книги, в гостиной повисла уютная, тёплая тишина, которую нарушало лишь ровное, чуть слышное дыхание Гена и мерное тиканье настенных часов. Сэнку не чувствовал себя таким счастливым… он не мог даже вспомнить, сколько. Очень давно. Возможно, никогда. Он был ощущал себя счастливее, чем в свои студенческие годы, чем во времена защиты диссертации и в моменты первых успехов в «Биотек Хьюстон». Ему хотелось запечатлеть этот вечер в самой душе, спрятать его под рёбрами, чтобы навсегда сохранить это чувство покоя, тепла и абсолютной, безоговорочной правильности. Ген уснул, прижавшись прямо к его сердцу, и дышал глубоко и ровно. Сэнку смахнул непослушную белую прядь с его бледного лба, и его внезапно охватило непреодолимое желание поцеловать его в то место, где только что касались его пальцы. Не от страсти, хотя она и тлела где-то глубоко внутри, не от плотского влечения, а от какой-то глубинной потребности, от невыносимого тепла, что разлилось по груди и дошло до кончиков пальцев, от желания всем сердцем дать Гену понять, что он в безопасности. Что он нужен. Что его ценят. Что его любят. О. О, чёрт. Это осознание поразило разум Сэнку одновременно и восторгом — и чистым ужасом. Они оба — и Сэнку, и Ген — были людьми со сложными, запутанными судьбами. Его собственное медленное окаменение, его конфликт с Ксено, его сомнительные эксперименты — и таинственное, явно пугающее и травмирующее прошлое Гена, его страх, его странности — всё это вместе могло быть верным рецептом настоящей катастрофы. Взрывоопасной смесью, которая вела бы только к боли. И всё же… И всё же. Сэнку чуть наклонился и нежно, почти невесомо прикоснулся губами ко лбу мирно спящего Гена. Тот не проснулся, лишь глубже уткнулся куда-то ему грудь с выражением безмятежного покоя. Сэнку улыбнулся, ощущая, как что-то щемяще-тёплое и огромное переполняет его изнутри, и вновь погрузился в чтение, одной рукой перелистывая страницы, а другой крепко и ласково обнимая уснувшего на груди человека. Пока что этого было достаточно. Быть рядом. Дышать в унисон. Знать, что где-то там, за стенами этой квартиры, бушевал целый вихрь проблем и опасностей, но прямо здесь, на этом диване, царил хрупкий и совершенный мир.