Не упади

Погода мрачная. Снега не было, но был сильный ветер, морозящий щеки и пробирающий холодом насквозь. Куртки едва спасали. "Метеоры" и "Вымпелы" специально надели их короткой длины, чтобы не мешали ездить по катку, сковывая тело. Мимо катка проходили отучившиеся дети позже или дети, пробывшие какое-то время на кружке в школе. Сама она уже была почти пуста – ни криков детей из окон, ни монотонного голоса учителей. Скрежет и скрип коньков по льду катка раздавался громче гула любой перемены. Неполный состав "Красных Метеоров" и полный состав "Синих Вымпелов" контрастировал друг с другом. Вторым с капитаном, ответственным, но немного потерянным, было проще, но все они старались играть так, чтобы не вести на дно первых – у них капитана не было. Им труднее. Поэтому они старались придумать стратегии, подходящие под положение двух команд, и компромиссы противников. По крайней мере, Барашкин пытался. "Метеоры" были не столь рады этому – "жать руки" "Вымпелам" путем нахождения компромиссов и общих тактик равной игры им было не очень по душе. Ворчали и дулись. Голова каждого требовала капитана – и это не Соколов. Ни в коем, мать его, случае. Полтора часа напряженной игры без продыху, и обе команды с одышкой и красными, потными лицами, с прилипшими ко лбу прядями волос покатили к лавочкам вне катка. Побросали клюшки, поснимали шапки, чтобы охладиться впервые за сегодня желанным холодным ветром. Начали переговариваться каждый друг с другом, обговаривая тактики или жалуясь на соперников. В случае "Вымпелов", это особо яркая тема для разговоров – обсудить самоуверенность и нежелание работать, как команда с командой, когда у них нет капитана или когда у самих "Вымпелов" какие-то проблемы, было интересно и важно. "Метеоры" облегченно выдохнули, двигаясь к лавочкам и перебрасывая из руки в руку клюшку. Ваня присел на край одной из лавочек, нагнувшись к конькам. Развязал один, пора приниматься за второй. И тут краем уха он услышал разговор Пети с Тарасом и Львом. "Он там как вообще?" – спросил Лёва, поправляя красную шапку. "Должно быть, нормально... Хочу сейчас сгонять к нему" – дал ответ Петя, сжимая шапку с шарфом в руке. "Ну ты, это, "привет" от нас передай. Как-нибудь тоже заявимся" – сказал Тарас, легонько, хотя для его большого кулака не совсем, пихнув Хитрюка в плечо. Тот шикнул и выдохнул клуб холодного пара. Ваня больше не слушал, переключив внимание на ботинок, который необходимо надеть на освобожденную от конька ногу. Только Тарас и Лев удалились, Ваня вскочил и подковылял к Пете, который быстро стянул с себя коньки и уже зашнуровывал теплые ботинки. Клюшка, шарф и шапка лежали рядом, занимая всю лавочку. — Э... Петь, – позвал Барашкин, вертя клюшку в руках. – Ты к Роме пойдешь сейчас? – уточнил он. Хитрюк поднял глаза на потревожившего "Вымпела". Он прыснул, видя капитана синей команды в нелепом виде. Шапка немного набекрень, шарф разболтан, а на ногах отдельная песня: на правой ноге – незавязаный ботинок, на левой – разболтаный конёк. В руках вертится клюшка. — Ну и видок, Ягнёнок, – протянул Петя. — С какой стати интересуешься? – сменил он тему, но все еще по-издевательски ухмыляясь. Он вернулся к зашнуровыванию ботинок. — Ну, – протянул Барашкин, находя подходящие слова, – я думал тоже его навестить. И подумал, может, вместе? – осторожно предложил он. Петя скептически вздернул бровь, уже поднимаясь на готовых к хождению ботинках. — А тебе зачем к нему? — В смысле? – искренне не понял Ваня. – Навестить, говорю же. Он же... не чужой. — Мне – нет, – твердо сказал Петя. – А вот насчет тебя я бы поспорил. С чего ты взял, что он тебя хочет видеть? — Ну, как же... – заколебался Ваня. – Что такого в том, что соперник пришел навестить? Я и вчера к нему ходил. Он довольно нормально себя вел по отношению ко мне... — Смешной, Ягнёнок, ничё не сказать, – покачал головой Петя, надевая шапку. – У него сил нет, чтобы демонстрировать свою колючесть по отношению к тебе. У вас никогда не было нормальных отношений, и ты это знаешь. Так зачем тебе тратить свое время на парня, который тебя не хочет видеть? Ты б спросил сначала, а потом давил на него своим присутствием, – шепеляво, но твердо и четко обозначил какие-то границы Петя, убирая шарф, не нужный сейчас, и бутылку воды в рюкзак, где кучей были нагромождены учебники и одна ручка – нахрен Пете пенал? Потом, снова бросив на Ваню скептический взгляд, добавил: – И к тому же, мне еще Саню забирать. Он обогнул Ваню, оценив его насмешливым взглядом, и пошел прочь по тротуару, намериваясь пойти куда-то не на остановку, чтобы доехать до города, а на другую локацию, Ване неизвестную. Барашкин повел бровью, одновременно и стараясь не обращать внимание на Хитрюка, и задумываясь над его словами. "Вдруг, действительно Рома не хочет видеть меня?" – пронеслось в голове нервно, пугающе, отбивая всякое желание идти в больницу к сопернику. Ваня переминулся с конька на ботинок и наоборот, всё же решив поехать в город – домой, в просторную и теплую квартиру, а оттуда уже проехать пару остановок на автобусе до больницы. Ковыляя к своей лавочке, Ваня думал о словах Пети и об одной въевшейся не понятно для чего мысли: "Что еще за Саня?".

***

Петя быстро дошёл до здания бокса, потягивая сигарету. Выходящие из центральных дверей тренеры, другие взрослые или тренирующиеся дети бросали на него косые взгляды, показывая своим видом: "Что за неуважение? Курить в таком возрасте, да ещё и на фоне спортивного центра?". Но Пете было глубоко всё равно. Он не чувствовал холода, который продолжал бушевать на улице, и предвкушал первую встречу с другом, чья травма оказалась куда жёстче, чем он думал. Новость потрясла класс и их хоккейный клуб, включая "Вымпелов" и "Соколов" вместе с их придурком-капитаном Андреем. Незнающих толком нет. Даже Саня, которого или которую ждал сейчас Петя под окнами здания, не был или не была без оповещения. Вот двери в очередной раз открылись, и из здания вышла девочка лет тринадцати. Та самая Саня, в длинном пуховике, с большим шарфом на шее, в шапке с двумя большими помпонами на макушке и со спортивной сумкой на плече казавшаяся хрупкой и маленькой в сравнении с братом. Она подошла к Пете, протягивая руку для рукопожатия. — Денёк, – её голос сильно контрастировал с её невинным и девичьим внешним видом. — Здарова, Сань, – Петя отбросил сигарету, даже не пытаясь выбросить её в урну рядом, и с глухим хлопком соединил свою голую ладонь с её, облаченной в теплую руковицу, в дружеском рукопожатии. — Вот свинья, – фыркнула Саша, закатив глаза. – Выкинул бы. — Да похуй, – махнул рукой Петя, крепко обнимая сестру за плечи и ведя к остановке. – Ну, как, чё? — Да ничё, – бросила девочка, сжимая рукой лямку сумки. – Криворукова опять дерется, как инвалидка. И меня подставляет, и тренер злится из-за неё, – Саша говорила спокойно, но с негодующими нотками в её грубоватом голосе. — Нормально, – прыснул Петя, представляя картину. — Чё нормально-то?! Эта дура только время моё зря отняла! – рычала Саня. – Еще костяшки немного болят. Так выбесила, что я хуярила эту грушу, как в последний раз. И плевать, что я в перчатках была! — Ладно, Сань, забыли, – бросил Петя, на что Саша заметно занервничала: "В смысле забыли? А кому мне жаловаться?!". Но быстро пришла в себя, когда Петя заговорил дальше. – Ты Ромычу-то что-нибудь взяла? — Взяла, – твёрдо сказала девочка. – Я не знала, что брать, поэтому взяла печенье, то, что с шоколадной глазурью. Когда он у нас оставался, он вроде хавал их нормально. — Молодца, – Петя потрепал её по помпонам, отчего она скривилась. – Я яблок взял. Два. На больше денег не хватило. — Бомжара, – подколола брата Саша. — Завались, – Петя беззлобно пихнул её в плечо рукой и снова приобнял, двигаясь с ней прямо к остановке. Саня была младше Пети на три года. В свои триндацать лет она удивительно правильно умеет распоряжаться своим временем. Школа, потом бокс, тренировки на дому, ещё успевает заниматься своими делами после домашнего задания. В дополнение к этому, у неё хорошие оценки. Петя бы мог позавидовать сестре, да не в его это стиле: забивать огромный хер на учебу, тренироваться и валять дурака с друзьями по вечерам – это все его времяпровождение. Да и на успеваемость сестры ему было глубоко похер – когда мать просила помочь ей с уроками, Петя помогал, но не с уроками, а с прохождением игры или боксом. Вдвоем им не соскучиться. Что Петя, который всегда хотел братика, теперь и думать об этом забыл, что Саша, хоть и часто бесится из-за брата, но чувствует себя с ним, как с телохрантелем. С Ромой у них давно прекрасные отношения. Семья Хитрюков активно поддерживает отношения с ним, как с близким другом. Петя даже сосчитать не сможет, сколько раз Рома оставался у них в гостях и на ночевках. И не сможет вспомнить точное количество их совместных прогулок по городу или за городом. Все это, конечно, если Любовь Николаевна отпустит Рому и если он сам захочет оставить бабулю на какое-то время. Она всегда отпускала, но обязательно звонила и писала. Саня для Ромы тоже уже как младшая сестра, а вот Рома для нее... На самом деле, она сама не поймет, как к нему относится. Но она всегда рада ему, всегда делает подарки своими руками и всегда ходит на его матчи. Главное, она вместе с ним не терпит Барашкина. Порой она задумывалась, что если встретиться с Ромой и братом, ей бы хотелось быть на этой встрече только с Ромой. А ситуация с аварией так просто проехалась по ней, как КАМАЗ. Она волновалась и тянулась к нему ещё со времен, когда Рома с Петей перешли в пятый класс, а она была только во втором. И можно считать, что с этого момента Петя замечал её поведение и постоянно подкалывал, на что получал болючие пинки под зад от сестры или легкие удары кулаками по груди. Она злилась, а её зарумяненное лицо говорило о другом. Правду. Правду, которую сейчас от брата она не скрывала и не пыталась. Пожалуй, сейчас это единственный человек, которому она её доверила, и Петя, хоть еще тот "человек-слово", ни разу никому о ней не заикнулся.

***

— Здарова, Ромыч. Рома дрогнул, услышав знакомый голос у дверей палаты. Он резко повернул голову в сторону, почувствовав мелкую колкую боль в суставе. Он только собирался уснуть, уже начал проваливаться в сон, и тут на тебе. Хорошо, что голос был знакомым и... родным. Не голос "кого-то там", а голос Пети, чуть шепелявый, дерзкий и низкий от волнения. За все время Роминого пребывания в больнице, он только сейчас пришел, и, признаться, для него это было мучительно. Рома заметил это по его глазам и выражению лица, но при этом на лицо налезла легкая, заставившая глаза загореться, улыбка. — О, какие люди, – протянул Сиякин. Петя прошел к палату. Дверь за ним не закрылась – через нее прошла вслед Саша с упаковкой печенья. Она была напряжена, даже напугана, но на лице читалась только стальная скованность. Увидев Рому, покалеченного, с переломанной рукой, капельницей и ссадинами на лице, она остановилась и чуть шагнула назад. Застыла в дверях порога. Рома почувствовал её, как близкого человека по крови. Он смягчил взгляд и голос, но он все равно был предательски хриплым и почти немощным. — Сань, ты чё там? Я не кусаюсь, – постарался подбодрить её Рома. Саша хлопнула глазами, встряхнула головой так, что её высокий хвост слегка хлестнул её по щеке, и сделала взгляд решительным. — Да иду, иду, – пробубнила низко она, проходя за братом к окну и прикроватной тумбе. — Да-а, Ромыч, – протянул Петя, рассматривая Сиякина с головы до ног и качая головой. – Нехило тебя бабахнуло. — Да... хрен с этим, – удивительно тихо отмахнулся Рома. – Жив – уже хорошо, – он старался говорить бодро, но голос, дрожащий и хриплый, не звучал правдиво. Петя это сразу расслышал, а Саня отвернула голову в стену, чувствуя щекотание в носу. Девочка в форме, с хорошими спортивными мышцами и с грозным выражением лица сейчас внутри была полной противоположностью – вид Ромы был для неё невыносим. — Ну, Ромыч, рассказывай, – Петя поставил на стол связку с двумя яблоками на тумбу и силой надавил на плечо Саши, призывая садиться, – как чувствуешь себя? — Нормально, – бросил Сиякин. – Но ощущение, будто меня выебали. — Ну, хоть чувство юмора есть какое-никакое, – посмеялся Петя и посмотрел на Сашу. – Сань, ты чё, как не родная? Даже не поздоровалась. Саша дернула головой, и глаза взметнулись сначала на Петю, потом на Рому. Её коленки вжались друг в друга. — Да, привет, – пробубнила она, стиснув печенье в руках и издав этим громкий шуршащий звук. — Что притащила-то? – спросил Рома у неё, глаза напряглись, утратив прежний блеск – понял, что смущает её. — Э... – издала она и встала с места, подойдя к тумбе. – Это... – она задумалась, почесала в затылке, как будто вспоминая слово "печенье". – Короче, вот. Я помню, ты ел их у нас, – она положила упаковку на тумбу и поспешила занять свое место. Колени снова прижались друг к другу. Рома посмотрел на печенье. Улыбнулся. Переместил глаза на Саню, которая смотрела в пол на синие бахилы и слушала их тихое легкое шуршание. Да, определенно, девочка была смущена и не чувствовала себя комфортно. Не чувствовала комфорта от того, что её друг лежит здесь, покалеченный аварией и заработавший себе нелегкую травму. По её блестящим глазам было понятно, что она чувствует. Какой шторм сейчас происходит у неё внутри. Петя понял это, нахмурил брови и пообещал себе мысленно, что после больницы поговорит с ней. — Спасибо, Сань, – улыбчиво и мягко поблагодарил Рома, на что получил вздрог плеч и вжатие головы в себя, но никакой точной реакции. — Так, – твердо выдал Петя, чуть наклонившись в Роме и решив сменить тему, – скажи честно. О чём этот ягнёнок вчера с тобой болтал? – Рома нахмурил брови. — Ты про Барашкина? – уточнил он. От фамилии "врага" Саня подняла голову. – А ты откуда знаешь о нём? — Он сам мне сказал. Хотел сегодня, прикинь, со мной намылиться к тебе. Ну не идиот ли? – посмеялся Петя и снова повторил. – Так че он пиздел тебе? — Да так, ничего, – фыркнул Рома. – Как воды в рот набрал, пришел, дал бананы, сел. А услышав про мою травму, выскочил как ошпаренный. Думаю, чё, инвалидов никогда не видел, – посмеялся Рома, но смех был напитан фальшем, неубедительностью, а голос снова задрожал. Пальцы сжали простынь. В голове всплыли воспоминания о вчерашнем дне, когда после ухода Барашкина Рома сорвался. — Ягнёнок, как всегда, – закатил глаза Петя. — Это точно. Тот ещё неженка, – снова колкость, наполненная болью. И тут звук из стороны двери. Приоткрылась. На пороге показался Ваня, на которого устремились три пары глаз. – О, – тихо выдал Рома, закатив глаза. – Вспомнил солнце, вот и лучик... – недовольно пробубнил он. Ваня прошёл в палату и замер. Встал как вкопанный, не способный пошевелиться. В палате снова было тихо. Тише, чем до этого. Даже уже привычное жужжание фильтра воздуха не создавало хоть какой-то наполненности. Тишина и три пары глаз, которые смотрели, не отрываясь хотя бы на секунду. Глаза Ромы, уставшие, напряжённые, наполненные скрытой болью, Ваня узнал. Глаза Пети, дерзкие, нахмуренные, недовольные, смотрящие на Барашкина, как на врага народа, тоже можно узнать из тысячи. А вот глаза непонятной девочки, чей внешний вид кричал о её боевой натуре, мышцы о годах упорных тренировок по какому-то виду спорта и выражение лица и глаз о её скованности в палате, страхе, ощущению "не тут", были ему неведомы. Но она так же, как и Петя, смотрела на Барашкина с ненавистью без особых аргументов, со злостью и недружелюбностью. Похоже, это и есть Саня, человечек, которого нужно было забрать Пете. Видимо, их общая подруга. Ваню так близко, так по-настоящему она никогда не видела, только издалека на матчах и по телевизору на трансляциях матчей. А тут этот человек наяву, прямо перед ней, прямо перед братом, прямо перед ним. Он стоит, действительно как ягнёнок, как человек, которого привели на казнь, как тот, кто не имеет право входить в эту палату к парню, дружбы с которым он недостоин. Саня резко встала, скрипнув ножками стула по полу. Сжала кулаки, напрягла глаза, заставила лицо покраснеть от злости и негодования, которые она вмиг ощутила после встречи с Ваней. – А он что тут делает!? – выкрикнула она, указывая на Барашкина тонким пальцем. Ваня вздрогнул от… удивления и страха одновременно. Страха не от поведения девочки, а от того, что это и есть девочка, которая явно испытывает бурю эмоций и наверняка, если она подруга Ромы и Пети, точно так же враждебно настроена на вошедшего Ваню. – Я тоже не помню, чтобы его звали, – Петя положил руку на плечо девочки, призывая успокоить пыл, но абсолютно точно сканируя её состояние. – Меня не надо звать, – ровно сказал Ваня, своим видом и тоном давая понять, что он тоже человек не чужой. – Я пришёл навестить… – он задумался, думая, как назвать Рому. Друг? Нет. Коллега? Нет, – … знакомого. Для этого спрашивать разрешения не нужно… – Когда ты ублюдок, то нужно! – Саня готова была наброситься на Ваню, что он чувствовал, видел и на что зла не держал. Лишь сочувственно на неё взглянул, сканируя девочку насквозь. – Ладно, Сань, не заводись, – Петя похлопал её по плечу, чувствуя ладонью её напряжение и бушующую вовсю ненависть. – Сядь. Поговори с Ромой, а Ягнёнок послушает. – Я не стану ничего говорить, пока он не уйдет! – Саша сдернула резким движением плеча руку брата и снова сверкнула горячими льдинками в глазах. – Саня, я понимаю, но ты видишь, что Ягнёнок упёртый, – Петя чуть легче коснулся её плеча, взглядом призывая успокоиться. – Упёртый… – процедила Саша, покраснев только больше. – Я сделаю так, что он больше не будет упёртым, – Саня говорила Ване, но обращалась не к нему, а скорее к его душе, совести, которой якобы у него нет и не было. – Уходи! Тебе тут не рады, сволочь! – Саня! Заебала, рот закрой! – прикрикнул Петя, с силой сжав её плечо. Саня хотела ещё что-то выкинуть Ване, который стоял неподвижно с пакетом с ручками, где лежало что-то на этот раз круглое. Но ей не дал этого сделать тихий, тяжёлый, сдавленный голос откуда-то снизу, прямо с койки. – Ребят… – позвал Рома, смотря в потолок, а не на метающих друг в друга копья Хитрюков и Барашкина, который в этот момент вызывал меньше ненависти и неприязни, чем громкая Саня и действующий на нервы Петя. – Можно потише, пожалуйста… Воцарилась тишина. И снова жужжание фильтра никакой роли не играло в этой тишине. Три пары глаз устремились на Рому, который коснулся пальцами руки с капельницей виска, морщась от внезапно появившейся боли в голове от криков. Саня разжала кулаки, смотрела на исказившееся в страдании лицо и чувствовала, как гнев внутри отступал. Гнев отступал, а стыд, наоборот, приходил с большей силой. – Прости, друг, – сказал Петя севшим голосом и незаметно дал легкий подзатыльник сестре. Немой укор: "Какого хрена ты делаешь!?". – Мы, наверное, пойдём уже. Когда-нибудь ещё заявимся. Правда, я уже скорей всего буду без этой барышни, – он недовольно покосился на Сашу, которая виновато опустила голову и покраснела от стыда и злости одновременно. Злости не столько на себя, сколько на стоящего на пороге Барашкина. – Ага. Уже скучаю… – с сарказмом сказал Рома и ухмыльнулся. Петя раскусил колкую, но добрую шутку Сиякина. – Санёк, попрощайся, – сказал Петя девочке, которая вовсю сопела от стыда и злости одновременно. – Пока… – пробухтела Саня и развернулась. Она старалась не смотреть на Барашкина, который немного отошёл от двери, давая будущий проход брата с сестрой. Рома ей только кивнул, а Пете дружески пожал руку, этим закрепляя дружбу и достоверность его (и, возможно, Сани) следующего прихода. Саша постояла спиной к Роме, какое-то время посжимала, поразжимала кулаки и снова решила подойти. Но не чтобы что-то сказать ему, а чтобы… обнять. Не крепко – мало ли Роме станет больно, – а осторожно, как будто обнимаешь что-то ценное. Рома на секунду замер от этого жеста, посмотрел на стоящего неподвижно Хитрюка, который хмыкнул, переминувшись с ноги на ногу, а потом в ответ положил руки ей на спину, которая была напряжена. Совсем скоро Саня отлипла от Ромы и резко развернулась, низко повесив голову и дернув Петю за рукав толстовки под медицинским халатом, этим зовя его прочь из палаты. Петя понял сразу. – Давай, брат, крепись. Всё пучком будет. Главное, чувство юмора не теряй, – он потрепал Сашу по собранным в хвост волосам и подтолкнул к двери. Она не шикнула на этот жест, не обернулась на Рому, не подняла глаз на Ваню, который как раз не сводил с неё обеспокоенного взгляда, где не было ни капли злости на её выходку. Она просто прошла мимо, мелким движением сильной руки распахнула дверь и, сопя носом, быстро вышла в коридор. Петя за ней, но перед этим не смог не бросить на Барашкина грозный и осуждающий взгляд. Не смог также и не добавить кое-чего Роме, обернувшись к нему. – И, это, парни тебе передавали "привет". В скором времени дверь окончательно закрылась. Ваня ещё какое-то время стоял и смотрел на неё, на эту белую, умеющую открываться туда-обратно стену, за которой скрылся друг капитана "Метеоров" и девочка, которой было тяжело. И снова тишина. Как же она вымораживала… Но сейчас Ваня не стремился стоять и тупить у двери, боясь пройти дальше в палату к сопернику, который то ли хотел видеть, то ли был настроен так же, как Петя и Саня. Барашкин не стал поддаваться страху и панике, как в прошлый раз, и прошёл в палату, медленно подходя к койке Сиякина. Тот искоса поглядывал на Ваню, видя его, как… бред. Ненастье. Объект, мешающий жить. Но его глаза немного светились и блестели, конечно, не от счастья. Просто он совсем не думал, не ожидал, что Ваня, паренёк, который вчера сбежал от него, стоило Роме сказать о травме, придёт снова на следующий день даже не с пустыми руками, а с… мандаринами? – Привет, Ром, – поздоровался Барашкин, подходя к нему. Прошёл к окну, к тумбе, сканируя Сиякина взглядом. – Ты как? – Сойдёт, – буркнул Рома, безразлично смотря на Барашкина как будто потемневшими глазами. Одно слово, и Ваня понял, что… нифига не нормально. Нифига не сойдёт. – Эта девочка… – осторожно начал Ваня, стараясь подбирать осторожные слова. – Она так похожа на Петю. – Знаю. Даже их родители не ожидали, что они получатся настолько похожими, – Рома говорил сухо, с неохотой. – Они брат и сестра, выходит? — уточнил Барашкин и быстро осёкся. – Тебе… не тяжело говорить? – Нет, – ровно и монотонно ответил Рома, въедаясь взглядом в потолок. – Думал, спросишь: "Тебе не впадлу со мной разговаривать?", – он хмыкнул, вжав голову в подушку. Ваня не стал ничего расспрашивать почём зря, поскольку есть информация, которую более необходимо узнать, чем то, хотелось ли Роме с ним разговаривать на данный момент. – Ром, а это… – он закусил губу, скользнув взглядом по двум безжизненным ногам Сиякина, – … точно? – Что? – спросил Рома, покосившись на Ваню. – Ну, это… травма твоя. Она точная? Окончательная?.. – Ваня боялся сказать что-то не то, боялся напугать или заставить нервничать. Но не спросить не мог – так нужно было. – Ну, хочешь, проверь, – просто сказал Рома, кончиком пальца касаясь бедра. Подергал за покрывало, намекая, что его нужно убрать. Ваня на секунду потянулся к нему, но резко прижал руки к коленям, замотав головой. – Н-нет… Не хочу… – Зассал? – кольнул Рома, повысив голос. – Трогай. Ваня поднял круглые, в какой-то степени напуганные глаза глаза на Рому, подтверждая своё нелепое прозвище "Ягнёнок", и переместил их на ноги. Краем глаза уловил легкое движение пальцами Ромы, которые снова слегка дернули за покрывало на бедре, призывая снять и коснуться двух ног. В этот момент Барашкин услышал громкий стук сердца Сиякина, чьи глаза заметно сильно охладели. Он ждал. Ждал этого действия, боясь и надеясь одновременно. Боясь, что не почувствует; надеясь, что почувствует. Ваня осторожно коснулся холодными пальцами покрывала. Потянул за край. Немного стянул с одной ноги, оголив начало икры. Часть ноги покалечена, побита, даже немного бледна в контрасте с общим оттенком Роминой кожи. С силой сжав зубы, Барашкин коснулся пальцами этой самой икры. Холодная, но и не ледяная, с нотками теплоты. То есть, чуть тёплая, чуть живая. Ваня провёл пальцем по ноге, задрав подол больничной рубахи и добравшись до колена. Щипнул. Никакой реакции мышц, только пустота и безразличие конечности, плоти. Царапнул ногтём – тоже все пусто. Ущипнул и крутанул, усиливая болевые ощущения, которые почувствуют живые ноги. Но и тут реакция нулевая. Вообще ничего. Барашкин вздохнул, стукнув зубами друг о друга и просто положив ладонь на ногу. Действительно, совсем ничего. Что нога ничего не чувствовала, что её хозяин. Он смотрел на Барашкина, на его руку, на его действия и на свою ногу, крича на неё внутри, ругаясь, выплёскивая свой гнев молча и мысленно. Заставляя её хотя бы что-то почувствовать. Хотя бы чуть-чуть дрогнуть. Но жизни никакой. Ромин взгляд стал подобен айсбергу. Не было ни тени прошлой искры, огня, яркости и злорадства, что так было ему к лицу. Просто темные, пустые озёра, замыленные пеленой боли и тревоги. Передние зубы с силой стиснули нижнюю губу, прокусывая её до крови. Совсем, совсем ничего… Как только Ваня убрал руку с ноги, Рома накрыл её куском покрывала и отвернул голову, кинув на Барашкина тёмный стеклянный взгляд. Рука осталась лежать согнутой, капельница перестала работать. Глаза сверлят угол стены напротив рядом с дверью и часто моргают. Ваня выпрямился, оценив Рому. Понял, что дальше находиться здесь не нужно. Неуместно чьё-то нахождение. Сиякину оно сейчас совсем не нужно. Барашкин напряг лицо, напряг тело, напряг связки, чтобы хоть что-то сказать напоследок, а не как вчера, развернуться и быстро убежать. – У тебя хоть… есть кто-то, кто сможет о тебе позаботиться? Ну, мама там… папа?.. – на это Рома еле заметно кивнул, но Ваня проследил за движением его головы на мягкой подушке. – Просто, если что, может, я… мог бы помочь. Хоть с чем… с чем хочешь, – Ваня сам не знал, зачем это говорит Роме, ведь ясно, что Сиякину это не надо. Особенно от него. От врага. Но что-то внутри подсказывало, что нужно предложить. Нужно сказать именно это. Нужно дать понять, что он тоже хочет быть близким, пусть они не друзья и не товарищи, но не чужие друг другу. Ваня боялся, но знал – он должен что-то делать. От Ромы никакого ответа, никакой реакции он не получил. Всё то же положение, те же глаза. Только лишь подбородок дрогнул, как вчера. Ваня закусил губу и больше не посмел ничего сказать Роме. Не сейчас. Хватит. Он только выпрямил руку Сиякина, давая путь капель по трубке к вене, и, убедившись, что всё работает, пошёл тяжелой походкой к двери палаты. У неё он оглянулся на Рому. Сейчас он снова смотрел в потолок – избегал чужих глаз, признания чьего-то присутствия. Ваня вздохнул и вышел из палаты, оставив после себя остатки волнения, страха, осознания неизбежного и пакет мандаринов. Снова тишина. Рома остался один на один с ней. Ни звука, ни жужжания фильтра в ушах. Только свое прерывистое дыхание и стук сердца. Глаза что-то зажгло. Не свет лампы в потолке, а что-то колючее, пробирающее до костей. Что-то мокрое. Что-то, что стекло тонкой струйкой по скуле к виску, оставшись пятнышком на белой подушке. Губы задергались, желая открыться, но Рома не давал этому произойти. Зуб впился в нижнюю губу, не давая разомкнуться с верхней, и плевать, что он создал на нижней мелкую, но болевую ямочку, из которой начала вытекать красная жидкость. Пальцы сжали простынь, тело забилось в мелких конвульсиях. Рома старался всячески блокировать приступ слёз и вырывающейся боли, как он учился долгие годы. Сейчас как будто бы хотелось сделать чуть иначе, но твёрдость его характера всеми силами держалась за это правило – не плакать, даже когда тебе больно. Вчера он уже его нарушил, сейчас не мог позволить. Дверь снова открылась, впуская холод мощнее зимнего, скрытность и запах препаратов. Всё это мешалось с… концом, с неизбежностью. Чем-то тяжёлым, невыносимым, непригодным для осознания. Евгений Юрьевич. Тот же белый халат, та же шапочка, те же очки и тот же мятный цвет глаз. Рома взглянул мокрыми глазами на доктора и испустил из себя громкий страдальческий выдох. Не всхлип, просто звук безнадёжности и страха. От увиденного глаза расширились, слёзы скатились градом, рука сжала простынь с ужасающе-чудовищной силой, и взгляд резко стал затуманиваться. Евгений Юрьевич заметил это, но его голос был тем же бархатным, без единой нотки переживания, а лишь того, чего он ожидал. – Что с Вами, Роман? Рома вяло отвернул голову, глаза перестали фокусироваться. Он уставился в окно, на дневной свет, на голые лапы деревьев. Из горла снова вырвался тот самый выдох. В глазах появилась она. – Рома-а-ан, – снова голос доктора. В глазах стал отражаться только свет, яркий, как вспышка того джипа в ночи. Белизна палаты лишь в дополнение. Пальцы стали ослабевать, еле хватая уже полюбившуюся им простынь. Ещё один тот же зов доктора, ещё одна последняя слеза, ещё одна картинка с ней, и больше не было ничего, что бы глаза запечатлели. Темнота. И оставленная в покое простынь, за которую секунду назад хватались пальцы. Тишина. Коляска осталась стоять в углу палаты.