Не упади

Ваня всю ночь пролежал на спине, рассматривая задумчивым взглядом темный потолок комнаты. Из головы все не выходила та новость. Она разъедала мозг, мучила, заставляла накручивать всё, что только можно. Ваня впервые злился сам на себя, крайне не довольствуясь тем, что до самого утра не сомкнул глаз. А уснуть надо бы, ибо как завтра узнавать у городских больниц, а их всего пять у них в городе, где конкретно находится Рома? Непонятно. Ване в первую очередь. Из-за сонливости он еле как поднялся по будильнику, проспав перед этим всего пару часов, а может и меньше. Еле как оделся в голубую рубашку и брюки. Еле как побрел по заснеженным улицам района в сильно сдавливающей все тело куртке, шапке, шарфе, рукавицах. В это утро верхняя одежда была тесной и неудобной. Еле как ступил на порог школы и дошел до кабинета, где проходил первый урок биологии. Биологию Ваня отсидел нормально. Правда, слова учительницы проходили мимо ушей. Ваня сидел, подперев тяжелую голову рукой и всё ждал, когда закончатся несколько часов ада. И впервые за все время он был рад, что тренировки после школы нет – в таком полусонном состоянии он вряд ли сможет как-то тренироваться и помогать своей команде. Барашкин только и делал, что смотрел в окно на падающие хлопья снега. Стены кабинета давили. Не давали сосредоточиться даже на хлопьях. Они падают себе и даже не знают, что у Вани творится в голове. Полная неразбериха мыслей, чувств, эмоций. Слава Богу, биология подошла к концу. Первый плюс. Но есть и минус. Перемена тоже Барашкину не по душе, как и всегда. Только в этот раз она ему не нравилась, не радовала из-за двадцати минут. Только время тянется дольше. На истории Ваня не смог сдержаться. Кто бы мог подумать, один из самых прилежных учеников, отличников, после окончания одиннадцатого класса претендующий на золотую медаль и краснвй аттестат, уснул на парте, спрятав голову за раскрытым, стоящим на подставке учебником. Хоть история всегда давалась Барашкину туговато, он никогда не позволял себе такого неуважения к учителю и предмету. Но в этот день все иначе. — Барашкин! – рявкнула Екатерина Глебовна. – Барашкин! Ваня дернулся и резко поднял голову с парты. На щеке осталась красоваться модная татуировка из дат и обрывков событий в эти даты. Он оглядел весь класс и остановился на суровом лице учительницы. Сглотнул, только что осознав, что произошло. — Что ты себе позволяешь? – вопросила шокированная Екатерина Глебовна. — Простите... я случайно, – промямлил Ваня, поправляя свое рабочее место и свою челку, растрепавшуюся после крепкого сна на первой парте. — Спать дома надо, Барашкин. Я думала, такие ученики, как ты, способны это понимать. — Я понимаю, Екатерина Глебовна. Просто... ночью не спалось, – тихо и сонно говорил Ваня, стараясь всеми силами подавить зевок. Екатерина Глебовна покачала головой. Вот неожиданно (хотя, время подошло к концу) прозвенел звонок с урока. В коридоре послышался тихий топот – ученики начинают выходить из кабинетов. — Что ж, – разочарованно вздохнула Екатерина Глебовна, – благодаря Барашкину домашнее задание увеличим вдвое. Сделать конспект параграфа, который мы не успели доразобрать, и ещё двух следующих – на следующем уроке будет контрольная. Да, наказание не из приятных. Учительница это поняла сразу по возмущенным вздохам и гулу. Она кивнула, давая понять, что её решение твердо и точно, как никогда. Ваня собрал все принадлежности – учебник, тетрадь, пенал (дневник не носит, зачем, правда?) – и поспешил выйти из кабинета, даже не дождавшись Гены. Так он желал скрыться с глаз одноклассников, которые были крайне недовльны домашним заданием и зло косились на Ваню, как на врага народа. Что ж, в какой-то степени, это действительно так. Ваня быстро оказался в коридоре этажа и плюхнулся на лавочку, переводя дух. Дышал так, как будто пробежал круг по большому школьному стадиону. Дыхание действительно перехватило. Учительница, неудавшийся урок, косые взгляды одноклассников и самое тупое и сложное домашнее задание за половину этого года – все мешало Ване концентрироваться. Рома, Рома, все Рома! Все мысли о Роме, об аварии, о его неизвестном состоянии. Не мог Барашкин сидеть здесь и бездействовать. Он оперся локтями на колени и сжал виски. "Приди в себя, голова, приди в себя!" — Ванёк, – позвал рядом оказавшийся Гена. Он присел на лавочку рядом и наклонился, пытаясь заглянуть в глаза Барашкину. Тот не поднял головы, только больше её опустил, зарываясь пальцами в волосы. — Я не могу... – промямлил он. Голос предательски дрогнул – не от слёз. От страха. Волнения. Недосыпа. Накручиваний. Незнания. Все это жутко мешало... — Вань, – снова позвал Гена, опустив худую руку на подрагивающую спину Барашкина. – Тебе плохо или что? Ваня вскочил с лавочки и, разжав пальцы и выпустив бедные волосы, посмотрел на Гену. Только сейчас он обратил внимание на вид Барашкина: синяки от недосыпания под глазами, сами глаза были красными, слезились, кожа была бледной, веки отекшими. Внешность Вани так и кричала о бессилии и незнании всей ситуации. — Я не могу находиться здесь, пока он... там! – он махнул рукой "в сторону больницы". – Мы ведь даже не знаем, насколько все серьезно!.. — Вань, хватит тебе. С Ромой все будет в порядке. Он же пришел в себя – это уже значит, что все будет в порядке... — Да откуда нам знать-то... – отчаянно пробубнил Ваня сквозь гул школьников. – Вдруг сегодня уже хуже? Насколько удар был сильным? Это же джип! Вдруг, даже если Рома пришел в себя, состояние его даже близко нестабильно?.. — А ты не паникуй и не накручивай! – прикрикнул на него Палкин, вставая с лавочки и устремляя голову чуть ниже, на Ваню. – Приди в себя. Я понимаю, тебе страшно, и мне тоже страшно, и ты бы видел лица "Метеоров", которые уже который день ходят никакие. Все мы переживаем. Но это не повод лишаться рассудка. Особенно тебе, – Гена сделал на Ване акцент. Тот сглотнул и выдохнул, стараясь нормализовать дыхание. Тяжело. Сердце твердило только об одном: здесь нельзя оставаться. — Ладно... Мне надо идти, – бросил Ваня и пошел в сторону гардероба. — Э?! Куда ты? – не понял Палкин, смотря ему вслед. — Скажи классной, что мне плохо! – крикнул Ваня, убегая все дальше по коридору, пока он не скрылся в гардеробе, а там и за дверями школы.

***

Впервые за все свое время Ваня позволил себе сбежать с уроков, ничего никому не сказав. Было стыдно, Барашкин бы не скрывал, но в тот момент он думал о дальнейших своих планах. А именно – разузнать, где конкретно лежит Рома. Ваня обзвонил четыре городских больницы. Честно, звонить в каждую и спрашивать одно и то же было очень муторно. Но что поделать. Для Вани это было важно. Обзвонив четыре такие больницы, Ваня готов был ликовать. Пятая, и выводы сделаны. Он без раздумий, морально готовясь все разузнать, позвонил. Да, радости Барашкина не было предела. Рома действительно находился в Городской больнице N⁰5. По его состоянию здоровья Ваня узнал, что Рома слаб, но не немощен. Говорить может, но не долго – понятное дело, удар, судя по всему, был действительно не легкий. Даже по словам тренеров он попал в "непростую" аварию. Значит, это прекрасно, что Сиякин живой и функционирует... не очень хорошо, но нормально для человека, попавшего в аварию. Узнав об этом, Ванин голос завибрировал от радости и страха одновременно. Он повесил трубку и зарылся пальцами в волосы. Голову заполнили мысли о том, идти ли в больницу к Роме. Что ему принести. Будет ли он рад Ване. Голова разрывалась от мыслей, от паники, от страха быть... отвергнутым. Ненужным. Лишним. У них ведь с Ромой не очень хорошие отношения. Ваня бы даже сказал, совсем не дружеские. Вдруг... "Так, все!" Ваня яростно помотал головой, похлопал себя по щекам, призывая взять себя в руки и начать прямо сейчас собираться в больницу. Нужно что-то купить. Яблоки? Апельсины? Груши? Нет... Рома может на перекусы брать не только вручную испеченые печенья, но и бананы. Что в школе, что на тренировках – у него всегда бананы, и все они в итоге оказываются съеденными. Так и решил Барашкин. Он не мог оставаться в стороне, пусть и отношения у них не задаются, как нужно. Рома ему не чужой, все же... Совсем не чужой.

***

Тишина палаты, за исключением глухого жужжания фильтра воздуха, конечно, давила. Давила и пугала. Рома не любил такую тишину. Совсем. Хотелось бы каких-то звуков, например, завывания зимнего ветра, разговоров, музыки любимой группы. Хоть чего-нибудь, что бы разбавляло тихую обстановку. Да, тишина мучила... Но она не идет в сравнение с плачем Любови Николаевны, которая не могла сдержать слез уже около часа. Ей разрешили посетить Рому, и сейчас она сидела на стуле рядом с койкой и плакала, сжимая в потресканных руках белый платочек. Рома был отвернут от нее. Голова плотно прижималась к подушке, утопая в ее мягкости. Рома с силой смыкал зубы, скрипел ими, закусывал губы до крови. В горле застрял ком, который нельзя ни выплюнуть, ни проглотить. Он пытался думать о чем-то другом, чтобы не обращать внимание на плач бабушки. Но увы, уши все слышали до мелочей. И ее захлебывания, и сморкания, и вздохи, и тихие, чуть слышные, бормотания. Рома не хотел поворачиваться, не хотел смотреть на нее, видеть это перекошеное старое лицо, эти залитые слезами глаза, эти трясущиеся руки, которые постоянно вытирали слезы, утопающие в морщинах, белым платочком. — Ну хватит, ба... – прохрипел он, не поворачивая головы. Послышался тяжелый вздох Любови Николаевны. — Как так, Ром?.. Ну как же так, Ромочка?.. Что теперь будет?.. – тихо шептала она вопросы не Роме, а кому-то невидимому, будто он может дать ответ. Рома сжал простынь пальцами рабочей руки, этим заставляя подступающие слезы засесть глубоко в нем и не выходить до тех пор, пока он не останется один. Отчаянная попытка пошевелить ногой – нет, не чувствуется. — Бабуль, ну реально, хорош уже, – повысил голос Сиякин. Голос дрогнул, завибрировал. Но Любовь Николаевна только больше зашлась рыданиями, утопая лицом в платочке. Рома вздохнул и, пересилив себя, повернул голову на бабушку. Сердце сжалось. Как будто кто-то железными руками сдавил его, и кровь начала расползаться по нему, вытекая, опустошая. Он хотел прикрикнуть на нее, сказать, чтобы не ревела. Но не мог. Сам бы... Держался ради бабушки, чтобы не погружать палату в хаос и смесь тревоги и слез. — Прекрати, пожалуйста... – прошептал Рома, едва ли выговорив эти два слова с комом в горле. Любовь Николаевна подняла лицо на Рому, от чего он дернулся и почувствовал уже не такую сильную, но все равно чувственную боль в теле. Проклятый перелом... Проклятый позвоночник!.. – Бабуль, ну... Все нормально будет... — Ох, Ромочка... – покачала головой бабушка, складывая и снова раскладывая платочек. – За что это все... Тебе за что?.. А как же... хоккей? Как играть дальше?.. — Ба, ну правда, хватит уже, – потребовательнее попросил Рома натянутым, вибрирующим, как струна, голосом. – Думаешь, мне легче? Ночь не спал, и так хреново, еще ты тут... – впервые Рома позволил себе сказать слово, не относящее к культурному. Перед бабушкой. Перед человеком чистым, который за всю свою жизнь перед близкими ни одного поганого слова не сказал. Рома вздрогнул, поняв, что не только этим палку перегнул, но и тем, что позволил повысить на бубушку голос. Он закрыл глаза, проглотил часть злосчастного кома. – Прости, бабуль... Любовь Николаевна наклонилась к нему поближе, всхлипнув, но уже не рыдая, как прежде. Хотя глаза ее были красными, наполненными влагой, щеки мокрыми, лицо полностью покрыто нестираемым страданьем и страхом, но и наступившим стыдом и виной за свою слабость, которую она сейчас проявила перед больным внуком. Ее опорой. Её лучом света. — Ром, – прохрипела она в затылок внуку, который снова был от нее отвернут, – ничего, мы... Мы прорвемся!.. Все будет в порядке!.. — Ба, – шепнул Сиякин, чуть покачав головой на подушке, – ты... начинай искать... не знаю, интернат какой-нибудь. Чтобы ты не напрягалась... — Рома! – прикрикнула Любовь Николаевна, чуть стукнув ладонью по койке. – Не нужно так говорить, – её голос уже звучал тверже, чем ей нужно было, он немного дрожал от не до конца отступивших слез, отчего Рома снова напрягся. – Мы справимся!.. – она сглотнула, как будто говорила лишь одну ложь. – Ты будешь ходить, будешь в хоккей играть... Во мне силы еще не иссякли... – она старалась говорить убедительно, но её руки тряслись от страха, от осознания, что вряд ли она сейчас говорит правду, от вины за эту возможную ложь. Рома понимал это. И от этого становилось в разы хуже. — Бабуль, – позвал он, не смотря на бабушку, – можно мне отдохнуть? Приди в другой раз, пожалуйста... Любовь Николаевна замерла. Хриплый голос её Ромочки отозвался в голове эхом. Она кивнула, сказала: "Конечно, Ромочка. Отдыхай..." и с трудом поднялась со стула с тихим стоном. Рома узнал этот стон. Подниматься с кровати, со стула, с кресла тяжело, а она еще смеет заикаться о такой... проблеме, которую она поможет решить. Сиякин зажмурился и сильнее вжал голову в подушку. Он знал шаги бабушки, как свои пять пальцев, поэтому быстро понял, что она уже на полпути к двери, и отвернул голову на стул, одиноко стоящий у окна. Любовь Николаевна хотела еще что-то сказать. Быть может, извиниться за всплеск эмоций или попрощаться с внуком. Но не могла. Она знала, чувствовала пожившим долгую жизнь сердцем, что Роме нужно побыть в своем мире, нереальном, а там, где нет этих слез и тревоги, где нет сломанного позвоночника и страшной правды о хоккее. Она лишь вздохнула и вышла из палаты, погрузив её в былую давящую тишину. Оказавшись в коридоре, она сразу столкнулась с пареньком повыше нее – ниже Ромы, но точно связанный со спортом – и, бросив в его сторону полный слез взгляд, которые снова вот-вот хлынут, поковыляла по коридору больницы. Ваня обернулся на уходящий дряхлый силуэт женщины, которая прижимала белый платочек в носу до нехватки воздуха, только бы не разрыдаться здесь, среди врачей и других больных. Барашкин видел, как она вышла из палаты Ромы. Явно... хорошо она себя не чувствовала. Сердце тут же заколотилось, как отбойный молоток по колокольчикам будильника, отражая в ушах громкий оглушающий звон. Ваня сжал в пальцах пакет с бананами и уставился, как на призрака, на дверь в палату. Там было тихо. Слишком тихо. Понятное дело, это все же палата, но... тишина давила. Она вытекала шлейфом из-за двери, омывая Барашкина с головой. Говор, умеренный топот врачей превратились в звуки природы, на которые Ваня внимания не обращал. Только этот шлейф тишины и неизвестного чувства... паники и страха. Скрывшаяся за углом старая женщина застыла перед глазами. Ваня знал – пути назад нет. Он подошел к двери, смотря на нее, как на живого человека. Он чувствовал взгляды проходящих пациентов на костылях или врачей – они смотрели на него, не понимая, почему он стоит и не входит. Человек ведь явно не чужой, если он к нему решил наведаться. Да, не чужой, это действительно. Но вот... отношения их, наоборот, не родные. Ваня вдохнул, выдохнул, встряхнул головой, плечами и поднял руку, пальцы на которой были сжаты в хилый кулак. Для стука. Для действия, после которого не будет пути назад. Он дрожал. От страха. От того, что им сейчас постучат по гладкой белой двери палаты. Ваня поднес кулак к двери и постучал. Резко, три раза. Сердце рухнуло – теперь пора... Барашкин взялся за ручку двери и толкнул вперед – на это простое действие он потратил сил больше, чем на поднятие гонтели в 3 кг. Барашкин зашел. В глаза ударил свет лампы в потолке, свет холодного солнца из большого окна и белизна палаты. Ваня автоматически зажмурился и снова открыл глаза, осознав для себя, что резкость тонов и света немного отступила. Его глаза прошлись по кругу палаты и... нашли лежащего соперника на белой узкой койке. Барашкин пошатнулся, вцепившись в ручку двери. Он даже не прошел толком в палату. Рома был жив. Это хорошо. Но вот его вид... По крайней мере, лица Ваня еще не видел. Он все понял по загипсованой руке и кусочку капельницы на другой. Рома был отвернут, но мускулы его дрогнули от осознания, что в палате кто-то есть. Бабушка? Нет. Мама? Да ну, вряд ли. Папа? Да не может быть. Тогда кто? Сиякин медленно с тихим хрипом повернул голову на дверь. И уставился на вошедшего Барашкина, который стоял на пороге, мял в пальцах эти насчастные ручки пакета и смотрел на Рому не былым добрым и дружелюбным, но недовольным иной раз взглядом, а... со страхом. С тем настоящим страхом, как будто Рома – паук, а Ваня – муха. Сиякин вздернул бровь, почувствовав заклееный пластырь над ней, и спросил растерянно и непонимающе: — Ты... что тут делашь? Ваня дрогнул, но быстро постарался прийти в себя. Он откашлялся, чтобы голос не был одной сплошной хрипотой, и сделал неуверенный шаг к Роме. — Я пришел... – начал он, но осекся. – Как ты? — Я? Ну, похуже тебя точно, – фыркнул в ответ Сиякин. Пальцы левой снова сжали простынь, как антистресс. Ваня кивнул, понимая одно – опять у них из-за самоуверенности и неуязвимости Ромы не задаётся нормальный диалог. — Вот, я тут, – он подошел к прикроватной тумбе у окна и поставил пакет с бананами, – тебе бананы... Ты же любишь их, – констатация факта, но прозвучало больше, как вопрос. Рома ничего не сказал, но от вида бананов глаза заметно загорелись. Хоть и аппетита особо не было, бананов Рома бы отведал. Он не стал благодарить, просто смотрел то на фрукты в пакете, то на Барашкина. Причем делал он это с видимым и давящим замешательством и осуждением за что-то нехорошее, о чем Ваня не знал. Он осторожно присел на стул у койки, бегая глазами по палате, но избегая взгляда Сиякина. Нужно было что-то сказать, нужно было снять напряжение между ними. Холодные руки Барашкина сжимали колени, теребили ткань джинсов, периодически чесали затылок. Он уже думал быстро пожелать выздоровления и поскорее скрыться в коридоре, но голос, хриплый и монотонный, разорвал это желание в клочья. — Почему ты не в школе? – спросил Рома. Ваня вздрогнул и резко поднял голову, впившись напряженным взглядом в глаза Ромы. Они были... пустыми, явно не радостными от этой встречи, чуть влажными. Может быть, дело и не во встрече двух соперников, у которых натянутая ниточка в отношениях всегда неприятно и враждебно вибрировала. Ваня уж об этом не знал, но ответ на вопрос без колебаний дал. — Ну, знаешь, как-то странно и... не по себе находиться в школе, когда ты... тут, – это предложение было довольно острым на вкус и тяжелым на вес. В какой-то степени это действительно правда, но все же Ваня боялся, что это звучит больше глупо, чем адекватно. Он уже приготовился к насмешке Ромы. Однако, кажется, Сиякину было не до этого. — Понял, – бросил Рома и перевел взгляд на потолок. — Э... Ром, – неуверенно позвал Ваня. Он боялся, что сильно настойчив и надоедает сейчас. Вдруг Роме нехорошо... – Что врачи говорят? Все будет нормально? Сиякин перестал дышать, уставившись стеклянными глазами в одну точку на потолке. Сжимавшая простынь рука расслабилась, обмякнув рядом с бедром. Сиякин сглотнул и медленно повернул голову на Барашкина. Внутри Вани будто произошло извержение вулкана, стоило ему столкнуться с видом Ромы. По его лицу как будто стало сразу ясно, что что-то не так. Снова повисла та самая давящая тишина, нарушаемая тихим жужжанием фильтра воздуха. Ваня поерзал на стуле и еще раз спросил, не зная, нужно ли сейчас надоедать... Надоедает ли в этот момент. Нужно ли уйти. — Ром, что?.. – шепнул он, чуть приблизившись к нему. — Я не знаю, – выдохнул Рома, попытавшись двинуть ногой – вдруг получится. – Не знаю, как все будет... Но, кажется, о хоккее можно забыть, – последние слова дались Сиякину трудно, больно, остро. Он снова воспользовался простынью, как антистрессом, веки дрогнули, чуть не закрывшись, чтобы избежать расширившихся глаз, нахмуренных бровей и открывшегося в оцепенении рта. Ваня нервно фыркнул, почему-то решив, что Рома шутит. Но какого черта ему это делать? Ваня запутался в собственных мыслях, переживаниях, догадках и словах Сиякина, который был напряжён, а глаза заблестели... очень неприятным блеском. — Ты о чём? – спросил Барашкин. Сердце снова играло роль отбойного молотка, который стучит и стучит, не собираясь затихать. Он впился пальцами в дерево стула, кажется, до треска. — Ну, знаешь, – Рома старался звучать бодрее, но голос, чтоб его, выдавал его с потрохами – дрожал и срывался, – в хоккее ноги нужны. Где-то послышался звук разбитого стекла. Как камнем попали и разбили вдребезги. Ваня уставился на Рому, пытаясь разобрать его слова. "В хоккее нужны ноги" и "О хоккее можно забыть" вертелись в голове, смешиваясь в кашу. Барашкин обмяк на стуле, приходя к конечному выводу своих раздумий. Но те самые молотки в голове, будь они неладны, били и били с нарастающей силой, не давая Ване и секунды на ясность, а мысли о возможной шутке или о бреде давили, плющили мозг, как гири, безжалостно и беспощадно. Однако в какой-то момент Ваня понял. Понял и откинулся на спинку стула, стукнувшись о подоконник. Глаза забегали по полу. По стенам. Потолку. И в скором времени снова вернулись к Роме. Тот все так же был... несвоим. Глаза другие. Выражение лица другое. Все другое. Ваня задрожал. А стоило перевести глаза на ноги, как в глаза бросились они. Две длинные, безжизненные, неколеблющиеся хоть на секунду, они лежали пластом, близко друг к другу коленками и далеко друг от друга ступнями. Осознание пробило голову насквозь. В глазах потемнело. Барашкин вскочил со стула, издав громкий на всю палату скрип по полу. Сиякин не дрогнул ничем. Как смотрел сквозь Ваню, так и смотрит сейчас. Только... подбородок. Он чуть-чуть задрожал. Барашкин схватился за голову и встряхнул ей, выбивая это чертово осознание из головы. Но круглые, наполненные ужасом и страхом глаза все держали в себе. Он схватил телефон, лежащий на тумбе рядом с койкой, сунул его в карман джинс и ринулся к двери. Ничего не сказал. Просто выскочил в коридор, который периодически оживлялся топотом врачей и стуком костылей. Ваня не осознал, с какой силой он захлопнул дверь. Не осознал, насколько сильно трясутся его коленки. Не осознал, что оказался время от времени в живом коридоре. Но одно он осознал точно: он с глухим стуком ударился спиной о дверь, облокотившись на нее всем своим весом. Не было необходимости оторваться от гладкой поверхности и уйти домой. Точнее, необходимость была, но она не чувствовалась. Ваня зажал рот рукой, вжимая её настолько, чтобы начать задыхаться. Глаза круглые, наполненные животным ужасом, паникой, страхом и неверьем. Они метались по полу, сбегая от пляшущих перед ними картинок, узоров, которые сводили мозг с ума. Дыхание тяжёлое, сердце бьется, гремит, трещит, как гром, резко, как гроза, раздается в ушах треск, будто засталяя перепонки порваться и навсегда заглушить для Вани звуки внешнего мира, голос друзей, родителей и голос соперника, который лежал за этой дверью и без единой слезинки на глазах, но с огромной, наполненной ими чашей в душе говорил, что... Что... Барашкин вцепился пальцами в волосы и потянул, заглушая болью этот круговорот рвущих мыслей, бурю смешивающихся в один большой клубок эмоций, смесь самых зловещих и сводящих с ума звуков. Но голова была заполнена одним и тем же осознанием. И это было... — Молодой человек? – раздался рядом женский голос. Ваня вскинул голову, чтобы увидеть нарушителя внутреннего смерча. Всё, как рукой сняло... Снова коридор, снова говор, снова стук костылей и топот врачей. Несколько глаз пациентов были устремлены на него, как на сумасшедшего, а врачи смотрели особенно обеспокоенно. Одни из них, двое, мужчина и женщина, тоже подошли, разглядывая со всех сторон, и стояла рядом медсестра. Полная женщина с засученными рукавами, держа отманикюренные руки на чем-то... Ваня замотал головой, приходя в себя, и в голове поселилось еще одно осознание – он тут поддался силе паники и страха, чего у него не было давно. — Молодой человек? – потребовательнее повторила медсестра, подойдя чуть ближе. – У Вас все нормально? — Может, дать Вам успокоительное? – мужчина чуть придержал Ванин локоть, не давая упасть и зовя с собой. Женщина-врач разглядывала Барашкина, анализируя в голове его состояние. — Н-нет... – выдохнул Ваня, чувствуя, как щеки заливает жар стыда и вины за свою... слабость? – Все в порядке... Ваня замер, случайно, совершенно неспециально зацепившись мокрым взглядом за то, на чем медсестра держала две руки. Коляска. Инвалидная. На ней человек. Мужчина. Лет тридцати. Он уставился на Ваню в ответ, не понимая, почему этот парень смотрит на него так... испуганно. Как на мистическое существо. Как на человека, который сделал что-то ужасное. Голоса врачей и медсестры раздались эхом в голове. Внимение задержалось на этом человеке. На инвалиде. — Мне нужно идти, – бросил рвано, но твёрдо Ваня и помчал быстрым шагом к выходу из больницы, желая спрятаться. Еще раз обо всем подумать. Коридор зажил своей жизнью. Только из палаты Ромы донёсся тихий, приглушенный, но такой страдальчески-невыносимый тяжелый вой.