Не упади

Поле было пустым. Кругом ни души, только неяркий свет, который освещал середину поля. Скрежет коньков одного единственного человека. Ваня яростно гонял шайбу по полю, забивая из раза в раз гол в ворота "Метеоров". В голове был целый комок мыслей, который, кажется, не распутать. С того дня, как Рому выписали, Ваня ни разу не посещал его. Не потому что ему было плевать, а потому что просто не может. Держит что-то, не пускает. Он слышал комментарии от "Метеоров", которые навещали Рому у него дома. По их словам, ничего хорошего из этого не вышло. И Ване было вдвойне непонятно, как поступать. Невыносимо. Аж тошнит. Он носится по льду, глаза горят, брови сведены к переносице, движения резкие... Кажется, мысли ничего не способно нарушить. — Ягнёнок, – раздался с другого конца высокий голос. Ваня обернулся, чуть-чуть не забив шайбу, которая была близка к воротам противников. Глаза вмиг утеряли прежний огонь и наполнились вместо этого смятением. В метрах от него у борта поля стоял Андрей. Одет абсолютно обычно – толстовка, джинсы, – только на ногах коньки, а в руке клюшка. Метеоровская... — Скучно же в одиночку, разве нет? – не дождавшись какого-либо ответа от Вани, да и это было не важно, спросил Андрей и ступил на лёд. Медленно покатил к сопернику. Ваня инстинктивно отъехал назад и с силой сжал клюшку в побелевшей руке. — Что надо? – голос Барашкина стал хриплым от нарастающего напряжения внутри. – Не трать моё время. — Спокойно, Ягнёнок, – хмыкнул Андрей, оказавшись совсем рядом. – Я же просто предлагаю потренироваться вместе. Не стоит на меня так реагировать... — А тебя задевает? — Ну... – задумался Соколов, посмотрев в потолок. – Не сказал бы, конечно. Но и... зубки твои острые ощущать тоже не хочется. Ваня повёл бровью и прищурился, внимательно глядя на Андрея и ища в его глазах ложь, может быть, ловушку, манипуляцию. Естественно, все это смешивалось. Не то чтобы Андрей был для Барашкина плохим человеком, но его манера поведения и постоянное желание уколоть ситуацию с Ромой отталкивали Ваню. Он часто задумывался об этом. Понимал с каждым часом на тренировке с Соколовым, что относиться к его личности серьёзно не обязательно. Это ирония или открытые насмешки, без каких-то церемоний. Хотя, есть кое-что в голове... За все недолгое, но насыщенное время тренировок с Андреем, он ни разу не кольнул Ваню. Для Барашкина это было странно и непонятно. — Что такое? – не понял Соколов. – Что так смотришь? — Пытаюсь понять, что ещё ты скрываешь, – ровно сказал Ваня. – Больно ты подозрительный. Не мешай мне тренироваться. Андрей хмыкнул и опёрся грудью на конец клюшки, смотря на Ваню. Тот повернулся к нему спиной и плавно покатил подальше от него. Соколов без сомнений и сложности увидел, как напряжена спина Вани, как сжимают клюшку его белые пальцы. Оценив обстановку, парень начал атаковать. — Это из-за Ромы, да? – протянул он, точно зная, что попал в цель. Ваня замер. Клюшка едва не выпала у него из рук, когда тело пробрало именем "Рома" как током. Барашкин повернулся к нему. На этот раз Андрей увидел в его глазах не смятение, а что-то сильнее... — Не понимаю, о чём ты... – почти прошептал Ваня и сам удивился тому, насколько тихим и неуверенным стал его голос. Андрей улыбнулся – да, точно в цель. — Да ладно, Ягнёнок, мне можешь не врать... — Я не разрешал тебе меня называть Ягнёнком, – прошипел Ваня. – И... какую "правду" ты хочешь, чтобы я сказал? Я действительно не понимаю, что ты несёшь. — Понимаешь, – Андрей ухмыльнулся вновь подъехал к Барашкину, снова ловя глазами напряжённость его тела и конечностей. – Ты ведь волнуешься, да? — Если ты интересуешься, чтобы снова уколоть Рому, то напрасно стараешься. Я с тобой не хочу говорить о Роме. — Ну, будем считать, что я прав, – Соколов объехал Ваню по кругу и с язвительной насмешкой, которую как будто старался делать незаметной, продолжил. – На самом деле, тебе не нужно думать, будто мне на Сиякина до колокольни. Скажи спасибо, что я вообще согласился заменять его в "Метеорах". Иначе бы вам, "Вымпелам", победить их было бы раз плюнуть. А так... я хотя бы в отличие от Ромы буду делать всё, чтобы вывести команду на победу, – Андрей говорил серьёзно, но в его глазах плясали неприятные искорки злорадства и действительно сильное желание победить. – Роме бы... отдохнуть, что ли. Покатульки на коляске как раз самое время... Андрей прервался, не договорив снова что-то более язвительное. И прервался так резко и неожиданно, что сам не успел толком ничего понять. Услышав про коляску, про Ромин "отдых" на ней, Ваня вдруг ощутил прилив той злости, которая накатывала на него крайне редко ввиду его характера. И совсем скоро Андрей поплатился за это высказывание – громкий, пронёсшийся по всему помещению эхом шлепок по щеке резко оборвал поток грязных и насмешливых слов Соколова. Воцарилась тишина. Ваня стоял, сжав руки в кулаки от напряжения и чувствуя пульсирующую, жгучую боль в ладони, но его внимание было приковано к этому парню. "Не имеешь права" – ядовито прошипело в голове. Клюшка забыто лежала на льду. — Не смей так говорить, – процедил Барашкин. – Рома явно не заслужил того, что с ним сейчас происходит. И твои слова... – Ваня не смог договорить мысль. Даже по отношению к таким, как Андрей, он не мог позволить себе сказать что-то такое же ядовитое и злобное. Поэтому воздержался, зная, что тренировка точно больше сегодня не возобновится. — Ха... – усмехнулся дрожащим голосом Андрей и посмотрел на соперника поледяневшим в эту секунду взглядом мятных глаз, скрывающихся под чёлкой. – Неплохо, Ягнёнок. Очень неплохо. От холода его голоса Ваня дрогнул и разжал кулаки. — Что ты... – начал было он, но был прерван приближением Андрея, который оказался почти совсем близко. И почему-то в этот момент его фигура и весь он сам в целом напомнили Ване огромный айсберг, возвышающийся над ним. — Учти, что что бы со мной ни делали "Метеоры" за мой язык, я извиняться никогда не стану. Не для этого я создан. Но... – он осмотрел фигуру Барашкина с ног до головы и зацепился за его голубые, широко раскрытые глаза, – перед тобой, пожалуй извинюсь. Не хочется портить отношения с капитаном команды соперников, поэтому сделаем вид, будто я ничего не говорил. Идёт? — Нет, не идёт, – твёрдо сказал Ваня, сложив руки на груди. – Ты уколол не меня, а Рому, и извиняться ты должен перед ним, а не передо мной. С этим уж сам разбирайся. А я просто предупреждаю, что подобных слов о Роме я не смогу терпеть вечно. Поэтому это только на твоей совести, – Ваня говорил спокойно и ровно, не колеблясь нисколько. Он наклонился, подобрав клюшку, и бросил напоследок: – Извини, мне надо идти. Увидимся на тренировке. Раздался знакомый скрежет коньков. Андрей обернулся в пол-оборота на уезжающего Барашкина, который быстро скрылся за бортами поля и хлопнул массивными дверьми. Снова воцарилась звенящая тишина, только теперь Соколов чувствовал привкус какого-то сладкого удовлетворения. Он потёр щеку, ещё горящую, ладонью, и его губы дрогнули в чём-то похожем на усмешку. Замешательство и лёгкий восторг в глазах мешались с ещё большей заинтересованностью. Кажется, стоит Ваню больше выводить из себя. — Любопытно... – протянул он, собираясь уходить с поля.

***

Информация о травме Ромы дошла до Маргариты Андреевны уже тогда, когда Рому выписали из больницы. Любовь Николаевна не сообщала длительное время, потому что не хотела докучать дочери с новостями. Но это только разозлило Маргариту Андреевну. Она устроила по телефону такую взбучку матери, что, казалось, треснул экран старого телефона Любови Николаевны. Чтобы родная мать узнала о травме сына не в первый же день аварии? Вздор! Маргарита Андреевна с новостью о сыне, за поздний приход которой отчитывала пожилую женщину по телефону, не стесняясь посторонних глаз в маникюрном салоне, бежала на высоких каблуках домой, время от времени поправляя воротник своей шубки. Как бы за границей ни было хорошо, однако она в тот же день решила брать билеты до родного города и ехать в деревню, где живет ее ребенок, прикованный к коляске. Было время около пяти вечера. Маргарита Андреевна вбежала в высокий дом и поднялась на предпоследний этаж. Там ее ждала большая роскошная квартира, куда она всегда любила возвращаться. Только открыв дверь внутрь, она увидела обувь мужа – Георгий Васильевич был дома. — Дорогой? – позвала женщина, проходя в прихожую. На ее голос вышел крепкий мужчина высокого роста. Глаза его были полны страха и ужаса. — Ты уже слышала? – спросил он у жены. — Ты о Роме? Конечно. Мать только сегодня сказала, представляешь? – с претензией к матери сказала Маргарита Андреевна. — Мне Рома звонил полчаса назад. Всё сообщил. — Тебе Ромашечка звонил? Что говорит? Как самочувствие? – начала расспросы Маргарита Андреевна, аккуратно вешая дорогую шубку в большой шкаф на вешалку. — Звонил, звонил. Ничего не стал говорить. Только просил приехать. Я уже билеты взял, – добавил Георгий Васильевич, показывая жене телефон. На экране была страница с купленными электронными билетами на рейс, который запланирован через пару часов. — Когда ты успел? — Приехал домой и сразу купил билет на ближайший рейс. Иди чемодан собирай, только самое необходимое, а не как обычно весь гардероб вывозишь, — упрекнул Маргариту Андреевну муж. Та закатила глаза, однако пошла за большим розовым чемоданом. Георгий Васильевич только и мог, что ждать готовности жены, ибо пока её не было, уже собрал сумку. Он отличался от нее тем, что всегда берет самое ценное и необходимое. Та в свою очередь готова всю спальню вывезти, ибо больше половины из того, что там находилось, было исключительно её. Георгий Васильевич часто задумывался о том, какие у них с Ромой были отношения. Можно сказать, замечательные. Отец с раннего возраста сына учил играть в хоккей. Давал подержать свою знаменитую клюшку, давал потрогать тяжелую шайбу. Рома маленькими пальчиками никак не мог её обхватить, и она с громким стуком падала на пол. Рома тогда заливался детским и громким смехом, что навсегда отпечатается в памяти любого родителя. Случилось что-то странное, после чего он и его жена уехали и оставили сына бабке. Что толкнуло его и её на этот шаг, он не знал. Однако несмотря на это понимал кое-что точно. В отличие от жены ему не было жаль для сына десяти или двадцати тысяч. Если попросят, он всегда отправлял. Правда, в том и дело, что только когда попросят. И Георгий Васильевич толком и не помнит, когда последний раз с сыном играл в хоккей на пустом катке поздно вечером и вообще каким он стал сейчас, в шестнадцать лет. Да и созванивался он с Ромой чаще, чем Рома с женой. Поэтому сейчас поехать туда, в ту глушь, где сын прикован к коляске совсем один с больной бабкой, для него было долгом жизни. Он часто пребывал в таких думах. И сейчас так погрузился в глубь этих мыслей, что не сразу увидел жену на входе в гостиную с собранным чемоданом. — Ты готов? — Давно, – он подошел к её чемодану и взял его за ручку. Сразу почувствовал, что там больше, чем самое ценное. – Чё опять понабрала? — Чё надо, то и понабрала. Такси вызывай. — Я думал, ты вызвала. — Так и будем болтать? У нас вообще-то рейс скоро. Георгий Васильевич сказал бы ещё жене пару ласковых за несобранность, но воздержался и потянулся за телефоном. Такси вызвано. Осталось доехать до аэропорта и долететь в целости и сохранности до ребёнка в деревне. Такая цель была в головах обоих, пусть Маргарита Андреевна действительно сильно часто думает не о том, о чём нужно.

***

Было холодно, ветер был довольно сильным, и хотя дом не впускал в себя и капли холодного воздуха, все равно жалобно постанывал, как бы прося непогоду наконец угомониться. Из-за ветра произошли некоторые проблемы со светом — Любовь Николаевна надеялась, что до темноты починят, и ей с Ромой не придется сидеть при свечах, к тому же учитывая тот факт, что Рома продолжает учёбу, хоть и без какого-либо желания, и поэтому ему необходим нормальный свет, чтобы зрение окончательно не посадить. Но сколько бы Сиякин ни занимался, ни читал учебники, в голове были совершенно другие, навязчивые мысли. Он говорил с отцом, бабушка говорила с матерью. Рома слышал, как бабушка пыталась вставить хоть слово и предполагал, что на том конце мать просто рвет и мечет, что узнала об этом так поздно. А вот в отце Рома не сомневался. Точнее, не так уж чтобы сильно, в отличие от матери. Сиякин знал, что с Георгием Васильевичем у него более тесные взаимоотношения как с отцом и сыном, которые, к большому сожалению, находятся далековато друг от друга и не поддерживают связь каждый день хотя бы по телефону. Однако несмотря на это, он нашел в себе силы и желание позвонить ему лично и все рассказать и получить незамедлительный ответ, что они с матерью скоро будут, чего не нашел, чтобы позвонить маме. Он предполагал, что его ждет примерно та же реакция, какая настигла бабушку по телефону, а ему, Роме, потом пришлось её приводить в чувства, говоря, что маму понять можно. Рому не удивила как её реакция на новость, так и то, что она, в отличие от отца, не обещала сию же секунду приехать к сыну. В ожидании родителей Рома, казалось, проводил вечность. Он сидел у себя в комнате, закрытый, огороженный от всего мира, от друзей, даже от бабушки. Есть не мог, выехать на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом, тоже не мог, читать учебники и понимать, о чём вообще читает, тоже не мог. Одним словом, не мог ничего, кроме как сидеть в комнате в коляске и блуждать глазами по буквам в тексте, ожидая маму и папу. И вот резко раздался хлопок двери в коридоре. Он поднял голову, уставился на дверь в своей комнате и стал ждать. Услышал голоса. Бабушкин тихий и какие-то два голоса, которые были знакомыми и незнакомыми одновременно. Рома сжал пальцами обложку учебника и продолжил ждать и высверливать взглядом непонятно зачем дыру в двери. И вот дверь отворилась. На пороге комнаты показались две фигуры. Мужчина крепкого телосложения, высокий, и женщина поменьше, красивая и очень ухоженная. Явно хорошие деньжонки получает, так же, как и мужчина. В их глазах плескались немного разные эмоции: у мужчины – шок с сочувствием и сожалением, у женщины – только шок, словно она совсем не понимала или отказывалась понимать, что перед ней её родной сын. Георгий Васильевич первым сделал шаг вперед. Рома напрягся, но губы его дрогнули в непонятном жесте, то ли в улыбке, то ли язвительной усмешке, мол, сколько лет, сколько зим, дорогие родители. Маргарита Андреевна подошла к Роме ближе и села перед ним на колени. Смотрела на него долго, изучающе, пытаясь понять наверняка, кто этот парень, такой красивый и такой несчастный. Её пальцы коснулись его щеки, которая из-за этого легкого прикосновения чуть дрогнула, как и весь Рома, а после чуть привстала и резко обняла. Крепко прижала к себе, поглаживая по спине. — Ромашечка… ну как же так? – жалобно прохныкала она, вздыхая. Рома сжался и не знал, как и вести себя. Тут его взгляд упал на отца. Тот зажмурил глаза и снова открыл и так несколько раз, пока влага, образовавшаяся на глазах, окончательно не ушла обратно. Он подошел к коляске и сел рядом с сыном на край дивана, потрепал его по волосам, пока жена продолжала крепко его обнимать. — Мам… – прохрипел Рома, касаясь её спины рукой, – что-то как-то нечем дышать… — Ох, – выдохнула Маргарита Андреевна и отпрянула, – прости, солнышко, – сказала тихо она и принялась поправлять смявшуюся кофту на Роме. — Ничего… Воцарилось молчание. Напряжённое, тяжёлое, как огромный камень на груди. Рома понятия не имел, что говорить, родители сидели и не знали, что делать. Подумать только, родные люди, и такие далёкие друг от друга. Отец первым нарушил молчание. — Ну, как ты, сынок? – спросил он, наклоняясь чуть ближе к Сиякину. Тот поднял на него тёмные глаза и проговорил: — Нормально, – хотя кого он нахрен обманывает? — Понятно… Снова молчание. Маргарита Андреевна поправила пряди идеально уложенных волос, отстриженных под каре, а потом потянулась к сумочке, где лежал небольшой блокнот с чистыми листами для рисования. — Ромашечка, это вот тебе, – с улыбкой сказала она, протягивая блокнот сыну. Тот взял его, покрутил в руках. – Я помню, как ты рисовал. Всегда рисовал. И папу, и меня, и бабушку, и всё-всё. Ты ведь так любил это делать. — Да. Это, правда, было лет 6 назад. Ты приезжала, смотрела и уезжала обратно. А сейчас мне уже шестнадцать и увлечения у меня поменялись. Но всё равно спасибо, придумаю, что с ним делать, – Рома говорил спокойно, но с таким равнодушием и каким-то комом внутри, что Маргарита Андреевна пошатнулась на коленях и чуть было не свалилась на пол от пробравшего её холода. Но всё же улыбнулась, задержав на Роме взгляд. — Ром, – позвал Георгий Васильевич, – расскажи, как вообще это случилось? — Ну… – Сиякин замялся, но все же начал рассказывать, не решаясь смотреть ни на отца, ни на мать. – Я уж не помню, когда это было. Но в тот день была тренировка вечером, и мы с мамой, – тут он бросил на неё быстрый взгляд и снова вернулся к рассматриванию красивой и яркой обложки альбома, – договорились о встрече. Я ждал, но… почему-то не дождался. Пошёл прогуляться по свежему воздуху и как-то не заметил, что на меня несётся тачка. Крутая, кстати, тебе такие нравятся. Ну, и вот, я здесь в своей первой собственной «тачке», – с усмешкой сказал Рома, хотя смешного не чувствовал внутри абсолютно ничего. Маргарита Андреевна похолодела. Она уловила на себе тяжёлый взгляд мужа, чьи плечи напряглись от рассказа сына, но посмотреть ни на него, ни на мужа она сил в себе не нашла. Однако стоило Роме бросить такой же взгляд на нее, она уже не смогла не смотреть нарочно. Дёрнулась и заглянула в тёмные глаза сына, в которых стоял немой вопрос: «Не стыдно тебе, а?» — Мам, – чуть слышно обратился Рома к ней, – скажи, ты ведь из-за внезапных дел тогда не пришла и уехала в аэропорт, не сказав мне ни слова об этом? Маргарита Андреевна открыла рот и закрыла обратно, как рыба, которой не хватает воздуха. Она положила руки на колени сыну и уже готовилась что-то сказать, как вдруг раздался громкий, разрывающий тишину звонок. Она вскочила с колен. — Я сейчас… – пискнула она, вытащила телефон из сумки и выскочила из комнаты сына, нырнув в коридор, где её уже было не видно. Рома кивнул и посмотрел на отца. В его глазах стояли слёзы, которые он старательно сдерживал и от усилия сжимал руку в кулак, которая до сих пор лежала у Ромы на спине. — Сын, я поговорю с ней, – сказал он твердо, но голос предательски дрожал. Рома впервые за все дни позволил себе легкую улыбку, хоть чуть заметную, но все же улыбку. — Как хочешь, отец. — «Отец», – повторил Георгий Васильевич, пробуя незнакомое слово на вкус – чересчур горьковато. – Помнится мне, ты меня никогда так не называл. Только «папа». — Да, было дело, – протянул Рома. А потом вдруг помрачнел и чуть подкатил на коляске к отцу, чтобы быть ближе. – Вы сейчас уедете? — Ну чего ты, нет, конечно! – воскликнул Георгий Васильевич, потирая сына по плечу. – Никуда мы не уедем, пока не поправишься. — То есть, когда я поправлюсь, вы снова уедете? – на это отец замолчал. – А если не поправлюсь? Тогда не уедете? — Не думай об этом. Ты поправишься. — Что будет при этом условии, ты мне так и не ответил… — С собой тебя заберем, – твердо сказал Георгий Васильевич. — С собой… – пробубнил Рома и замотал головой, отрицая все сказанное. – Мы так хорошо жили раньше здесь. Все вместе. Чё вас так потянуло в Европу… — Ром, не надо, – чувствуя, что сын напрягся, попросил мужчина, хотя понимал, что сын говорит правду. — Но ведь правда, так и было, да? Мы могли бы дальше жить здесь, я, ты, мама, бабушка, мои друзья и… – «Барашкин», хотел он закончить, да не смог. – Все было бы, как раньше… – впервые за этот день Ромины глаза приобрели им словно несвойственную мольбу. – Так, вы уедете, когда я поправлюсь? Отец смотрел на Рому и не знал, что говорить. Он действительно хотел забрать его с собой, но настрой Ромы был… решительным. Даже очень. Как раньше, когда был маленьким. Характером весь в него, в Георгия Васильевича, только тот совсем забыл, что его сын всегда любил свой город. И заводить разговоры о том, что они переезжают, было глупо. Рома любил бабушку и готов был остаться только ради нее. А потом эта тема не поднималась, а Рома продолжил жить в том же городе, только лишь с бабушкой и только с ней. — Тебе нужно отдохнуть, Ром, – сказал отец и поднялся. Пошатнулся, но удержался на ногах. – Я пойду к Рите, поговорю с ней. А потом мы все вместе сходим на свежий воздух, да? — У бабушки ноги болят. — Ну, втроем сходим, обсудим что-нибудь, дальнейшие планы, поговорим… — А бабуля тут одна сидеть будет? – без наезда, но резко спросил Рома. Отец вздохнул. — Отдыхай, Ром. Потом решим. За отцом дверь закрылась тихо, словно и не было тут никого. Все время, пока они с ним говорили, мама молчала. Не говорила она по телефону, видать, не до него было. Рома уж не может знать, почему она не вернулась в таком случае или не отклонила вызов, но в сердце все равно разлилось тепло от того, что родители здесь. — Похоже, можно не стараться поправиться, – подумал он и снова занялся разглядыванием нового альбома, обложки которого касались мамины руки.