Англо-французский разговорник

Джисону бы — немножко желания жить, залитого сиропом «без-сожалений» и посыпанное сверху сахарной пудрой спокойствия. Но такое — нельзя купить в туристическом кафетерии возле станции. Поэтому Джисон — как всегда — пьёт холодный американо. Жара в Японии летом — просто ужасная, жить хочется — как будто все меньше, и Джисон — прижимает свой неправильный кофе прямо к лицу, пытаясь вдохнуть хоть немного прохлады. Но почему-то — дышится легче, и речь совсем не о воздухе. Речь об интернете в телефоне, который приходится экономить, крошечной книге в лёгкой сумке и мыльнице в руках, которой Джисон снова учится пользоваться. На нем все — лёгкое, но с длинными рукавами, чтобы не обгореть (или попробовать не обгореть) в темных очках в помещении нихрена, ну, не видно, и… И Джисон где-то там, на косе Аманохасидатэ, хочется обратно в поезд под кондиционер… Джисон смешивает ноги к воде и пытается сделать кадр, хоть один, который ему сразу понравится. Дергается, поворачивается… И опрокидывает кофе на землю. Ну, блять. У Джисона нет сил — думать об этом, ругать себя, извиняться. И идти за новым — тоже нет сил. Он успевает на крохотный паром вокруг озера, хоть и хочется спрятаться от жары в тень с работающим AC. Хочется просто сесть на ступеньки, отложить камеру на сидение и дочитать, наконец, эту чертову, блять, главу. Джисону кажется даже, что на кораблике он, ну, один. Пока ему не загораживают текст тенью и на смущенном и ломанном недоанглийском не просят — сфотографировать прямо на телефон. Парень с телефоном — красивый, красивый просто пиздец, а на нем макияжа — ни грамма, потому что жара, футболке обычная, лёгкая, светлая… С написанным жирными буквами «Vampires have a big… coffins». Джисон не очень хорошо говорит по-английски, поэтому он улыбается, очень смущенно, когда отдает ему телефон, и… — Футболка прикольная. Парень на секунду — теряется. Улыбается тут же. И открывает переводчик на телефоне. Парня зовут Минхо, у него — поездка еще дней на десять, один походный рюкзак с собой и плохой, просто ужасный английский. Потому что он живёт где-то во Франции, он просто терпеть не может — жару и лето, и спрашивает, что читает Джисон. Джисон и сам не знает — что он читает, он потерял смысл страниц еще глав пятнадцать назад из шестнадцати. Он показывает Минхо на перегревшемся телефоне все свои фотографии за последние дня четыре, пока пытается зарядить его на полу где-то в кафешке, с горячим (в жару) травяным чаем и рыбой. Зато под работающим кондиционером. И Минхо улыбается ему — искренне, пытаясь на английском и без переводчика что-то спросить. Они друг друга без телефона — понимают пиздец, если честно, как плохо, но Джисону не хочется — хвататься за телефон и переводить все дословно. Потому что Минхо пытается ему что-то сказать на смеси французского со смесью кривого английского, показывает свой маршрут в телефоне и приближает — какую-то винодельню с дегустацией и мороженым. Смотрит так — вопросительно, и Джисону даже не нужны — слова ни на одном языке. Чай им обоим не нравится, телефон от жары, кажется, скоро умрёт, и с собой в автобус они берут по огромному кофе со льдом. Чтобы хоть куда-то добраться. Джисон, вообще-то, обычно — много не пьёт. Но у Минхо — красивый акцент, и он, кажется, в вине разбирается очень неплохо, потому что на что-то он хмурится, а что-то — пихает Джисону в стаканчике в руки. Мороженое им обоим сразу заходит. Может из-за жары, а может, ну, просто вкусное. У Джисона — нет совершенно никаких планов, идей, заметок, расчётов… У него на все две недели — квартирка, ну, в Осаке, и он просто по ходу — ищет, куда оттуда поехать. И Минхо в телефоне — целый турплан, все посчитано, распланировано, и он только фотками — предлагает Джисону поехать куда-то еще. Боже. Жара просто ужасная. Но Джисон — босиком, возле пляжа, в закат, в руках только с мыльницей — фоткает, как Минхо с интересом — сидит у воды и смотрит на колючих ежей. А потом поворачивает голову и улыбается ему так красиво, хоть у него и посыпалась тушь, очки тёмные на голове перекосились, и он говорит что-то на своём чистом французском… Джисон не понимает — ни слова. Как и в этой дурацкой Японии с непонятными знаками, катаканой… Но ему почему-то не хочется — лезть в телефон, в переводчик, переспрашивать, уточнять… Просто Минхо показывает ему фотку какого-то очередного красивого храма и Джисон ему улыбается просто, потому что, ну, да, давай. У Джисона — разряжен телефон совершенно, в сумке пачка чая, открыток и какой-то фигни, и Минхо ему старательно пишет в переводчике какой-то тупой факт про зебр, и Джисон не может, ну, блять, просто не улыбаться. Потому что у него самолёт — завтра, а они напиваются в баре каких-то коктейлей, целуются — жадно, понимают друг друга почти без слов на этом кривом и ломаном полуанглийском, и в комнате — дико шпарит кондер. Минхо его в аэропорт — провожает, улыбаясь глазами, пишет в директе, чтобы ответил, как долетит… У Джисона внутри что-то громко кричит, но поцеловать Минхо в аэропорту он, почему-то, ну, не решается. Придурок. Джисон пишет ему по прилёту, боится, что все это было просто курортным романом, болтовней по приколу и фотками кривыми на мыльнице, но… Минхо пишет ему — каждый день, из Японии, аэропорта, своего дурацкого и такого далёкого, блять, Парижа… И присылает спустя две недели — какой-то рецепт свой и селфи со сковородкой. Джисон долго смотрит — на фотографию в телефоне, потом — на свой пустой холодильник. Боже, Джисон не мог заставить себя закинуть носки из корзины в стиралку. Джисон идёт в магазин — за грибами и рисом, берет любой сухой совиньон… Джисон, блять, готовит ризотто и пять минут нюхает вино в огромном бокале. Присылает Минхо фотку бутылки и врпросительные знаки под этикеткой. Минхо кидает ему довольных котов. Значит, наверное, можно пить. Джисон — пьёт. Ладно, не так уж это, ну, и ужасно. Через месяц Джисон и сам начинает разбираться в вине. Они переписываются — черт пойми как, смайликами, на кривом английском из переводчика, мемами… Иногда Минхо присылает ему — видео. И чертовы, мать их, пояса часовые. Джисон хочет — позвонить Минхо вечером, жестами и на кривом английском рассказать что-то, но у Минхо — на семь часов меньше, он на работе и кидает Джисону с обеда фотки еды. Джисон начинает ложится спать поздно, чтобы поболтать с ним побольше, часто чуть не просыпает работу и в метро лыбится в телефон, как, ну, идиот. Проходит два месяца. Джисон начал учить французский. Конечно, получается так себе, он забивает на домашки и дисциплину, пытается смотреть фильмы и мультики, разбирает далеко, ну, не все… Но, Господи, как оно того стоит, когда Джисон специально ждёт пятницу вечер, не спит и без единой шпаргалки выдаёт Минхо по телефону на кривом смущенном французском «как дела, как прошёл день?» Минхо даже на секунду — теряется, молчит в трубку и вдруг тихо смеется, отвечая — на кривом и смущенном английском «быстрее, когда ты предложил вечером позвонить». И, боже, Джисон просто плывет, Джисон забывает — про работу, про созвоны по пятницам, потому что — пятница, вечер, он стучит по таймеру в микроволновке, потому что быстрее хочет свою коробочную поплывшую лапшу, телефон на подставку и включить фильм, который они собрались вместе смотреть. Потому что сентябрь, октябрь и уже, боже, ноябрь, и Джисон, боже решается. Ему кажется, что его, блять, пошлют, его точно пошлют, это такая плохая идея, и сидеть ему в Рождество — в своём идиотском Сеуле… Минхо пишет ему, что в Париже на Рождество — немножко противно. Но как же Джисону плевать. У Джисона с собой — один чемодан, он в двух толстовках, потому что не знает, чего ждать от этой погоды, и его рейс конечно же, блять, задерживают. В аэропорту на пересадке ужасный вайфай, но Минхо просто пишет ему волноваться поменьше. Джисон понятия не имеет, сколько в Париже времени сейчас, он полуспит в аэропорту в кресле, но Минхо присылает ему селфи с Дуни на кухне — и уже так становится плевать на часовые пояса, еще девять часов перелёта, и… Джисону никогда не хотелось до этого — кого-то так сильно поцеловать, честно. Он не помнит, как добирается от аэропорта с чемоданом куда-то до адреса, как этот чемодан тащит — на четвёртый этаж только по лестнице и смотрит — на аккуратную чистую дверь без кнопки звонка. Постучать — страшно, сердце стучит, ноет и бьется, но Джисон — все же стучит. Отходит на полшага назад и даже зажмуривается не секунду — от страха, потому что вдруг он ошибся подъездом, этажом, домом, вдруг — надо было написать, позвонить, может, спросить?.. Ему дверь открывают через несколько бесконечных минут. И прямо в глаза смотрят, так же смущенно, и, боже. Он вживую еще, блять, красивее, чем Джисон до этого помнил, намного красивее в обычных очках, которые Джисон видел буквально вчера в кружочке, а до этого — на звонке, и… Он намного, намного красивее в жизни, чем на всех селфи, звонках, в телефоне. У него из квартиры пахнет чем-то горячим и вкусным, свет приглушен, но Джисон — смотрит, смотрит, не решаясь что-то сказать, может, зайти… Минхо — смеётся, и, о, боже, как же он красиво смеётся, и… — Неужели я пугаю тебя так сильно? И его английский — намного лучше, чем тогда, полгода назад, он улыбается — искренне, со смущенной этой улыбкой пряча глаза на секунду, и… Боже, он целует Джисона, ну, прямо так. В дверях квартиры, после двадцати часов перелёта, после одних переписок и звонков — за эти полгода… Какое-то там Рождество — завтра, но Джисону — абсолютно плевать, потому что на него натягивают тёплый свитер и достают из духовки что-то мясное, и к мясу из шкафа — какую-то закрытую каберне, и Джисон, кажется, никогда не был счастливее. Джисону даже не хочется — гулять по Парижу, пока его пальцы на столе перебирают так осторожно, и Минхо признается, что снова начал учить английский. С августа где-то. Потому что переводчик все переводил, ну, не так. Минхо Джисону это хотелось сказать по-другому. Джисон — тихо смеется. Потому что у Минхо — руки тёплые, глаза сонные, потому что время уже под два ночи, и Джисону кажется, что слова здесь вообще не нужны.