Эверсия

      В холодильнике почти пусто. Ки Хун жарит лапшу с полуувядшими остатками овощей, добавляет маринованное морское ушко, немного кунжута и пророщенной сои. Ин Хо спускается на запах, делает дугу по гостиной, но остаётся на почтительном расстоянии. Чувствуя его взгляд, Ки Хун говорит:       — Ужин через двадцать минут.       Это первый раз, когда он готовит не для пса.       Ин Хо кивает и, верно истолковав намёк, уходит, чтобы не маячить. Возможно, они всё-таки смогут прийти к взаимопониманию. Ки Хун жарит яйца, ставит чайник, накрывает на стол и не включает телевизор. Ин Хо приходит, словно засекал время по таймеру. Скудность ужина совершенно его не смущает — он старается держать лицо, но всё равно выглядит так, будто Ки Хун пригласил его в ресторан на вершине Сеульской Башни. К счастью, ему хватает ума обойтись без комментариев. Вместо этого он осторожно заводит разговор о предстоящих делах, связанных с получением гражданства. Ки Хун делает вид, что слушает, время от времени кивает, уточняет сроки и в конце ещё раз сухо благодарит за организацию столь сложной авантюры. Глаза Ин Хо счастливо сияют в электрическом свете. Ки Хун спешит это исправить. Он встаёт из-за стола и возвращается с бутылкой соджу. Стопок в доме нет, поэтому Ки Хун наливает на два пальца в стаканы для виски и пододвигает один Ин Хо.       Тот больше не улыбается, напряжённо замирает, будто перед тикающей бомбой, во взгляде проскальзывает знакомое выражение — ожидание наказания, скорее даже готовность к нему. Ки Хун в очередной раз задаётся вопросом, как бы Ин Хо повёл себя, удайся ему вывести их обоих из лабиринта. Замечательное свойство Ён Иля никогда не терять присутствия духа на деле оказалось беспечностью. Едва ли Ин Хо спустился в этот ад, чтобы поиздеваться над обречёнными — ему не было дела, для него они были если не мусором, то мертвецами, уже тогда. Нет, всё это было для него забавным приключением, увлекательной прогулкой рядом с человеком, к которому он питал явно нездоровый интерес.       — Я тут вспомнил об одном обещании… Не совсем то, как предполагалось. Но давай хотя бы помянем.       Ки Хун салютует стаканом и выпивает одним глотком. После долгого перерыва ощущается непривычно. Огненный ком прокатывается по пищеводу и моментально даёт в голову. Восстановив дыхание, Ки Хун смотрит на Ин Хо — тот по-прежнему сидит, глядя в свой стакан.       — Алкоголь плохо сочетается с вашими таблетками.       — Да ладно тебе. Если не будешь сидеть как чурбан, а выпьешь со мной, мне достанется всего половина. Не так уж много!       Проглотив соджу, Ин Хо заходится в кашле. Ки Хун тут же наливает ему ещё.       — Знаешь, Ён Иль ведь не был плохим. Слегка чудаковатым, временами выглядел как полный псих и шутил ужасно. Но он хотел спасти любимого человека… — в последней фразе что-то царапает, но Ки Хун решает не углубляться в размышления. Он вновь выпивает, многозначительно смотрит на Ин Хо и, когда тот следует его примеру, неторопливо продолжает:       — Конечно, у плохих людей тоже есть те, кто им дорог, — Ки Хун делает вид, что сосредоточен на том, чтобы наполнить стаканы, аккуратно, не потеряв ни одной капли. На самом деле он не уверен в том, что собирается сказать дальше, но ему хочется в это верить:       — Но мне кажется, что, если бы не жена, если бы он был просто должником и неудачником, он бы не стал убивать тех людей. Он бы взял кинжал и попытался выжить, но не стал убивать их во сне.       Чтобы переварить эти несвязные мысли вслух, Ин Хо требуется некоторое время. Ему и так очевидно не по себе от происходящего, но, осознав, что услышал, он хмурится и натянуто спрашивает:       — Хотите сказать, что он стал убийцей из-за жены?       — Что? Нет, конечно, нет! — Ки Хун машет руками, словно пытаясь развеять собственные слова. Он ничего такого не имел в виду и уж точно не хотел тревожить душу этой несчастной женщины. — Я бы сказал, его заставило чувство ответственности, преданность… На самом деле у него было два способа принести себя в жертву: так, чтобы выжили незнакомцы или его жена. Конечно, он выбрал жену!       О мёртвых либо хорошо, либо правду, и Ки Хун вдруг понимает, что говорит второе. Жадно ловя каждое слово, Ин Хо подаётся чуть вперёд, навстречу. Его лицо меняется на глазах: суровая маска тает, открывая беззащитный взгляд:       — Вы… Вы правда так думаете?       — Ну, во всяком случае, ему хватило на это смелости, — невнятно отзывается Ки Хун. Робкая надежда Ин Хо вызывает в нём смесь стыда и сочувствия. Он ёрзает, натягивает рукава ветровки ближе к пальцам и, неуместно хохотнув, говорит намеренно цинично: — К тому же он не мог делать это ради себя, потому что мертвецам уже всё равно. Верно?       Из левого глаза Ин Хо падает что-то блестящее. Он прикрывает веки, несколько раз кивает, словно невзначай, поворачивается правой стороной профиля, чтобы «незаметно» смахнуть с левой щеки лишнее. Покрасневшие крылья носа трепещут, силясь пропустить особенно тяжёлый вдох. Ки Хун отводит взгляд и, сглотнув ком в горле, грубо одёргивает:       — Ладно, всё это было давно! Давай выпьем и больше не будем об этом.       Ин Хо послушно заливает в себя соджу, морщится и вновь кашляет, пытаясь замаскировать всхлип. Ему нужно было так мало, но за все годы никто так и не сказал ему это. Было просто некому. Ки Хун тянется к бутылке и вдруг замирает, поражённый безумной фантазией: что, если бы он встретил Ин Хо раньше? Если бы тот представился как предыдущий победитель и они смогли поговорить. Или просто «случайно» столкнулись где-нибудь на улице…       — Почему ты не захотел встретиться со мной вне игр?       Ин Хо удивлённо моргает. Он уже пришёл в себя и отвечает ровно, терпеливо повторяя, словно ребёнку:       — Я ведь уже говорил. Я действительно никогда не хотел вашего возвращения. Любое взаимодействие с системой…       Ки Хун качает головой:       — Не как Фронтмэн, не как часть системы. Просто как Хван Ин Хо.       Простой и логичный вопрос внезапно поражает его: Ин Хо таращится в ответ, словно услышал нечто невероятное. Он открывает рот, но захлёбывается словами, выдыхая лишь невнятный звук. Похоже, ему и правда не приходило в голову.       — Ладно, — Ки Хун поднимает ладони и откидывается назад, оседая на стуле. — Кажется, я всё неправильно понял.       — Нет! Я хотел этого! — с жаром возражает Ин Хо и тут же, смущённый своей пылкостью, пытается спрятаться за самого себя — сутулится, чуть вжимает голову в плечи, но, поняв, что это бесполезно, тихо добавляет: — Но не так.       Он украдкой поднимает взгляд на Ки Хуна. Тот просто молча смотрит в ответ, и немного помявшись, Ин Хо продолжает:       — Я тысячи раз мечтал, как наконец смогу познакомиться с вами. Но для этого вы должны были отпустить игры. Честно говоря, я был уверен, что вам быстро надоест, что спустя год без каких-либо подвижек вы остановитесь и вернётесь к нормальной жизни. И вот тогда… Я бы уже не так боялся, что вы узнаете.       И тогда просто оставил всё как есть? Как он вообще себе это представляет?       Прежде Ки Хун был свято уверен — окажись перед ним Фронтмэн, он бы моментально это почувствовал. Реальность оказалась куда сложнее: в ней Фронтмэн не выглядел как чудовище, зато ловил каждое слово Ки Хуна и боялся его потерять.       Если бы только у него было чуть больше времени, а не пара дней на играх…       — Но я бы всё равно узнал. И я мог бы убедить тебя гораздо раньше!       — Простите, но нет, — Ин Хо прикрывает рот кулаком, пряча нервную улыбку, опускает глаза. Ки Хун с удивлением замечает, как розовеют его уши. — Не намного раньше. Это… Это началось не сразу.       Над столом повисает ощутимая пауза. Неуместное любопытство подначивает слушать дальше, но Ки Хун не настолько сошёл с ума, чтобы, потакая ему, поощрять Ин Хо. Сохраняя скучающий, слегка недовольный вид, он просто ждёт, решится ли тот продолжить. Ин Хо, очевидно, смущён, но заметно, как слова признания буквально жгут его изнутри. В результате, вконец изведшись, он продолжает:       — Ваша победа была так не похожа на мою. Все были в шоке, а я вам завидовал. Тогда мне казалось, что вы ничем это не заслужили, и меня жутко это бесило. Я вас почти ненавидел! — он усмехается, потешаясь то ли над собой прошлым, то ли над собой нынешним. — Но потом, глядя, как вы разрушаете свою жизнь, я стал узнавать себя. К тому же вы были моим первым победителем, и вообще первым другим победителем, которого я встретил… Я думал, что понимаю вас. Когда старик вызвал вас перед смертью, я думал, вы броситесь на него, ударите и попытаетесь задушить. Но вы так изящно и однозначно щёлкнули его по носу, что мне даже не пришлось вмешаться, — он говорит это с таким удовольствием, с такой гордостью, что Ки Хуна так и подмывает спросить, почему Ин Хо сам не поставил старика на место. Впрочем, ему не слишком интересно, — поморщившись от гадкого воспоминания, он позволяет говорить дальше.       — Я смотрел, как вы уходите из башни, и… У меня возникло странное чувство, — взгляд Ин Хо стекленеет, обращаясь в прошлое. — Оно продолжало меня беспокоить, и однажды я начал пересматривать прошедшую игру, каждый момент с вами и теми, кто вас окружал. Мне не следовало этого делать. Досмотрев, я обнаружил, что вы взяли себя в руки, перестали пить. И покрасили волосы в этот безумный цвет, — мягкая улыбка, словно он нашёл старую фотокарточку с приятным воспоминанием. — Наконец признали, что всегда выделялись из толпы.       — Ты был в аэропорту?       — Да, — Ин Хо неуютно ведёт плечами и виновато добавляет: — Наверное, не было правильных слов — мне не следовало звонить вовсе. Вы бы просто потеряли Гон Ю и всё-таки улетели.       — Может, и так, — а может, и нет. Но давить на чувство вины Ин Хо так приятно. — Но ты позвонил.       — Да, — вновь эта дурацкая мечтательная улыбка, Ин Хо даже не пытается её скрыть: — И вы сказали, что найдёте меня, где бы я ни был и чего бы вам это ни стоило. Мне было приятно это слышать.       Прежний Ки Хун был бы в гневе, но то, что от него осталось, не испытывает даже удивления. Иначе и быть не могло.       — Ты ненормальный, — Ки Хун говорит это скорее по привычке, а Ин Хо уже привычно не обижается:       — Пожалуй. Но именно в тот момент что-то изменилось. Я… Постепенно снова начал жить. Вспомнил, что у меня есть деньги, что я люблю комфорт, что в мире есть много красивых мест и увлекательных занятий. Правда, наблюдать за вами было гораздо интересней, — поняв, что сказал, Ин Хо вскидывается и поспешно добавляет, ещё больше выдавая себя: — Не то, что вы подумали! Ничего такого, просто… Приятно знать, что вы… что кто-то постоянно… кому-то не всё равно.       Вконец заговорившись, он умолкает, его уши по цвету стремятся к клубнике. Ки Хуна всё это внезапно веселит. Маскируя смешок под лёгкое отвращение, он фыркает и тянется к бутылке, но Ин Хо проворно забирает ту себе.       — Я думаю, вам на сегодня достаточно.       Ки Хун хочет возмутиться, но барный стул под ним вдруг опасно качается, так, что приходится вцепиться в столешницу. Лицо Ин Хо подсвечено тусклым электрическим ореолом. Наверное, он прав: мир вокруг становится мягким и обтекаемым, из живота по телу приятно расползается тепло. Было бы хорошо продолжить, усилить это ощущение ещё немного, но Ки Хун здесь не за этим. Он старается сесть прямо, с нажимом трёт щёки и согласно кивает:       — Хватит.       Ин Хо наливает себе немного и ставит бутылку на соседний стул. Он берёт стакан и задумчиво крутит его, как если бы внутри был виски.       — Я так много раз представлял нашу встречу… И что будет потом. Как было бы здорово провести остаток жизни вместе, — он допивает соджу и на этот раз даже не морщится, словно глотнул воды. — Но, конечно, я не мог себе этого позволить. Даже «случайно» заговорить с вами в супермаркете или прикинуться старым знакомым, которого вы не помните. Любое столкновение с играми было для вас смертельно опасно, а я буквально…       — Но ты всё равно взорвал остров!       Ки Хун шумно вдыхает, чтобы продолжить тираду, но спотыкается о первую же фразу: Ин Хо мог бы сделать это раньше. Но ради чего? Ради Ки Хуна? Ради того, чтобы наконец заговорить с ним? Чтобы освободить его и себя?       И вот они здесь.       — Я не мог просто отдать приказ! Даже если бы захотел, мне нужен был повод. Без вас и Джун Хо я бы не смог это сделать никогда, — Ин Хо сжимает и разжимает кулаки, кладёт ладони на стол и склоняется в неком подобие поклона. — Мне жаль, что вам пришлось заплатить эту цену. Мне правда жаль. Если бы мог, я бы остался на острове вместо вас до конца своих дней… Но вы правы: если бы я знал, как всё обернётся, то не стал бы терять время.       Ки Хуну кажется, что он слышит, как с оглушительным треском проваливается его надежда убедить Ин Хо уйти.       — Мне нужно в туалет.       Покачнувшись, Ки Хун встаёт и словно во сне бредёт наверх.       Насколько эгоистичным нужно быть, чтобы раз за разом спасать одного человека, позволяя умирать другим? Достаточно, чтобы попытаться спасти его снова, пусть это и лишено всякого смысла.       Уже моя руки, Ки Хун понимает, что по старой памяти зашёл не в ту ванную. Поддавшись странному любопытству, он открывает шкафчик под раковиной, но опасной бритвы там нет. Ин Хо наверняка её выбросил. Выбросил ли он зелёную тряпку? Пытаясь прогнать странные мысли, Ки Хун плещет в лицо водой, выпрямляется, чтобы найти полотенце, и вдруг замирает. Отражение привычно не радует. Он немного поправился, из откровенно болезненного став просто худым, под действием алкоголя землистый цвет лица уступил место розовому на щеках и кончике носа. В остальном, из зеркала на Ки Хуна смотрит всё так же смертельно уставший, измученный, старый и, очевидно, нездоровый человек. Закономерно и объяснимо — в последний раз он беспокоился о своём внешнем виде, когда решил, что хочет навестить Га Ён.       Ки Хун проводит над верхней губой большим пальцем, заставляя говорить щетину, наполовину расстёгивает ветровку, обнажая выступающие в вороте футболки ключицы. Он протирает рукавом зеркало и наклоняется ближе, чтобы рассмотреть все морщинки вокруг глаз, потрескавшиеся от сухости губы и седые проблески на висках.       Наблюдать за вами было гораздо интересней.       Может, у Ин Хо совсем плохо со зрением? Он годами наблюдал за Ки Хуном, но всегда с безопасного расстояния, через матрицу камер и сухие данные отчётов. Ему было одиноко. Ничего удивительного, что в какой-то момент он завёл себе воображаемого друга. Тот, кто способен превратиться в пса, пусть лишь в своей голове, вполне мог выдумать себе компаньона и счастливо жить с ним: путешествовать по миру и ни в чём себе не отказывать, раз в год возвращаясь к обязанностям Фронтмэна.       К сожалению, Ки Хун всё ещё был настоящим.       Но понимал ли это Ин Хо? Видел ли он то, что было прямо перед ним, или по-прежнему воспринимал всё через дымку собственных фантазий? Определённо второе.       С его деньгами — и чего уж — внешностью Ин Хо вполне мог познакомиться с привлекательной женщиной или, по крайней мере, найти кого-то приятнее и моложе, чем Ки Хун.       При закрытии кран издаёт гадкий звук, похожий на скулёж. Ки Хун прикрывает глаза, чтобы вытереть лицо. Под веками неспокойно: ему мерещится пёс, здесь же, в этой комнате, загнанный и избитый, или в ошейнике, хрипящий, но рвущийся изо всех сил в попытке спасти.       Приходить в себя всегда неприятно.       Ки Хун правда пытался, он хотел бы решить всё на словах, мирно: убедить Ин Хо уйти и сделать вид, что ничего этого не было — по крайней мере, Ки Хуна. Увы, Ин Хо был, очевидно, не готов к этому разговору. Пока что.       Размышления прерывает стук в дверь.       — Ки Хун, у вас всё в порядке?       Первый порыв — послать с такими вопросами куда подальше. Ки Хун хочет возмутиться, но вовремя вспоминает, почему Ин Хо так беспокоится. Он прав — подъём по лестнице дался сложнее, чем обычно, к тому же Ки Хун перепутал комнаты.       — Всё в порядке. Я сейчас выйду.       Ин Хо перестаёт ломиться, но остаётся под дверью — в тишине дома не слышно шагов. Ки Хун вновь смотрит на своё отражение — перед глазами не двоится, пол не пытается уйти из-под ног. Всё это из-за таблеток. Вдвоём они не уговорили даже маленькую бутылку, Ин Хо едва ли почувствовал хоть что-то. Всё это безумие за столом он говорил, будучи практически трезвым.       Скулы начинает жечь. Ки Хун проводит ладонью по лицу с нажимом, пытаясь стереть это неуместное чувство.       Я вспомнил, что в мире есть много красивых мест и увлекательных занятий.       Интересно, был ли он во Франции? Когда они с Ын Джи выбирали, куда отправиться в свадебное путешествие, в числе прочего Ки Хун предложил Париж — самый романтичный город мира. Конечно, их скромный бюджет едва ли позволял такую поездку, но Ын Джи не стала указывать на это. Она лишь рассмеялась и сказала, что боится стать жертвой Парижского синдрома, а потому лучше отправиться куда-нибудь поближе, пусть и без столь высоких ожиданий.       Никто не любит расставаться с иллюзиями.       Глядя в зеркало, Ки Хун говорит себе, что всё закончится быстро: Ин Хо сразу поймёт свою чудовищную ошибку, очнётся и постарается сбежать отсюда как можно скорее. Он расстёгивает ветровку до конца, длинно выдыхает и открывает дверь. Ин Хо сидит на краю кровати. Стараясь выглядеть пьянее, чем он есть, Ки Хун неуклюже запинается о порожек — как в бесконечных сопливых мелодрамах по ТВ.       Ин Хо ловит его, просто встав навстречу, его ладонь останавливает падение, упираясь в рёбра, вторая рука крепко сжимает локоть, не давая завалиться вбок. Легко и эффективно, сохраняя комфортное расстояние. Ки Хун мысленно цыкает от досады.       — Осторожнее! Вы точно нормально себя чувствуете?       Ин Хо беспокойно заглядывает в лицо, но Ки Хун не даёт ему опомниться. Он с раздражением отряхивает с себя руки и невнятно выдыхает:       — Лучше не бывает.       — Что?..       Когда его хватают за толстовку, Ин Хо, очевидно, ждёт удара — он не убегает и не пытается защититься, лишь рефлекторно втягивает голову в плечи. Но Ки Хун медлит. Он наклоняется ближе, так, что они с Ин Хо дышат одним воздухом, и всё не решается сделать последний шаг. Понимание, что провал этой отчаянной попытки сделает всё гораздо хуже, разгоняет кровь и в то же время парализует страхом. Пауза затягивается. Поняв, что его не будут бить, Ин Хо пытается внести ясности в происходящее:       — Я что-то…       Стоит ему открыть рот, Ки Хун воспринимает это как сигнал к действию: дёргает за толстовку на себя и накрывает губы Ин Хо своими, резко, так, что клацают зубы. Окончание незаданного вопроса вибрирует между ними испугом. Ин Хо дёргается прочь, но не сильно — лишь от неожиданности. Ки Хун удерживает его и вдруг понимает, что совершенно забыл, как целоваться. Он хочет что-то предпринять, но осознание происходящего запоздало обрушивается на него. Тепло Ин Хо, его запах и вкус, замешанный с соджу и всё же вполне различимый, просачиваются сквозь губы, сквозь лёгкие — прямиком в мозг, словно усыпляющий газ в его проклятом лимузине. Слишком много всего, слишком близко. Ки Хун тонет в ощущениях, теряет бдительность и не сразу приходит в себя, даже когда Ин Хо мягко отталкивает его, перехватывает за локти и сухо интересуется:       — Опять хотите что-то попросить?       Ки Хун оторопело моргает, вопрос доходит до него не сразу. Мёртвым взглядом Фронтмэна Ин Хо смотрит на него в упор, словно и сам знает ответ. Самое жуткое, что он прав. Страх быть пойманным отрезвляет, Ки Хун отшатывается назад:       — Попросить? У меня уже всё есть, — он фыркает, изображая оскорблённую невинность, стряхивает руки Ин Хо и, надменно встав в пол-оборота, добавляет: — Просто надоело смотреть, как ты на меня пялишься.       Неожиданно это работает. Фронтмэн исчезает, оставляя растерянного и смущённого Ин Хо. Тот переминается с ноги на ногу, опускает взгляд и давит невнятное:       — Это… Я не…       — Что? Больше не будешь? Или я всё неправильно понял? — Ки Хун расплывается в усмешке. Ему по-прежнему тревожно и неуютно — ещё больше, чем прежде, потому что он до сих пор чувствует вкус поцелуя на губах, и это не противно, вовсе нет. За это Ин Хо хочется уколоть больнее, ткнуть носом в собственное дерьмо, как нашкодившего щенка. Ки Хун с удовольствием это делает:       — Раньше ты был куда смелее.       — Раньше?       Ки Хун не отвечает, он наслаждается тем, как понимание медленно и неотвратимо накрывает Ин Хо, а затем, словно пот, проступает жгучим стыдом наружу.       — О, чёрт! Ки Хун, мне так стыдно, я…       Не выдержав, Ин Хо прячет лицо в ладонях — весьма опрометчиво, потому что, опустив взгляд, Ки Хун замечает изменившийся рельеф его домашних штанов. Впервые стать объектом столь откровенного и безусловного влечения на склоне лет — ну не ирония ли? К сожалению, Ки Хун всегда был слишком эмпатичным. Он спешит отвернуться и даже делает пару шагов прочь. Никто никогда не взрывал ради него остров, и, даже несмотря на всё это, Ин Хо продолжает медлить.       Вспомнив, зачем он здесь, Ки Хун резко разворачивается. Его бесит Ин Хо со своим неуместным желанием поиграть в хорошего парня, но ещё больше злит собственная неспособность плюнуть на всё и уйти.       — Поверить не могу, что мне приходится тебя уламывать!       Прервав сеанс морального самобичевания, Ин Хо отнимает ладони от лица и неожиданно твёрдо говорит:       — Вы не в том состоянии.       — Серьёзно?! — Ки Хун чувствует, как от ярости глаза наливаются кровью. — Хочешь подождать, пока я протрезвею, брошу пить таблетки, займусь спортом? Как мило! А не подскажешь, из-за кого я в таком состоянии? М?       Истерически визгливая нота в конце заставляет поморщиться. Сказать хочется ещё очень много, но Ки Хун заставляет себя заткнуться. Пока он пытается восстановить дыхание, Ин Хо, напротив, выглядит так, будто вот-вот снова начнёт бить себя и кричать как безумный. Что ж, теперь Ки Хун бы с удовольствием насладился зрелищем. Ин Хо действительно неудачник — потратить столько времени и сил, чтобы в результате так бездарно упустить единственный шанс.       Заставить его передумать оказалось на удивление просто.       Ки Хун застёгивает ветровку и собирается уйти, но облегчение от лёгкой победы слегка портит привкус разочарования, смутной обидой неприятно оседает на языке, заставляя сплюнуть едва слышным:       — Да уж. Пёс был куда менее брезгливым.       — Брезгливым?!       Ин Хо встаёт на пути, заслоняя дверь. Он выглядит так, будто услышал самую безумную чушь, от шока даже открывает рот — множество слов возражения одновременно рвутся наружу, толпятся и погибают в давке. Проглотив их бесформенную массу, Ин Хо шумно втягивает воздух и с видимым усилием, подчеркнуто ровно, спрашивает:       — Вы думаете, что я брезгую?       Ки Хун закатывает глаза. Они что, говорят на разных языках? Или это Ин Хо напился до полной неадекватности? Он же буквально сам сказал это минуту назад.       — Ну ты же не слепой. Да и я вроде тоже.       Понимание во взгляде напротив вновь запаздывает, поэтому Ки Хун поднимает обе руки и проводит ими вдоль тела, как если бы ладонями мог подсветить лицо со всеми знаками возраста, сутулые плечи, исхудалое тело и наконец его совершенно не женскую часть. По Ин Хо видно, что до него наконец дошло, его взгляд меняется, из раздражённого становясь более мрачным. На всякий случай Ки Хун делает ещё полшага назад. Подобной реакции он как-то не предвидел, хотя Ин Хо едва ли должен быть счастлив после такого крушения иллюзий. Дойдя до некоторой точки кипения, он замирает, а затем вдруг сдувается — длинно выдыхает, прикрывает глаза и расслабляет плечи. Его губы трогает едва заметная улыбка, из тех, что не несут ни малейшей опасности. Что бы ни происходило у Ин Хо в голове, Ки Хун чувствует, что прощён. Кажется, они даже смогут разойтись мирно.       Воодушевлённый Ки Хун перестаёт воображать сценарии бегства, но вместо ответа Ин Хо шагает ему навстречу и берёт за запястье. Он двигается не так уж быстро, Ки Хун мог бы отскочить и вырваться, но застывает, как олень в свете фар, позволяя притянуть себя ближе, и так оказывается в кольце рук Ин Хо.       — Я не хотел вас обидеть, — слова оседают на шее, проникают под кожу, расползаются густым теплом словно комариный укус — тянет избавиться, а затем хочется больше.       Ки Хун вздрагивает, Ин Хо наверняка это замечает. В его стальных объятьях достаточно места для дыхания. На деле, Ин Хо едва касается его, но Ки Хуну кажется, что тот буквально везде, заполняет собой всю комнату, каждый миллиметр пространства, окружает со всех сторон, накрывает с головой, как приливная волна. Ки Хун быстро захлёбывается в этом ощущении, растворяется и перестаёт сопротивляться. Даже будь он трезв, не смог бы вспомнить, когда в последний раз кто-то обнимал его. Наверное, это была Га Ён, но тогда она была ещё совсем крохой. Ин Хо же, как всегда, слишком много. Он слегка отстраняется, но это не помогает — глядя ему в глаза, так близко, Ки Хун почти забывает, кто они и где. Ин Хо смотрит на него не как на кусок мяса, но как на первый цветок сливы после долгой зимы.       — Как бы вы ни выглядели, что бы вы ни делали… Вы всегда будете для меня особенным. Вы идеальны, — он больше не кажется смущённым, говорит ровно, сопровождая безумные слова такой же слегка блаженной улыбкой. — Я бы хотел сделать для вас всё, всё, что вы захотите. Я только…       Ки Хун сам подаётся вперёд. Его ведёт не столько желание заткнуть Ин Хо, сколько животная, почти бессознательная потребность вернуть тепло, ощущение другого рядом. Он просто прижимается грудью, позволяя обнять себя, прячась от взгляда, кладёт подбородок на плечо. Ин Хо чуть медлит, прежде чем положить ладони на спину и сжать немного крепче. Он всё ещё осторожен, словно держит в руке канарейку. Ки Хун чувствует себя именно так — стук его сердца наверняка слышно в гостиной. В отличие от канарейки, Ки Хун — то, что от него осталось, обнажилось под натиском тепла и агрессивной заботы, — хочет, чтобы Ин Хо его раздавил. Сжал так сильно, чтобы сломались кости, осколок ребра вошёл в сердце, а из носа полилась кровь. К сожалению, своими сильными руками, широкими горячими ладонями Ин Хо лишь едва заметно гладит его по спине. Когда Ки Хун немного успокаивается и его дыхание становится ровнее, Ин Хо целует его во взмокший висок и сдавленно просит:       — Пожалуйста. Пожалуйста, скажите, что вы не пожалеете завтра.       Его уверенность в существовании завтра вдруг кажется безумно забавной — Ки Хун выдыхает короткий смешок:       — Зависит от тебя.       Он уже чувствует, что завтра пожалеют они оба, но не может заставить себя отстраниться. Он так долго себе в этом отказывал. Не желая ранить людей тем, что творилось у него внутри, в то же время ожидая от любого, что его ранят ещё сильнее, он изолировал себя. Совершенно один в любовном отеле — Ки Хун сглатывает горькую усмешку. Ин Хо так мягко гладит его шею, будто никогда не мечтал покрыть её засосами, будто он спас редкое животное и всё ещё не уверен, как с ним обращаться. Ки Хун прикрывает глаза: он хотел бы забыть обо всём и раствориться в моменте, остаться в нём навсегда. Ему вдруг становится ужасно горько, что всё вышло именно так. Он давит неуместный всхлип, в отместку тот расходится по телу неровной дрожью.       — Что… Вам нехорошо?       Обеспокоенный Ин Хо усаживает его на кровать, берёт за руки, чтобы лучше чувствовать состояние. К счастью, это не приступ тремора — Ки Хун и сам не уверен, что с ним. Перед глазами на мгновение плывёт.       — Я в порядке. Просто… здесь холодно.       — А, да. Конечно, сейчас. Сейчас.       Ин Хо суетится, словно счёт идёт на секунды. Он выдёргивает край одеяла из-под Ки Хуна, и тот не успевает опомниться, как оказывается лёжа головой на подушке. После столь быстрых перемещений он лишь осоловело моргает, когда Ин Хо сбрасывает собственную толстовку и тоже ныряет к нему под одеяло. Всё это выглядит ужасно нелепо, но Ки Хун забывает все остроты, как только Ин Хо снова его обнимает. Вскоре под одеялом становится жарко, а дрожь проходит как по волшебству. Может, он и правда замёрз?       Плечо начинает затекать, Ки Хун ворочается, перераспределяя вес. Он собирается сказать, что уже действительно в порядке, но Ин Хо опережает его — ловит дыхание, прежде чем оно успевает сложиться в слова. Это очевидная манипуляция, и Ки Хун недовольно мычит, потому что Ин Хо целует его возмутительно нежно. Помнит ли он, как в этой самой комнате набросился на Ки Хуна? Как грязно тёрся об него с обезумевшим взглядом? Ки Хун не может спросить — этот Ин Хо как будто не голоден вовсе, но терпелив и настойчив в стремлении распробовать всё, что ему досталось. Он делает это медленно и вдумчиво, но Ки Хун всё равно уже чувствует себя съеденным. Он бы предпочёл, чтобы Ин Хо впился в него зубами, был жаден и груб — так было бы честнее. К сожалению, тот слишком очевидно стремится доставить удовольствие.       Нехотя оторвавшись от губ, он коротко смотрит на Ки Хуна и сползает ниже, дорожки поцелуев расцветают по шее, как бутоны хризантем. Ин Хо распахивает ветровку насколько возможно и припадает к бледной коже плеч, влажно выдыхает, прежде чем лизнуть между ключицами. Ки Хун чувствует, как жар растекается по щекам. Пытаясь увернуться, он перекатывается на спину, но Ин Хо прижимает его плечи к матрасу, не давая сбежать дальше и с тщательностью принимается зацеловывать открывшуюся сторону шеи. На его лице похоть мешается с чистым обожанием, делая результат ещё более невыносимым. Тусклая жёлтая лампа кажется слишком яркой, и Ки Хун прикрывает глаза, сдаваясь.       Горячие ладони скользят под футболкой, задирая её до самой шеи. Ин Хо издаёт странный звук, но тут же затыкает сам себя, прижимаясь поцелуем напротив солнечного сплетения. Пульс отражается от его губ, мешается сам с собой, превращаясь в нарастающую какофонию. Ки Хун знает, что произойдёт дальше, но всё равно вздрагивает, когда его соска касается язык. Ин Хо не втягивает его как ребёнок, а зализывает как рану. Он так увлечён, что не замечает, как пальцы впиваются в предплечье. Ки Хуну тоже плевать — и без того чувствительная кожа становится оголённым нервом. Он хмурится, ведёт плечами, но в итоге не выдерживает.       — Ин Хо!       Тот нехотя поднимает лицо и утыкается мутным взглядом, губы красные и блестящие от слюны.       — Вам больно?       Ки Хун обессиленно падает обратно на подушку. Ему бы хотелось удариться головой о стену или приложить как следует Ин Хо. Какой же ублюдок.       — Нет? Тогда я могу продолжить?       Ки Хун не отвечает, он кожей чувствует довольную улыбку, когда Ин Хо слегка прикусывает второй сосок. Даже во времена бурной юности ему никогда не приходило в голову поиграть с собой таким способом. Ин Хо же, казалось, даже не сомневался. На этот раз он мучает Ки Хуна не так долго, подтягивается выше и, перекатив их набок, увлекает в глубокий медленный поцелуй. Пальцы зарываются в отросшие волосы, не держат, только массируют затылок так же неспешно, как Ин Хо посасывает язык. Его вторая ладонь лежит сзади на талии, не выше и не ниже, не давит, просто обозначая присутствие. В ответ Ки Хун кладёт свою руку на грудь, туда, где кончается майка, и чувствует, как Ин Хо бьёт крупная дрожь. То, что это бешеный пульс, доходит до него с запозданием. Ин Хо смотрит на него сияющим взглядом, гладит большим пальцем по нежной коже за ухом и всё так же не пытается прикоснуться ниже пояса. У него, как и у Ки Хуна, была жена — довольно красноречивое заявление о предпочтениях. Чтобы подтвердить свою догадку, Ки Хун, будто случайно, сгибает и чуть выставляет вперёд колено. Ответом ему служит протяжный стон. Ин Хо зажмуривает глаза, его хватка на шее опасно сжимается.       «Больно?» Отличный момент, чтобы вернуть шутку, но Ки Хун молчит. Он только теперь понимает, что тоже возбуждён, пусть не как Ин Хо, на грани, но сильнее, чем случалось за чёрт знает сколько времени.       Хватка на шее постепенно ослабевает. Ин Хо убирает ладонь с талии и мягко отодвигает колено Ки Хуна в сторону, а затем, внимательно наблюдая за реакцией, ведёт рукой по бедру выше, гладит низ живота, слегка задевая резинку домашних штанов. Ки Хун тяжело сглатывает. Наверное, он по-прежнему может сказать «нет», но внутри всё уже трепещет от мысли, что будет дальше. Ему нужно просто промолчать — Ин Хо сделает всё сам. Ему так нравится изучать тело Ки Хуна ртом.       Воспоминание о псе отдаётся волной сладкого стыда, — даже не зная причины, Ин Хо это наверняка замечает. Наверняка с удовольствием. До боли прикусив губу изнутри, Ки Хун отводит взгляд и слышит, как Ин Хо вновь начинает дышать. Он с жаром целует под челюстью и тянет резинку штанов вниз, ему приходится сесть на пятки, чтобы стянуть их полностью. Ки Хун поднимает руки, когда в порыве жадности Ин Хо сдирает с него футболку. Тот забыл раздеться сам, ему явно не до этого, что к лучшему — его человеческая одежда удерживает Ки Хуна от ненужных ассоциаций.       Несколько долгих мгновений Ин Хо поедает его взглядом — ему явно нравится то, что он видит. Ки Хун в который раз мысленно называет его ненормальным и тут же усмехается — они оба сошли с ума и тут уж ничего не поделать. Его полутвёрдый член лежит на животе и, глядя на него, Ин Хо сглатывает набежавшую слюну. Он садится пониже коленей, наклоняется, утыкаясь в районе пупка, тянет носом воздух и зачем-то пытается накрыться одеялом с головой. Ки Хун машинально отбрасывает его — ему давно не холодно, скорее наоборот, — гораздо важнее, что он не готов настолько слепо довериться Ин Хо. Но тот продолжает упираться и наконец тихо поясняет куда-то в живот:       — Так вы сможете представить кого-то другого.       Ки Хун застывает с приоткрытым ртом. Ему хочется заорать громко и зло, но он лишь моргает, одаривая Ин Хо красноречивым взглядом. Кого?! Кого ещё он может представить? Никто другой не делал с ним столько ужасных вещей.       Никто другой не делал столько ужасных вещей ради него.       От негодования Ки Хун давится воздухом — он бы с удовольствием пнул Ин Хо со всей силы, если бы тот не сидел, придавив ноги.       — Я не собираюсь тебе помогать, — Ки Хун приподнимается на локтях и дёргается в попытке выползти и уйти. Конечно, у него не получается, хотя Ин Хо не прикладывает никаких видимых усилий. Он лишь кладёт ладонь на выступающую косточку таза и серьёзно отвечает:       — Мне не нужна помощь.       Несмотря на рвение, видно, что это для него впервые. К сожалению, он быстро приспосабливается и входит во вкус, издавая звуки настолько грязные, что Ки Хун едва сдерживается, чтобы попросить его быть потише. И едва сдерживается сам. Алкогольный туман полностью рассеивается, и всё ощущается так ярко, будто он снова стал подростком и для него всё это тоже впервые. Ин Хо действительно не нужна помощь — он крепко держит за бёдра, не давая сдвинуться ни на миллиметр вверх, но покорно подстраивается под темп, когда Ки Хун опускает руку ему на затылок. Пальцы привычно перебирают мягкие пряди. Ин Хо очень хочет быть хорошим — во всём.       Я бы хотел сделать для вас всё, всё, что вы захотите.       Стоя на коленях. Умоляя быть использованным.       Прежде чем кончить, Ки Хун убирает руку, чтобы Ин Хо мог отстраниться — но тот делает это скорее от неожиданности и после тщательно вылизывает всё, что пролилось мимо. Ки Хун тихо стонет, когда его язык касается всё ещё сверхчувствительной головки. Закончив, Ин Хо кладёт подбородок ему на живот и прикрывает глаза. Он тяжело дышит и слегка хмурится как от боли. Почему он до сих пор не прикоснулся к себе? У Ки Хуна нет сил разбираться, его сознание, как и тело — горячий, медленно остывающий джем. Он просто не хочет мучить Ин Хо дольше.       — Можно.       Ничего не происходит — взгляд Ин Хо, совершенно неадекватный, скользит по груди, обводит лицо, но без какой-либо мысли. Приходится повторить.       — Можно.       Колено начинает затекать — Ки Хун пытается его согнуть, и лишь тогда до Ин Хо наконец доходит. Суетясь и путаясь в конечностях, он слезает с Ки Хуна, чтобы устроиться у него между ног, ловит левую за щиколотку и срывает носок. От его неспешности не остаётся и следа — едва взглянув, Ин Хо суёт все пальцы в рот разом и сотрясается в долгом стоне удовлетворения. Даже в его полностью обессиленном, расплавленном состоянии Ки Хун чувствует что-то вроде укола возбуждения. Зубы слегка царапают стопу и нежную кожу подъёма, кончик языка мягко и склизко проходится под пальцами. Будь у Ин Хо рот побольше, он бы запихнул туда обе ноги сразу, а то и всего Ки Хуна целиком. Не самая худшая смерть.       Поглаживая большим пальцем свод стопы, второй рукой Ин Хо тянется к собственному паху, но в последний момент передумывает: выпускает изо рта пальцы, прикладывает их через ткань к члену и так кончает, глядя Ки Хуну в глаза. Почему-то тот не может отвернуться.       Пережив оргазм, Ин Хо подползает ближе и утыкается носом в шею. У него блестят уголки глаз. Ки Хун не двигается, просто лежит рядом, пока не начинает замерзать.       Он идёт в душ, убирает внизу со стола, курит, выпивает таблетку и возвращается в бывшую детскую. Ин Хо приходит через полчаса, молча ложится и обнимает сзади. Его дыхание размеренно касается шеи, руки ощущаются на груди приятной тяжестью. Так спокойно. Ки Хун чувствует, как начинает проваливаться в сон — ему больше не о чем беспокоиться, некуда бежать, впервые за многие годы тревога полностью отступает, растворяется, не оставляя и следа.       Всё плохое уже случилось.       Наслаждаясь теплом, Ки Хун блаженно дрейфует в этой пустоте.       Он просыпается ещё затемно. Ему ничего не снилось, Ин Хо всё так же обнимает его сзади. Он спит — глубокое дыхание ласкает кожу за ухом, но всё это больше не кажется умиротворяющим. Чувство неясной тревоги быстро набирает силу. Ки Хун оглядывает комнату, но никого не находит, пытается закрыть глаза и считать вдохи, но не может успокоиться.       Ин Хо по-прежнему здесь.       Ин Хо, который видел, как Ки Хун убил человека, и, вероятно, помнил, как он обращался с псом. С ним, за ошибкой больше не следовало провала, как и за некрасивым поступком — наказания или хотя бы чувства вины.       И к этой бесконечной вседозволенности Ки Хун оказался совершенно не готов.       Он всегда выбирал прощение, выбирал оставаться добрым, продолжая искать в других искру, чтобы дать ещё один шанс. И ещё один, и ещё, пока у него самого хватало сил. Он был готов дать этот шанс даже тому, кого считал монстром, своим злейшим врагом и почти-уже-не-человеком.       И всё это в надежде, что однажды толика его добра вернётся обратно.       С Ин Хо это было вовсе не обязательно — он принимал любое обращение, как глубокое озеро хоронит на дне всё, что бы в него ни попало. Привыкнув к этому всепрощению, Ки Хун почти забыл о собственном чувстве вины и даже простил самого Ин Хо.       Фронтмэн так и не смог переубедить его верить в людей, но Ин Хо показал, как может быть иначе — когда эта вера теряет смысл. Так почему ВИПы, способные позволить себе всё что угодно без оглядки на окружающих, заведомо безнаказанные, должны были вести себя иначе? Доброта и сострадание были им попросту без надобности.       Ки Хун прислушивается. Ему нужно уйти. Сейчас, пока не стало слишком поздно. Пока от них двоих осталось ещё хоть что-то, что можно если не спасти, то хотя бы сохранить.       Ин Хо по-прежнему безмятежно спит. Ки Хун осторожно выскальзывает из-под его руки и выходит из комнаты, прикрыв дверь. Забытая толстовка лежит влажная в стиралке. Ки Хун накидывает ветровку, проверяет в карманах деньги и сигареты, обувается и, чтобы не хлопать дверью, выходит через террасу. Покидая дом, он оборачивается на окно спальни, но видит лишь тускло белеющие занавески.       Небо постепенно сереет, но до рассвета ещё далеко. Ки Хун идёт по дороге вниз, не мешкая, но и не торопясь. Тишину прерывают редкие голоса птиц, где-то неподалёку сладко цветёт слива. Тонкая ветровка не спасает от утренней свежести, но Ки Хун не дрожит, просто отмечает, что ему холодно.       Для автобусов ещё слишком рано. Ки Хун минует табличку с маршрутами и останавливается у причала, разглядывая обтрёпанное расписание и схематичную карту. Некоторые паромы идут к совсем маленьким островам. Кажется, это именно то, что ему нужно. Самый первый отправляется только через час, хотя рыбаки уже суетятся, покидая берег на сине-зелёных моторках. Ки Хун идёт вдоль пристани, проходит пирс до конца и останавливается у последнего швартовного столба.       Утренняя дымка скрывает горизонт: неровные шапки островов словно парят между прозрачным небом и его текучим отражением. Штиль, последний рыбачий катер проходит мимо и сворачивает в сторону моря. Чайки, ещё слишком сонные для громких криков, зябко переминаются с ноги на ногу. Тусклый пейзаж, лишённый теней, не угнетает — Ки Хун находит его спокойным, он не ждёт, когда небо прорежет розовый луч рассвета, и предпочёл бы, чтобы день был пасмурным. Хотя бы до обеда.       Железный навес гулко отражает торопливые шаги. Ки Хун сразу понимает, что это Ин Хо, но не оборачивается. Шаги постепенно замедляются и наконец утихают. Ин Хо стоит от него в каком-то метре, Ки Хун слышит, что тот бежал. Он вдруг представляет, как они с Ин Хо садятся на паром вместе, и тот увозит их в эту молочную дымку, прочь от всего и всех. Для этого не нужны слова, Ин Хо было бы достаточно просто взять его за руку, но, отдышавшись, тот говорит:       — Я знаю, зачем вы это сделали.       Он ждёт возражения или вопроса, хоть какой-то реакции. Ки Хун мог бы сказать, что ему жаль — ему правда жаль, но это уже ничего не изменит. Поэтому он продолжает смотреть на спокойную гладь бухты.       — Я больше не буду вам навязываться. Обещаю, как только вы будете в безопасности, я уйду и больше никогда вас не побеспокою. Или, если хотите, я пойду в полицию, опубликую весь архив… Что угодно!       — Что угодно, — эхом отзывается Ки Хун. Именно из-за этого они здесь и оказались. И всё же он действительно удивлён. От такого жадного, зацикленного эгоиста… с чего вдруг такая щедрость?       — Я клянусь вам! — вторя его мыслям, добавляет Ин Хо.       Он собирается сказать что-то ещё, но вдруг теряет голос. Эта заминка заставляет Ки Хуна целиком обратиться в слух. Он не хочет оборачиваться — не потому, что ему противно видеть Ин Хо, скорее наоборот. Он боится, что если увидит его лицо, то не сможет сделать то, что должен. Он уже не смог сделать всё правильно, но по-прежнему цепляется за призрачный шанс: Ин Хо наконец готов уйти, и, затаив дыхание, Ки Хун ждёт его условие. Время растягивается. Ин Хо пытается справиться с собой довольно долго, но, когда он говорит, в голосе всё ещё слышна дрожь:       — Но если вы… — не в силах произнести, он сглатывает остаток фразы, делает глубокий вдох и старается продолжить спокойнее:       — Знаете, я не буддист, не думаю, что однажды мы ещё встретимся. Хорошо это или плохо. Не знаю, что там за чертой… В любом случае, я буду счастлив проводить вас. Насколько получится.       Ки Хун чувствует, как у него горят глаза: солёная вода жжёт их, переливается через край, стремясь вернуться обратно в море. Его молчание заставляет Ин Хо искать новые слова:       — Конечно, если вы выберете отомстить мне, или увидеть дочь, или как растёт Джун Хи, я буду ещё счастливее! Намного! Просто знать, что вы где-то там и у вас всё в порядке. Но, пожалуйста… Считайте это моей последней просьбой.       Бледно-пепельное небо пусто и безмятежно. Мелкие волны тихо плещут под бетонными блоками пирса. По-прежнему глядя на море, Ки Хун отвечает:       — Договорились.