В пасти волка

10 лет назад.

      Восьметний Чимин вприпрыжку мчался по деревенской улочке, уворачиваясь от кур и случайных прохожих. В руке он крепко сжимал жестяное ведёрко для воды, которое тихонько позванивало при каждом его шаге. Он направлялся к ручью за деревней, но внезапно застыл на месте, чувствуя, как сердце быстро заколотилось в груди.       Слева от него собралась толпа односельчан. У костра люди с озабоченными лицами готовили жертвоприношение для лесного зверя — огромного волка, что обитал в чаще и, говорили, выходил на охоту в полнолуние.       — Сегодня полнолуние, запирайте двери, — сказал угрюмый мужчина с густой бородой, затягивая верёвку вокруг шеи маленького розового поросёнка, который визжал и дёргался от страха. Рядом с ним тихо всхлипывал мальчик, почти ровесник Чимина. Его мать, бледная и уставшая, гладила сына по плечу и шептала ему в волосы:       — Пусть волк лучше возьмёт поросёнка, чем тебя, милый.       Мы жили на самом краю тёмного леса, который все обходили стороной. Немногие знали название нашей деревни, но почти каждый слышал о странных и страшных событиях, что творились здесь из поколения в поколение. Мама всегда строго меня предупреждала, «Не разговаривай с незнакомцами. Набери воды — и сразу возвращайся домой.» Я очень старался быть послушным сыном.       — Чимин! — вдруг позвал меня чей-то голос. Я вздрогнул, но тут же узнал его. Это был Чонгук. Он выскочил из-за амбара, запыхавшийся и с озорным блеском в глазах. — Пошли!       Я правда пытался быть послушным…       Мы добрались до небольшой поляны и, затаившись за густыми кустами, стали наблюдать за ловушкой, которую Чонгук поставил накануне. Тонкий луч солнца пробивался сквозь ветви, выхватывая из сумрака листья и маленькие светящиеся пылинки в воздухе.       Вскоре к приманке — ярко-оранжевой морковке — осторожно подкрался белоснежный кролик. Он шевельнул длинными ушами, недоверчиво обнюхал воздух, а затем потянулся к лакомству. В тот же миг клетка, висящая на верёвке, со звоном захлопнулась, накрыв зверька сверху.       — У тебя есть нож? — шёпотом спросил маленький омега, глаза его широко распахнулись, отражая дрожащий свет сквозь листву.       Альфа, немного смущённо оглядываясь, вынул из кобуры небольшой нож и осторожно показал его Чимину, отвечая тем же приглушённым голосом, — Конечно.       — Давай, Чонгук! — сказал Чимин, прижимая к себе трепещущего кролика. Его маленькие пальцы дрожали от волнения. Он слегка подтолкнул альфу вперёд, к дрожащему зверьку.       Чонгук сжал рукоять ножа, но не смог поднять глаза. Его голос прозвучал глухо, — Может… лучше ты?       Чимин покачал головой, его губы дрогнули, но взгляд оставался твёрдым, — Нет, ты. Ты же альфа.       Тишина повисла между ними, такая густая, что казалось, её можно потрогать руками. Только треск кузнечиков и редкие крики птиц нарушали её в полутёмном лесу.

Настоящее

      Я с самого детства знал: хорошие омеги не должны охотиться на кроликов, не ходят одни в лес и не бродят по закатным полянам без разрешения. Нас учили быть тихими, послушными и держаться подальше от тёмной чащи. Но из-за него — из-за Чонгука — я был готов нарушить каждое правило, которое мне вбивали с младенчества.       Я часто приходил на ту самую поляну, где Чонгук работал лесорубом. Прятался за стволом старого вяза, затаив дыхание, и часами наблюдал за ним. Он легко управлялся с топором, будто он был продолжением его руки.       С каждым взмахом стружка разлеталась вокруг золотыми искрами в солнечном свете. Чонгук медленно обнажал стволы деревьев, оставляя ровные срезы, а его плечи под тонкой рубахой вздымались от усилий. Иногда он останавливался, проводя рукой по вспотевшему лбу, и прислушивался к лесным звукам, как будто сам был частью этой чащи. Я знал, что мне нельзя здесь быть. Что омегам лучше держаться подальше от острых топоров и сильных альф. Но всё равно возвращался. Снова и снова.       Заметив меня, Чонгук неторопливо пошёл следом на соседнюю полянку. Его шаги были мягкими, почти неслышными по ковру из хвои и опавших листьев. Я чувствовал, как сердце бешено колотится в груди. Совсем недолго, но с мучительной сосредоточенностью я изучал его — взглядом, ловя каждую черту его лица, каждый изгиб сильных рук, чуть блестящих от пота под рукавами рубахи. А потом — губами. Лёгкий, почти осторожный касание, будто я проверял, не сон ли это. И в тот миг лес вокруг нас словно стих, оставив только шорох ветра и горячее биение наших сердец.       — Куда мы убежим? — прошептал Чонгук, его губы почти касались моих. Его дыхание было горячим и пахло лесом и чем-то смолистым. В глазах у него горел странный свет — смесь страха и предвкушения.       — Куда захочешь. За океан. В город. В горы… — начал я, чувствуя, как сердце отбивает бешеный ритм. Улыбка сама расплылась у меня на губах, и голос задрожал от волнения. — Ты боишься?       Чонгук улыбнулся уголками губ, и в его взгляде мелькнула озорная искра. Он чуть склонил голову набок, проводя пальцем по моей щеке.       — Нет, — сказал он низким голосом. Его губы вновь накрыли мои — мягко, но с настойчивой, почти требовательной жадностью. По спине пробежала дрожь.       — Нет? Правда? — выдохнул я, когда он на миг отстранился. Мой голос звучал почти шёпотом, полным неверия и надежды.       — Я сделаю всё, чтобы быть с тобой, — произнёс Чонгук твёрдо, и его глаза вдруг потемнели от решимости. Его руки крепче обвились вокруг меня, тёплые, сильные, пахнущие свежей древесиной. В следующий миг он поднял меня, будто я ничего не весил, и закружил посреди поляны. Трава шуршала под ногами, солнечные пятна мелькали вокруг, смешиваясь с тенями от ветвей. Ветер трепал мне волосы, а где-то в глубине леса пела птица. Я чувствовал, как его грудь тяжело вздымается подо мной, и каждый удар его сердца отдаётся эхом в моём.       — Так я и думал, — прошептал я ему на ухо, улыбаясь шире, чем когда-либо. Мой голос дрогнул, потому что в этот миг мне казалось — весь мир принадлежит только нам двоим. — Тогда давай сделаем это.

***

      Возле массивных деревянных ворот уже вовсю суетились охотники, готовясь выступить в опасный поход против неукротимого зверя, который снова посмел покуситься на их жизни. Сталь оружия поблёскивала в предутренних сумерках, пахло натёртой кожей, свежей смолой и дымом костров. Как бы храбро они ни сжимали арбалеты и топоры, в глубине души каждого тлела острая, ледяная искра страха. Ведь впереди им предстояло столкнуться с чудовищем, могучим и свирепым, о котором шептались у каждого очага. Их цель была одна: защитить свои семьи любой ценой.       В этой деревне для альф главным мерилом всегда были мужество и сила. Чтобы каждая омега могла чувствовать себя за спиной альфы так же надёжно, как за крепостной стеной. С самого детства мальчиков-альф учили быть сильными и выносливыми. Их наставляли не только защищать своих близких, но и всегда приходить на помощь соседям. Местные охотники посвящали юных альф в искусство боя. Показывали, как правильно держать оружие, как дышать, чтобы рука не дрогнула, как нанести удар наверняка, чтобы сразить врага одним движением. Звуки скрежета точильных камней о металл часто разносились по деревне, как напоминание о постоянной готовности к бою.       К предстоящей битве каждый охотник взял с собой своё лучшее оружие: арбалеты с натянутыми тетивами и серебряными стрелами, охотничьи ножи с рукоятями из чёрного дерева и тяжёлые боевые топоры с острыми, сверкающими лезвиями из чистого серебра. Среди собравшихся было около пятнадцати альф, чьи лица казались вырезанными из камня — сосредоточенные, серьёзные, готовые ко всему. Особенно выделялись Шивон, Чонгук, Джэхён и его отец Инхо — мужчины крупные, с широкой грудью, уверенными движениями и взглядом, который не отведёшь.       — Пора выдвигаться в бой, — бросил Даян, окидывая товарищей твёрдым, почти стальным взглядом. Его голос был низким и глухим, как удар барабана.       — Подождите! — раздался вдруг громкий голос, прорывая общий гул. К охотникам подбегал отец Убин, местный священник, в длинной тёмной сутане, которая развевалась за ним, цепляясь подолом за сухую траву. Его дыхание было сбивчивым, грудь тяжело вздымалась, а на лбу выступили капли пота, сверкавшие в первых лучах рассвета. Он поднял руку, словно желая удержать людей. — Я послал весть отцу Ханылю — лучшему охотнику во всём королевстве, — произнёс он, переводя дыхание. Голос его дрожал от волнения. — Он охотился на оборотней и ведьм по самым дальним землям. Он избавит нас от этого зверя, как уже спасал другие деревни! Отец Ханыль прибудет завтра утром. Давайте дождёмся его!       Но толпа лишь захохотала в ответ. Этот смех был грубым и нервным, будто люди пытались заглушить в себе страх. Несколько мужчин покачали головами, стуча рукоятями оружия о землю. В глазах у них сверкала смесь ярости и отчаяния. Они не верили ни в чью помощь извне.       — Нет! — крикнул вдруг кто-то из толпы. Вперёд шагнул молодой мужчина с решительным лицом. Его волосы цвета тёмного мёда были взъерошены, а глаза горели мрачной решимостью. — Мы сами должны отомстить! — воскликнул он. Его голос прозвучал так звонко, что все на миг стихли. Это был брат Сохи — Даниэль. Его кулаки были крепко сжаты, пальцы побелели от напряжения. Он взглянул в глаза отцу Убину с такой смесью боли и злости, что воздух вокруг будто похолодел.       — Сколько ещё людей должно погибнуть, пока мы будем ждать чьей-то помощи? — произнёс он глухо. — Это наш лес. Наша деревня. Наши семьи. Мы сами должны защитить их.       С этими словами он поднял свой арбалет и, вложив в него серебряный болт, бросил взгляд в сторону леса, где в густой дымке мерцали тёмные кроны деревьев — там, где скрывалось чудовище, которое снова и снова приходило за их жизнями.       — Отец Ханыль нам, конечно, нужен. Но мы и сами в силах справиться со зверем, — ответил Даян, не сводя цепкого взгляда со священника. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из скалы. — Мы выдвигаемся.       Толпа охотников хлынула за ним, напоследок перекрестившись и проверив оружие. Они покидали деревню, устремляясь к мрачным окраинам леса, туда, где, по преданиям, скрывалась пещера оборотня. Говорили, его логово было тёмным и холодным, будто само сердце чудовища, и из его глубин веяло смертью. Никто из местных не осмеливался подходить туда — страх был слишком велик, и даже храбрейшие шептали об этом месте лишь вполголоса.       Я стоял у ворот и смотрел вслед уходящей колонне альф. Моё сердце билось в груди, словно загнанный зверёк. В этот момент взгляд Чонгука встретился с моим. Он коротко кивнул мне, словно обещая, что вернётся. Я цеплялся за эту надежду так крепко, как только мог.       Охотники двинулись вперёд, пробираясь сквозь густой, скалистый лес, укрытый сверкающим снегом. Ветки елей низко сгибались под тяжестью инея, воздух был морозным и звенящим, пахло свежестью зимы и сырой древесиной. Их шаги скрипели в тишине, нарушаемой лишь редкими криками ворон высоко в небе.       Я осторожно поплёлся за ними, стараясь не наступать на толстые ветки, что предательски трещали под ногами. Вскоре я свернул в сторону, к хижине моей бабушки. Она как раз вышла на улицу, укутав плечи шерстяным платком, и подзывала к себе своего сына — моего отца.       — Пообещай мне, что ты будешь осторожен, — сказала она, похлопывая сына по плечу своей шершавой, тёплой ладонью. В её голосе дрожали тревога и любовь.       — Не волнуйся, — ответил Шивон, глядя на мать спокойным взглядом. В уголках его губ мелькнула мимолётная, почти мальчишеская улыбка. — Я волку ни к чему. Слишком тощий.       — Обещай, сынок.       — Обещаю, мама, — тихо произнёс он. Бабушка обняла моего отца крепко, словно пыталась впитать в себя его тепло, оберечь его от всего зла, что могло подстерегать в заснеженных дебрях. Её глаза блестели, наполненные беспокойством и нежностью. Шивон, мягко отстранившись от матери, вздохнул и медленно пошёл вслед за толпой охотников, исчезая между тёмными стволами деревьев.       Я выглянул из-за ствола сосны, собираясь с духом, а потом крикнул:       — Бабушка!       Старушка резко повернулась ко мне, и её лицо просветлело. Улыбка разошлась морщинками по её щекам. Я сорвался с места и кинулся к ней прямо в тёплые объятия, пахнущие       печёным хлебом и сухими травами.       — Дорогой внучек мой, заходи, — сказала она, чуть отстранившись, чтобы посмотреть мне в лицо. Голос её звучал мягко и ласково. — В доме тепло. Я наварила горячего супа.       Она крепко сжала мою ладонь в своей морщинистой руке и повела меня к низкой деревянной двери, за которой пахло уютом, дымком от печки и чем-то вкусным, что сразу вызвало у меня улыбку.             — Я очень боюсь, бабушка, — взволнованно произнёс я. Голос мой дрогнул, а в глазах защипали слёзы, которые я тщетно пытался сдержать.       Войдя в дом, я быстро уселся за тяжёлый деревянный стол. Рядом тихо потрескивал тёплый камин, разбрасывая по комнате мягкие золотистые отблески. Его жар нежно согревал моё замёрзшее лицо и пальцы, и это тепло казалось особенно дорогим после ледяного леса, откуда я только что пришёл.       Бабушка подошла ко мне с тарелкой, из которой поднимался ароматный пар. Запах домашнего супа, насыщенный травами и специями, сразу немного успокоил моё сердце. Она осторожно поставила тарелку передо мной и протянула ложку.       — Помнишь, что моя бабушка всегда говорила? — мягко произнесла она, присаживаясь рядом. Её голос был таким же тёплым, как и руки. — Все печали и беды не страшны, когда в доме есть хлеб.       Она ласково погладила меня по плечу, её пальцы были тёплыми и шершавыми от времени. Её улыбка согрела меня сильнее, чем пламя камина, и в её морщинистом лице я увидел всё то спокойствие и силу, которые казались мне недостижимыми в этот страшный день.       Открыв свой резной деревянный сундук, бабушка осторожно достала из его глубины кремово-белую рубаху. Ткань переливалась мягким светом в отблесках огня, а по краям её украшала тонкая вышивка ярко-красными нитями — замысловатые узоры переплетались, словно виноградная лоза. Бабушка бережно расправила рубаху и протянула её мне, прижимая к груди, словно это было не просто одеяние, а нечто очень дорогое сердцу.       — Как красиво! — воскликнул я с восторгом, примеряя рубаху к себе и замирая на миг, разглядывая узор. Ткань была удивительно мягкой и лёгкой, словно струилась сквозь пальцы. Её прохлада приятно касалась кожи.       — Я сшила её на твою свадьбу, милый, — произнесла бабушка, погладив меня по плечу. В её голосе звучала нежность и лёгкая грусть, а глаза блестели в полумраке комнаты.       Мой восторг внезапно угас. Я опустил взгляд, осторожно сложил рубаху на колени и медленно сел обратно на стул.       — Я… не чувствую, что выхожу замуж, бабушка, — сказал я тихо, и голос мой дрогнул. На лице проступила тень, как облако, закрывающее солнце. — Я чувствую… что меня просто продали.       В комнате на миг воцарилась тишина. Пламя в камине тихо потрескивало, будто стараясь развеять горечь моих слов. Бабушка положила ладонь мне на руку, её пальцы были тёплыми и немного шершавыми, и в её взгляде светилась печальная мудрость — словно она знала больше, чем готова была сказать вслух.