Хроника неудачного исекайщика

Тишина после слов Невиллета была не просто отсутствием звука. Она была материальной субстанцией, давящей на барабанные перепонки, на лёгкие, на само сознание. Климент стоял, слушая этот безупречный, ледяной монолог, и с каждым произнесённым словом — «контракт», «объект», «изоляция» — внутри него что-то каменело и раскалялось одновременно. Страх, ещё секунду назад сковывавший его ледяными пальцами, начал странным образом трансмутироваться. Он не испарялся — он кристаллизовался в нечто твёрдое, острое и смертельно опасное. И тогда на его лице, под слоем растрескавшегося грима, расползлась улыбка. Не улыбка облегчения, не нервная усмешка. Это была токсичная, ядовитая гримаса, полная такого презрения и наглой бравады, что она казалась чужеродной на его юном лице. — Ох, — выдохнул он, и его голос прозвучал странно звонко, пробивая давящую тишину. — Ох, как же всё красиво упаковано. Контракт. Объект. Протокол. Прямо как в инструкции к посудомойке. Только вот, ваша честь... — он сделал театральную паузу, наклонив голову набок, точно рассматривая редкий экспонат. — У меня аллергия на инструкции. Особенно на те, где меня пытаются записать в расходные материалы. Он сделал шаг вперёд. Один-единственный, маленький шаг. Но в контексте этой безупречной сцены это было дерзчайшим вторжением хаоса в святилище порядка. Невиллет не шелохнулся, но воздух вокруг, казалось, стал ещё холоднее. — Вы знаете, — продолжил Климент, и его тон стал задумчиво-язвительным, словно он делился интересным философским наблюдением, — мне тут подумалось. У вас такая сложная работа. Судить, взвешивать, контракты составлять... Должно быть, у вас совсем нет времени на... хобби. На простые человеческие радости. Так может, вы пойдёте и дальше пойдёте нализывать своей Фурине? А? Слова повисли в воздухе, грубые, похабные, намеренно оскверняющие всё, что было свято в этом месте. Реакция Невиллета была не мгновенной, но абсолютной. Вода в фонтане за спиной Климента вдруг перестала течь. Она замерла, превратившись в идеальную, неподвижную хрустальную колонну. А затем, из этой колонны, из воздуха вокруг, из капель тумана, висевших в пространстве, начали материализовываться струи. Они были не просто водяными. Они были плотными, полупрозрачными, переливающимися на рассветном солнце, как жидкий жемчуг. И они двигались с пугающей, хищной грацией. Первая струя обвилась вокруг лодыжки Климента, прежде чем он успел сделать шаг назад. Она была прохладной, но не ледяной, и её прикосновение было одновременно пугающим и странно... нежным. Вторая схватила его за запястье, когда он попытался отмахнуться, и мягко, но неумолимо отвела руку в сторону. Третья, самая тонкая и быстрая, скользнула ему за воротник камзола, пробежав холодной каплей по позвоночнику. Климент дёрнулся, пытаясь вырваться, но гидро-тентакли лишь крепче сжимали свои объятия. Их было много — десяток, может, больше. Они поднимались из луж на камнях, вытекали из самого фонтана, падали с неба, превращаясь в плотные, мускулистые жгуты. — Что за... — выдохнул он, но слова застряли в горле, когда одна из струй обвилась вокруг его талии, прижимая руки к телу, а другая скользнула по внутренней стороне бедра. Невиллет не двигался с места. Он стоял, сложив руки за спиной, и наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине аметистовых глаз с вертикальными зрачками зажглась искра — не гнева, а какого-то глубокого, древнего, почти эстетического удовлетворения. — Ты выбрал не ту форму протеста, маленький призрак, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не ледяная официальность, а бархатистая, опасная теплота. — Ярость и оскорбления — оружие слабых. Сильные... наслаждаются контролем. Гидро-тентакли работали с хирургической точностью. Один, самый тонкий, скользнул по щеке Климента, стирая размазавшийся грим, обнажая бледную, покрытую синяками кожу. Другой, обвившись вокруг шеи, не душил, а лишь обозначал своё присутствие, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению. Они принимались за его одежду с методичностью, от которой перехватывало дыхание. Водяные струи проникали под камзол, расстёгивая пуговицы не пальцами, а ловкими, скользкими касаниями. Они стянули рубашку с плеч, обнажая худую, бледную грудь с выступающими ключицами и тонкой сеткой вен под кожей. Климент закусил губу, чтобы не закричать. Не от боли — боли не было. Было что-то другое. Унизительное, всепроникающее, интимное. Холодная вода скользила по его разгорячённой коже, оставляя за собой дорожки мурашек. Тентакль обвился вокруг соска, и Климент вздрогнул всем телом, издав сдавленный, гортанный звук. — Чувствуешь? — голос Невиллета звучал отовсюду. — Вода помнит всё. Каждое твоё движение, каждую дрожь. Она знает тебя лучше, чем ты сам. Другой тентакль, более толстый, скользнул по животу, обводя контуры напряжённых мышц, спускаясь всё ниже, к поясу брюк. Климент дёрнулся, пытаясь сжать ноги, но водяные путы на лодыжках и коленях были неумолимы. Тонкая струя проникла под ткань, обвиваясь вокруг бедра, касаясь самой чувствительной кожи на внутренней стороне. — Не надо... — выдохнул он, и его голос предательски дрогнул. — Пожалуйста... Но Невиллет лишь склонил голову набок, изучая его реакцию с холодным, научным интересом, за которым, однако, угадывалось нечто большее. Его ноздри слегка раздувались, дыхание стало чуть глубже. Этот спектакль, это подчинение строптивой, прекрасной в своей ярости и унижении аномалии, доставляло ему неожиданное удовольствие. Водяные струи продолжали свою работу, и каждая из них находила самое чувствительное место. Одна скользнула под мышку, заставив Климента дёрнуться от щекотки и стыда. Другая, извиваясь, пробежала по пояснице, заставляя выгнуть спину. Третья, самая дерзкая, провела по ягодицам, обрисовывая их форму сквозь мокрую, облепившую ткань, и скользнула в самую чувствительную ложбинку, заставляя его подавить рвущийся наружу стон. Они не причиняли боли. Они ласкали. Холодно, влажно, неумолимо, находя самые интимные, самые сокровенные точки, о существовании которых Климент даже не подозревал. Один тентакль обвился вокруг мошонки, сжимаясь в ритме, отдающемся пульсацией во всём теле. Другой, тонкий и гибкий, скользнул между ягодиц, касаясь самого запретного места, заставляя бёдра Климента дрожать в попытке сомкнуться. Его дыхание превратилось в серию сдавленных, прерывистых всхлипов. Из горла рвались звуки, которые он не мог контролировать — не то стоны, не то мольбы. Лицо, искажённое смесью унижения, страха и непрошенного, нарастающего удовольствия, было прекрасным в своей беспомощности. Невиллет бесшумно приблизился. Он встал прямо перед Климентом, возвышаясь над ним, и его рука в белой перчатке легла на подбородок юноши, заставляя поднять голову и встретить этот всевидящий, бездонный взгляд. — Ты думал, что бунтуешь, — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Климента. — Ты лишь обнажил свою истинную природу. Ты создан не для войны, маленький призрак. Ты создан для... созерцания. Для обладания. Он провёл большим пальцем по нижней губе Климента, раздвигая её, и в этот момент один из гидро-тентаклей, самый тонкий и гибкий, скользнул ему в рот, приглушая готовый вырваться крик. Вода была прохладной и какой-то сладковатой на вкус, она двигалась внутри, касаясь языка, нёба, дёсен, заставляя его сглатывать против воли. — Молчи, — приказал Невиллет, и его голос звучал теперь не как приговор, а как колыбельная. — Молчи и чувствуй. Климент чувствовал. Всё. Каждое прикосновение. Каждое проникновение. Вода была везде — снаружи и внутри. Она обволакивала, ласкала, брала. И его тело, это жалкое, предательское тело, начинало отвечать. Плоть набухала под холодными струями, в паху разгорался жар, а внизу живота завязывался тугой, пульсирующий узел невыносимого, постыдного удовольствия. Стон, который он пытался сдержать, всё же вырвался, приглушённый водяным кляпом, и эхом разнёсся по пустынному саду. Невиллет закрыл глаза, словма наслаждаясь этой музыкой подчинения. Его губы тронула едва заметная, удовлетворённая улыбка. Несколько часов спустя Тяжелая, обитая темным деревом дверь в личный кабинет Невиллета бесшумно закрылась, отсекая весь остальной мир. Полумрак комнаты нарушался лишь мягким свечением аквариума с редкими глубоководными существами да танцующими тенями от камина. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, воска и той особой, гнетущей тишиной, которая бывает только в местах, где вершится закон. Климент даже не успел осознать, как оказался здесь. Миг — и гидро-тентакли, все еще опутывающие его тело, перенесли их обоих сквозь водную толщу, сокращая расстояния. Он стоял на коленях перед креслом Невиллета, его руки были заломлены за спину и связаны плотными, пульсирующими жгутами воды. Они не причиняли боли, но их присутствие было абсолютным, не терпящим возражений. — Подними голову, — приказал Невиллет, и его голос, лишенный прежней ледяной официальности, звучал низко и бархатисто. Климент повиновался. Его лицо, все еще покрытое разводами грима, но уже влажное от слез и водяных ласк, было обращено к Верховному Судье. В аметистовых глазах с вертикальными зрачками плескалось нечто, от чего у Климента перехватывало дыхание — голод. — Ты даже не представляешь, что я в тебе вижу, — произнес Невиллет, протягивая руку в белой перчатке и проводя пальцами по мокрой, спутанной пряди черных с голубым волос. — Аномалия. Ошибка в расчетах. Существо, которое не должно существовать. И при этом... такая совершенная форма. Тентакли ожили, повинуясь его мысленной команде. Они затянулись туже, и Климент выдохнул, чувствуя, как вода проникает под остатки одежды, касаясь самой кожи. Один жгут скользнул по внутренней стороне бедра, заставляя ноги дрожать. Другой, более толстый, обвился вокруг талии, прижимая его спину к груди невидимого водяного любовника. Третий прошелся по груди, находя сосок и сжимая его в холодном, пульсирующем кольце. — Не надо... — выдохнул Климент, но его голос прозвучал жалко и беспомощно. — Надо, — возразил Невиллет. Он поднялся с кресла и теперь возвышался над Климентом, глядя на него сверху вниз. — Ты мой. По контракту. По праву силы. По праву... этого. Он щелкнул пальцами, и одежда Климента исчезла. Не порвалась, не упала — просто растворилась в воде, которая тут же вернулась в тентакли, оставив его абсолютно голым, дрожащим на коленях. Холодный воздух кабинета обжег разгоряченную кожу. Вертикальные зрачки Невиллета расширились, пожирая открывшееся зрелище. Худощавое, почти хрупкое тело с выступающими ключицами, тонкой талией, округлыми бедрами, которые так откровенно подчеркивала поза, и бледной, фарфоровой кожей, на которой, как драгоценные камни, сияли капли воды. Это тело было создано для того, чтобы им любовались. Чтобы его ласкали. Чтобы им обладали. — Ты прекрасен, — выдохнул Невиллет, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, жадная страсть. — Знаешь, Фурина, со всей ее театральностью, со всей ее жаждой быть в центре внимания... она бы умерла от зависти, увидев тебя сейчас. Она всю жизнь играет роль божества, но ее плоть — всего лишь плоть. А ты... ты сама эстетика. Тонкий, гибкий, созданный для того, чтобы тебя брали. Он опустился на колени позади Климента, и его дыхание коснулось затылка юноши. Руки в перчатках легли на обнаженные плечи, скользнули вниз, по груди, сжимая соски, заставляя Климента выгибаться назад, вжиматься спиной в грудь Невиллета. — Я сужу людей тысячи лет, — шептал Невиллет ему на ухо, пока одна рука гладила живот, а вторая продолжала играть с грудью. — Я видел тысячи тел, тысячи лиц. Ни одно не заставляло мой пульс учащаться. До сегодняшнего утра. До того, как ты появился у моего фонтана в этом своем нелепом гриме, с этой яростью в глазах и этой дрожью в коленях. Тентакли снова задвигались. Один скользнул между ягодиц Климента, раздвигая их, касаясь самого сокровенного места. Другой обвился вокруг его члена, начиная медленный, ритмичный массаж. Климент закусил губу, пытаясь сдержать стон, но его тело предавало его с каждым мгновением. — Ты чувствуешь это? — голос Невиллета стал хриплым. — Вода внутри тебя. Она знает каждую твою клетку. Она рассказывает мне, как сильно ты хочешь этого, даже если твой разум сопротивляется. Как твое сердце колотится. Как кровь приливает к твоей плоти. Как сжимаются твои мышцы в предвкушении. Рука Невиллета скользнула по спине Климента, поглаживая позвонки, и замерла на пояснице. — Фурина часто приходит ко мне с предложениями, — продолжил он, и его голос звучал как признание в самой страшной тайне. — Она намекает, играет, дразнит. Думает, что я не замечаю ее попыток соблазнить меня властью или... собой. — Он усмехнулся, и это усмешка была полна презрения. — Она не понимает. Мне не нужна Архонт, играющая в человека. Мне нужен человек, который... — он сжал бедро Климента, заставляя его вздрогнуть, — ...станет моим произведением. Тентакль, скользивший между ягодиц, надавил сильнее, и Климент вскрикнул, когда прохладная, пульсирующая масса начала проникать внутрь, расширяя, подготавливая. Одновременно тентакль на его члене усилил ритм, доводя до исступления. — Я хочу, чтобы она знала, — прошептал Невиллет, кусая мочку его уха. — Чтобы она завидовала. Чтобы она смотрела на тебя и понимала: это то, чего она никогда не получит. Эту чистоту реакции. Эту неподдельную, животную красоту подчинения. Он резко развернул Климента к себе, заставляя смотреть в глаза. Тентакли послушно перетекли, удерживая юношу в новой позе — на коленях, с разведенными бедрами, с руками, связанными за спиной, абсолютно открытого, абсолютно уязвимого. — Ты хочешь знать, что я вижу? — спросил Невиллет, проводя пальцем по его припухшим, искусанным губам. — Я вижу идеальный холст. Я вижу существо, чья боль и чье удовольствие будут принадлежать только мне. Я вижу того, кто будет стонать мое имя, когда я буду внутри него. Он поднялся, и Климент увидел, как строгий костюм Невиллета исчезает, растворяясь в воде так же, как исчезла его собственная одежда. Тело Верховного Судьи было безупречным — мускулистым, бледным, с идеальными пропорциями. И его возбуждение было очевидным, пугающе большим. Тентакли подхватили Климента, приподнимая его, разводя ноги шире, и медленно, неумолимо опустили его на колени Невиллета. Головка члена коснулась входа, и Климент замер, не в силах дышать. — Смотри на меня, — приказал Невиллет, и его руки легли на бедра юноши, направляя движение. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь принимать меня. И он вошел. Медленно, дюйм за дюймом, раздвигая тугие, неподготовленные мышцы. Климент закричал — не от боли, а от абсолютной, сокрушительной полноты ощущений. Холодная вода тентаклей снаружи, обжигающий жар плоти внутри. Его тело сжималось вокруг вторжения, пытаясь приспособиться, и каждое это сокращение заставляло Невиллета выдыхать с низким, удовлетворенным рычанием. — Какой же ты тесный, — выдохнул он, на мгновение замирая, давая Клименту привыкнуть. — Какой горячий внутри. Фурина может только мечтать о таком теле. О такой реакции. Он начал двигаться. Медленные, глубокие толчки, от которых у Климента темнело в глазах и из горла вырывались сдавленные, хриплые стоны, которые он не мог контролировать. Тентакли не отступали — они ласкали его грудь, живот, сжимали ягодицы в такт движениям, один проник в рот, приглушая крики, другой продолжал ритмично массировать член, подводя к грани. — Ты чувствуешь, как идеально ты подходишь? — шептал Невиллет, ускоряя темп. — Как будто ты был создан для этого. Для меня. Весь твой ум, вся твоя гордость, весь твой бунт — это была только прелюдия. Чтобы привести тебя сюда. На мои колени. В мои объятия. Климент чувствовал, как мир сужается до одной точки — до места их соединения, где каждое движение рождало волны ослепительного, постыдного удовольствия. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было инструментом, на котором Невиллет играл с виртуозной жестокостью. — Фурина была бы в восторге, — продолжил Невиллет, и его голос срывался от нарастающего наслаждения. — Она обожает зрелища. А ты — самое прекрасное зрелище в моей жизни. Твой рот, приоткрытый в беззвучном крике. Твои глаза, закатывающиеся от экстаза. Твое тело, дрожащее в моих руках. Он ускорился, входя глубже, жестче, и Климент почувствовал, как внутри завязывается тугой узел, готовый взорваться. — Не смей кончать без моего разрешения, — приказал Невиллет, и тентакль на члене замер, лишая его разрядки. — Ты получишь это только тогда, когда я скажу. Ты понял? Климент застонал, почти заплакал от этого сладкого мучения, но кивнул, насколько позволяли путы. — Хороший мальчик, — прошептал Невиллет, целуя его в шею, в ключицу, в грудь. — Самый лучший, самый красивый, самый желанный мальчик во всем Тейвате. Он двигался в нем, и каждый толчок сопровождался шепотом — горячим, влажным, полным обожания и собственничества. — Твоя кожа... как шелк... — Твои стоны... лучшая музыка, что я слышал... — Твоя теснота... рай... Климент таял под этими словами, под этими ласками, под этим абсолютным, сокрушительным обладанием. Он чувствовал себя одновременно разбитым и собранным заново, уничтоженным и сотворенным. Когда Невиллет наконец разрешил, когда тентакль снова ожил и довел его до грани, Климент закричал — громко, отчаянно, выгибаясь в руках своего господина, изливаясь в холодную, пульсирующую воду. И в тот же миг Невиллет дернулся внутри него, со стоном, в котором смешались тысячелетия власти и минуты чисто животного наслаждения, изливаясь в самое нутро, наполняя его до краев. Он удержал Климента, не давая упасть, прижимая к себе, пока оба ловили дыхание в полумраке кабинета. — Отдыхай, — прошептал Невиллет, и в его голосе впервые прозвучала нежность. — Это только начало. У нас впереди вечность, чтобы исследовать, насколько совершенным ты можешь стать. В моих руках. Под моей водой. В моем сердце. Тентакли не исчезли — они превратились в мягкие, убаюкивающие объятия, в водяное лоно, которое баюкало истощенное тело Климента. И сквозь пелену сна он слышал, как Невиллет шепчет, гладя его по волосам: — Фурина и мечтать не смела о таком сокровище. Но оно мое. Только мое. Навеки. За дверями кабинета, в пустом коридоре Палаты Морсе, ночной дежурный милюзин снова замер, прислушиваясь. Из-за тяжелой двери доносились звуки — томные, тихие, сдавленные стоны, которые, казалось, вибрировали в самих камнях. Он смущенно потупил взгляд и поспешил удалиться, решив, что ему это просто послышалось. Ведь Их Честь никогда... никогда не... Но музыка не прекращалась. Она длилась, то затихая до едва слышного, мурлыкающего шепота, то вновь нарастая, превращаясь в хрипловатые, полные непередаваемой нежности и экстаза мелодии, которым вторило тихое, удовлетворенное дыхание того, кто эту музыку создавал.

***

Сознание возвращалось медленно, как всплытие со дна глубокого, тёмного озера. Первым ощущением была тяжесть — свинцовая, всепоглощающая усталость, разлитая по каждой клетке тела. Вторым — запах. Затхлый, сырой, с едва уловимыми нотками дешёвого мыла и... чего-то ещё. Чего-то, отчего сердце на мгновение пропустило удар. Климент открыл глаза. Серый, унылый свет минского утра пробивался сквозь занавески. Но это был не Минск. Потрескавшийся потолок, дешёвые обои в цветочек, скрипучая кровать, на которой он лежал в странной, неловкой позе. «Старый Якорь». Фонтейн. Реальность. Он зажмурился, пытаясь поймать ускользающий сон. Обрывки образов вспыхивали и гасли: холодная вода, пульсирующие жгуты, аметистовые глаза с вертикальными зрачками, горячий шёпот на ухо... «Фурина бы умерла от зависти... ты создан для обладания...» Климент резко сел на кровати, и голова закружилась. Сердце колотилось где-то в горле. Он провёл дрожащей рукой по лицу, стирая остатки сна. Грим, которым он вчера замазывал синяк, превратился в грязные разводы на подушке. Волосы были влажными и спутанными, голубые пряди на кончиках тускло мерцали в утреннем свете. «Это был сон. Просто сон. Кошмар. Или...» Он не мог подобрать слово. Слишком реальный. Слишком... подробный. Слишком физиологичный. Он откинул одеяло, намереваясь встать и умыться, смыть с себя остатки этого наваждения, и замер. Простыня под ним была влажной. Липкой. И запах... тот самый, неуловимый запах, который он почувствовал первым делом, теперь бил в ноздри с ослепительной ясностью. Запах секса. Его собственного семени. Климент уставился на тёмное, влажное пятно на ткани, и его мозг, только что цеплявшийся за рациональность, дал сбой. Информация поступала, но отказывалась обрабатываться. Поллюция. Ночное семяизвержение. У подростков, особенно после долгого воздержания и сильных переживаний, это случается. Физиология. Нормально. Ничего особенного. Но он никогда не просыпался в такой луже. И запах... и сон... — Блядь, — выдохнул он тихо, и это слово прозвучало не как ругательство, а как молитва. Он сидел на кровати, голый по пояс, в одних трусах, которые тоже были влажными и липкими, и смотрел на последствия своего сна. Внутри бушевал ураган. Первой пришла волна тошнотворного стыда. Его, человека, который презирал «похабные фанфики» сестры, который считал себя интеллектуалом, стоящим выше «низменных плотских утех», который вчера с таким презрением смотрел на маркиза, — его подсознание выбрало это. Невиллет. Холодный, безжалостный, всесильный дракон, который вчера фактически поставил его на колени и заставил подписать контракт на роль «объекта». Именно его образ стал катализатором самого постыдного, самого интимного физиологического процесса. — Господи... — прошептал он, закрывая лицо руками. — Какого хрена? За стыдом пришла ярость. Ярость на собственное тело, которое предало его. Которое отреагировало на унижение, на насилие (пусть и во сне) таким... таким омерзительным образом. Он ненавидел каждую клетку своего организма, которая посмела испытать удовольствие от этого кошмара. Он ненавидел этот липкий запах, эту влагу, это доказательство того, что где-то в глубине его существа этот сон не был просто кошмаром. — Тва-а-арь, — протянул он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты... как ты смеешь? И тут же, следом, как подлый убийца из-за угла, пришла третья волна. Самая страшная. Сладость воспоминания. На мгновение, всего на долю секунды, перед внутренним взором вспыхнул не образ насилия, а образ обладания. Холодные, но нежные прикосновения тентаклей, которые ласкали, а не мучили. Горячий шёпот на ухо, полный таких комплиментов, каких он не слышал никогда в жизни. «Ты прекрасен... идеальный холст... самое прекрасное зрелище в моей жизни...» Никто и никогда не говорил ему таких слов. Никто не смотрел на него с таким... обожанием. Даже во сне. Климент с силой тряхнул головой, отгоняя это наваждение. Физически тряхнул, как собака, вылезающая из воды. Но осадок остался. Тонкий, липкий, постыдный осадок того, что где-то там, в тёмных глубинах его измученной души, этот сон не был полностью отторгнут. — Это просто химия, — забормотал он, пытаясь применить свой аналитический ум как скальпель. — Адреналин после драки, стресс от контракта, физическое истощение... мозг сжёг всё это в случайных образах. Невиллет просто попался под руку, потому что он — воплощение власти, контроля. А власть и контроль... это... это... блядь, я не знаю, что это! Он резко встал с кровати, едва не запутавшись в мокрой простыне. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за спинку кровати. Вчерашняя драка, спуск в канализацию, адреналиновый побег — всё это давало о себе знать. Каждый мускул ныл. Он посмотрел на себя в мутное зеркало над умывальником. Из отражения на него смотрело нечто жалкое: бледное, осунувшееся лицо с огромным фиолетово-жёлтым синяком под левым глазом, спутанные, влажные волосы с неестественно голубыми кончиками, худые плечи, покрытые испариной, и в глазах... в глазах застыл ужас пополам с каким-то безумным, непонимающим вопросом. — Ты обкончался, — сказал он своему отражению безжизненным, констатирующим тоном. — Ты, блядь, обкончался на Невиллета. На дракона. На мужика. Который вчера чуть не запер тебя в стерильной колбе. Зеркало молчало. Тишина в комнате была оглушительной. Он отвернулся и начал механически сдирать с себя влажные трусы. Ткань противно липла к коже. Он швырнул их в угол, туда же, где вчера оставил вонючий резиновый комбинезон. Запах секса смешался с запахом канализации, создавая убийственный коктейль, от которого мутило. Включив воду в тазу, он начал яростно, с ожесточением, тереть себя мокрым полотенцем. Смыть. Стереть. Уничтожить любое доказательство. Вода была холодной, и это помогало. Холод возвращал ясность мысли, пробивался сквозь пелену стыда и ужаса. Он тёр кожу до красноты, пока она не начала гореть. Он тёр живот, пах, бёдра — места, которые во сне ласкали эти проклятые водяные жгуты. Он пытался стереть не только физический след, но и память о прикосновениях, которых на самом деле не было. — Это не я, — бормотал он, задыхаясь от движений. — Это не я. Это гормоны. Это стресс. Это этот чёртов мир со своими придурковатыми законами. Я — Кирилл Лукьянов. Я — стратег. Я — аналитик. Я — будущий могильщик этой системы. А не... не... Он не мог подобрать слова. Не чья-то игрушка. Не объект вожделения. Не существо, которое может кончить от мысли о своём мучителе. Остановившись, он опёрся руками о край умывальника, низко опустив голову. Вода капала с мокрых волос на лицо, смешиваясь с потом и, возможно, слезами — он сам не мог разобрать. Тишину нарушил тихий, настойчивый стук в дверь. — Месье Климент? — раздался голос мадам Клодин. — Вы в порядке? Я слышала какой-то шум... И завтрак уже почти остыл. Климент замер. Сердце на мгновение остановилось, а затем забилось с удвоенной силой. — Всё... всё нормально, мадам! — крикнул он, и его голос предательски дрогнул. Он прокашлялся. — Я сейчас выйду. Спасибо. Шаги за дверью удалились. Он выпрямился и посмотрел на своё отражение. Вода стекала по лицу, делая его ещё более бледным и беззащитным. Глаза, огромные, зелёные, с расширенными зрачками, смотрели оттуда с каким-то детским, потерянным выражением. — Ладно, — сказал он себе, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Думай. Анализируй. Сон — это продукт подсознания. Подсознание переработало вчерашние события: унижение перед Невиллетом, чувство полного подчинения, страх перед его силой, и... и его слова о том, что он «объект», «явление», «инструмент». Мозг, в попытке справиться с этим, трансформировал страх и унижение в... это. В иллюзию контроля через обладание. В фантазию, где он не просто жертва, а центр внимания, объект желания, «прекраснейшее зрелище». Это психологическая защита. Или извращённая форма принятия неизбежного. Но от этого знания легче не становилось. Тело помнило то, чего не было. И эта память, эта предательская, постыдная сладость, въелась в него глубже, чем запах канализации. Он натянул чистые, насколько это было возможно, трусы, старые джинсы и рубашку. Руки всё ещё слегка дрожали. Он заправил постель, перевернув матрас влажной стороной вниз. Простыню нужно будет постирать самому. Эту грязную тайну он никому не доверит. Перед тем как выйти, он остановился у двери и ещё раз посмотрел на комнату. На кровать, хранящую его позор. На угол, где валялись вчерашние «рабочие» вещи. На стол с книгами и тетрадями, где он писал свои «гениальные» планы. — Значит, так, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Война продолжается. Но теперь я знаю, что мой самый опасный враг — не маркиз, не Фатуи, не Невиллет. Мой самый опасный враг — это я сам. Моё собственное тело. Мои собственные гормоны. Моя собственная, мать её, психология, которая находит удовольствие в том, что должно вызывать только ужас. Он сжал ручку двери. — Будешь теперь каждое утро просыпаться и проверять, не обкончался ли ты на своего нового босса? Отличный план, Войцеховский. Просто гениальный стратегический ход. Невиллет даже не подозревает, какое у него мощное оружие. Он и пальцем не пошевелил, а ты уже... капитулировал. На самом низком уровне. Горькая, циничная усмешка искривила его губы. В этой усмешке было всё: самоненависть, отчаяние, и то самое, чёрное, ядовитое чувство юмора, которое только и помогало ему не сломаться окончательно. Он открыл дверь и вышел в коридор, оставляя за спиной запах своего позора. День предстоял долгий. Ему нужно было в архив. К Ренару. К буквам, цифрам, пыльным фолиантам. К нормальной, понятной работе, где не было места снам, где тело подчинялось разуму, а единственной опасностью была опечатка в отчёте столетней давности. Он очень надеялся, что там, в тишине архива, ему удастся забыть этот ужасный, сладкий, постыдный сон. Забыть, что его тело отреагировало на угрозу как на ласку. Забыть, что в этом кошмаре, на одно страшное мгновение, ему это... понравилось.