Хроника неудачного исекайщика

Возвращение в «Старый Якорь» после полуночи было не дорогой домой, а последним этапом экзекуции. Климент шёл по спящим улицам Фонтейна, и его фигура, грязная и сгорбленная, казалась призраком, выброшенным городом на поверхность из собственных внутренностей. Ночь была прохладной, но он не чувствовал холода — его кожу жгла внутренняя лихорадка стыда и ярости. Каждый шаг отдавался глухой болью в натруженных мышцах, но это была ничтожная боль по сравнению с тем, что горело у него внутри. Он был запачкан. Не просто испачкан грязью канализации, реактивом и потом. Он был запачкан унижением до самого нутра. Весь его путь от люка до гостиницы был мучительной попыткой стряхнуть с себя невидимую, липкую плёнку этого ощущения. Прохожие (редкие в этот час) шарахались от него, не столько из-за вида, сколько из-за ауры — от него веяло чем-то чуждым, больным, низким. Он был ходячим напоминанием о том, что даже в сияющем Фонтейне есть трубы, по которым течёт дерьмо, и есть те, кому приходится в них лазать. Дверь «Старого Якоря» скрипнула с той же усталой покорностью, с какой он сам переступил порог. В вестибюле горел ночник. Мадам Клодин, к счастью, уже спала. Он пробрался наверх по тёмной лестнице, и каждый скрип ступеней звучал для него как обвинение: «Вот он, вернулся. Говночист. Призрак, пропахший смертью и тленом». Его комната, маленькая и бедная, в эту ночь показалась ему не убежищем, а продолжением камеры. Те же четыре стены, тот же потолок, та же безвыходность. Он запер дверь на ключ, прислонился к ней спиной и зажмурился. Но даже за закрытыми веками он видел мерцание той индиговой воды и безумные глаза бродяг. Тогда он начал ритуал очищения. Это не было просто мытьём. Это была попытка содрать с себя шкуру этого дня, этого мира, этой роли. Он включил воду в маленьком тазу — ту самую воду Фонтейна, которая, как он теперь знал, могла растворить целый народ. Ирония не вызывала улыбки. Он сдирал с себя резиновый комбинезон, и тот падал на пол с тяжёлым, влажным шлепком, как сброшенная шкура мёртвого животного. Он вытряхивал из сапог песок и неопознанную склизкую грязь. Затем — ожесточённое, почти яростное отмывание. Он тер кожу жёсткой мочалкой и дешёвым, резко пахнущим мылом до красноты, до боли, словно хотел стереть не только грязь, но и память о прикосновении того места, о собственной слабости, о страхе в глазах крысы и в своих собственных. Пар поднимался от его горячей кожи в прохладном воздухе комнаты. Он мыл голову, и чёрная с голубым краска смывалась, смешиваясь с пеной и утекая в сток, обнажая его обычные, тёмные волосы — единственное, что осталось от него настоящего. Но когда вода утекла, а тело вытерто досуха, он осознал страшную вещь. Запах остался. Не физический — тот, в конце концов, можно перебить. Остался метафизический смрад унижения. Он сидел на краю кровати, в чистых, но поношенных штанах, и чувствовал, как этот смрад пропитывает его лёгкие, его мозг, его самоощущение. Он был чистым. Но он чувствовал себя грязнее, чем когда-либо. Он был инструментом. И самое отвратительное заключалось в том, что он согласился на это. Контракт с Невиллетом был не спасением, а официальным актом, удостоверяющим его статус живого, дышащего ключа для откручивания гаек в самом вонючем механизме системы. Его использовали, как использовали бы лом или швабру. Без объяснений, без уважения, без намёка на то, что у «инструмента» может быть своя воля, свой страх, своя ярость. И эта ярость, которую он так старательно подавлял в себе весь вечер, выполняя работу с циничным песнопением, теперь, в тишине и безопасности четырех стен, вырвалась наружу. Она не была горячей. Она была ледяной. Это была не вспышка, а озеро нефти, готовое вспыхнуть от одной спички. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его дыхание стало ровным, слишком ровным, контролируемым — признак глубочайшего, чёрного бешенства. Он посмотрел на свои руки. Руки, которые только что держали аппарат для нейтрализации божественной угрозы. Руки, которые швырнули крысу в лицо человеку. «Это всё, на что я способен? — пронеслось в голове. — Быть дворником у апокалипсиса и метателем грызунов в уличных схватках?» И тогда его взгляд упал на стол. На груду бумаг, на тетради, в которых он с таким трудом учил тейватские письмена. На несколько уцелевших книг из его рюкзака — потрёпанный томик с рассуждениями о военной стратегии, конспекты по политологии, даже дешёвый сборник психологических эссе. Артефакты потерянного мира. Артефакты его настоящего оружия. Вот она — спичка. Ледяная ярость вдруг нашла фокус. Она не растворилась, а кристаллизовалась в нечто твёрдое, острое, неумолимое. Если они видят в нём инструмент, пусть так. Но он выберет, каким инструментом быть. Они думают, что загнали его в угол? Они ошибаются. Они загнали в угол дикого зверя, у которого остался один клык. Но этот клык был отравлен ядом, против которого в их мире не было противоядия. Ядом чужих идей. Именно в этот момент, сидя на краю кровати в полутьме, ещё пахнущий мылом и отчаянием, Кирилл Лукьянов, он же Климент Войцеховский, он же Объект «Призрак», начал вынашивать план своей самой грандиозной, самой дерзкой и самой опасной диверсии. Диверсии не против плоти и крови, а против самого разума этого мира. Физическая усталость сковала тело, но разум, отравленный дневным унижением и выхолощенный бессильной яростью, был трезв и беспощаден. Именно в такие часы, когда дневная шелуха страхов и сиюминутных забот отваливается, приходят самые чёрные, самые радикальные и — парадоксально — самые ясные мысли. Те, что кажутся гениальными в 3 часа ночи и безумными в 8 утра. Но сейчас было именно «три ночи». Он был песчинкой, попавшей в жернова богов и аристократов. Его пытались смолоть, превратив в прах, или вдавить в форму удобного инструмента. Прямое противостояние было самоубийством. Бегство — невозможно. Оставалось только одно: стать не песком, а теркой. Не той, что стирается, а той, что, будучи малой и невзрачной, медленно, неумолимо стачивает самые твёрдые металлы. Его оружием должно было стать не то, чего от него ждали — не грубая сила Гидро, не покорность, не хитрость беженца. Его оружием должно было стать то, чего в этом мире не было и не могло быть в принципе. Систематизированный, отточенный, кровавый опыт его собственного, далёкого и «примитивного» мира. Идея созревала не как вспышка, а как медленное проявление фотографии в чанке с реактивами. Сначала смутные контуры, потом всё более чёткие детали. Они играют в свою игру на своей доске. Значит, нужно принести свою игру и предложить сыграть на ней. А если они откажутся… подсунуть им правила под видом новинки, диковинки, секретного оружия. Он представил полки архива Палаты Морсе. Там были хроники войн, трактаты по магии, своды законов, поэмы. Но там не было «Критики чистого разума». Не было «Капитала». Не было «Государя» Макиавелли или «О войне» Клаузевица. Не было Фрейда с его тёмным подвалом бессознательного. Их история была историей богов и героев. Его история — историей идей, которые пожирали богов и перекраивали карты чаще, чем любые архонты. И он решил стать контрабандистом. Контрабандистом идей. Он начнёт по памяти, по крупицам, восстанавливать и адаптировать. Это будет не точное цитирование — он и не помнил всего дословно. Это будет суть. Ядро. Самая едкая, взрывчатая сердцевина каждой теории, очищенная от земного контекста и переодетая в одежды Тейвата. Философия. Он отправит в Снежную, в академии Фатуи или в кабинеты их стратегов, трактаты о диалектическом материализме. Но не как абстракцию. Как методологию анализа мира. «Первозданное море — не божья кара, а материальная субстанция. Боги — не творцы, а продукт эволюции или концентрации элементальной энергии. Религия — опиум для народа, отвлекающий от реального передела власти и ресурсов». Пусть семена сомнения в божественном порядке прорастут в умах тех, кто и так бросает вызов богам. Пусть Фатуи начнут видеть в архонтах не вечных властителей, а исторически преходящий, а значит — свергаемый класс. Психология и теория масс. Это будет оружием тоньше и страшнее. Анализ механизмов пропаганды, манипуляции сознанием, создания «образа врага». Он адаптирует труды о толпе, о внушении, о превращении личности в винтик. И отправит это… кому? И Царице Снежной, для ужесточения контроля над населением, и Фатуи — как инструкцию по разложению вражеских государств изнутри. Пусть обе стороны применяют эти инструменты, не понимая, что они, как бумеранг, калечат и того, кто метнул. Общество, построенное на страхе и манипуляции, — это пороховая бочка. Он просто поднесёт спичку знаний, как её поджечь. Экономика. Здесь он чувствовал себя особенно мощно. Они жили в мире феодальных и меркантилистских отношений. Он принесёт им теорию прибавочной стоимости, кризисов перепроизводства, классовой борьбы. Опишет механизмы, при которых богатство Ли Юэ или промышленность Фонтейна неизбежно порождают внутренние противоречия, голодных рабочих и озлобленную бедноту. Не нужно призывать к бунту. Достаточно описать экономические законы, которые к этому бунту ведут с неумолимостью падающего камня. Пусть умные головы в Фатуи увидят в этом готовую инструкцию по подрыву экономик врагов. Они не поймут, что усваивая этот анализ, они заразятся вирусом, который со временем обратится и против их собственной, иерархичной и эксплуататорской по сути, организации. Политическая теория и военная стратегия. Это — главный подарок для Царицы и Фатуи одновременно. «Государь» Макиавелли, очищенный от морали, как руководство для удержания власти любой ценой. Теория перманентной революции — как вирус, который, будучи запущенным, не остановится, пока не снесёт все традиционные структуры, включая, возможно, и самих революционеров. И военные доктрины. Не тактику построения легионов, а стратегию тотальной войны, партизанского сопротивления, войны на истощение. Он опишет Снежной, как превратить всю нацию в единый военный лагерь. Он даст Фатуи теории о том, как малыми силами дестабилизировать большие государства, используя пропаганду, террор и работу с недовольными. Пусть вооружатся. Пусть станут сильнее и опаснее. Чем яростнее будет их борьба с Фонтейном и другими народами, тем больше хаоса они посеют. А в хаосе… в хаосе такие аномалии, как он, легче всего остаются незамеченными и получают шанс. Он улыбнулся в темноту. Это была не улыбка радости, а оскал стратега, нашедшего слабое место в обороне противника, превосходящего его во всём. — Вы хотите использовать мои руки для грязной работы? — прошептал он. — Прекрасно. Я дам вам для работы мозги. Не свои — целых цивилизаций. Вы будете копаться не в вашем дерьме, а в идеологическом, и даже не поймёте, что сами зарываетесь. Он представлял, как тайные курьеры понесут его свитки в Снежную. Как агенты Фатуи, получив трактат «О методах незримой войны», сочтут его прорывом. Как советники Царицы, изучив «Принципы тотальной мобилизации», начнут ломать старое устройство своего общества, сея недовольство. Он не будет звать их на баррикады. Он даст им интеллектуальные инструменты, чтобы они сами эти баррикады построили, думая, что действуют в своих интересах. Это была месть не грубая, не сиюминутная. Это была месть метафизическая. Он не мог ударить Невиллета. Но он мог незаметно подсунуть идею, которая через годы, через десятилетия, могла посеять сомнение в незыблемости его суда. Он не мог проучить маркиза. Но он мог способствовать росту сил, которые в конечном итоге сметут весь класс праздных аристократов. Он мстил не людям, а системе. И делал это, предлагая системе самое ценное, что у него было — знание о том, как системы умирают. Чувство бессилия уходило. Его заменяла холодная, сосредоточенная сила диверсанта. Он не был больше пешкой. Он стал тёмным теоретиком, архитектором будущих катастроф, тенью, отбрасываемой чужими библиотеками на стены этого наивного мира. И в этой роли было горькое, ядовитое, но абсолютное удовлетворение. Пусть его считают говночистом. Он станет сеятелем идей, которые удобрят почву Тейвата таким навозом, от которого содрогнутся сами троны архонтов. И всё начнётся сегодня, с первого, ещё робкого, адаптированного тезиса, выведенного на чистом листе бумаги в комнате над «Старым Якорем». Война перешла в тишину. И он в этой тишине чувствовал себя как дома. Итак, гениальный план мировой диверсии был выношен, обдуман и водружён на шаткий пьедестал воспалённого ночного сознания. Климент лежал, и его мозг, разогретый до состояния плазмы адреналином мести и интеллектуальным онанизмом, наконец начал отдавать команды на отбой. Но тело, эта жалкая, предательская биомасса, отказывалось понимать, что сеанс стратегического косплея Наполеона в изгнании окончен. Сначала попытка торжественно подняться с кровати, дабы с чувством собственного достоинства подготовиться ко сну. Результат: верхняя часть туловища приподнялась, а ноги, словно наполненные мокрым цементом, остались лежать. Он закачался, как пьяный матрос на палубе во шторм, и с глухим бух снова рухнул на подушку, роняя рядом тетрадь с «Проектом „Теневое Наследие“». «Так, Наполеон, полежим, блядь, немного. Стратегическая пауза», — прошипел он в сторону потолка, который уже плыл перед глазами. Затем пришёл черёд ритуала раздевания. Казалось бы, что может быть проще? Ан нет. Простые штаны превратились в лабиринт из тканевых туннелей, из которого его ноги отказывались находить выход. Он сидел на краю кровати, тщетно дёргая одну штанину, в то время как вторая, извращённо вывернувшись, обвила его голень, как удав. «Ну-ка, отпусти, тварь! Я тебя… я тебя экономической теорией кризисов закидаю!» — бормотал он, пытаясь победить ткань силой воли. В итоге он просто с силой рванул, штаны со скрежетом швов поддались, и он, потеряв равновесие, чуть не полетел головой в ночной столик. «Тактическая победа. Враг (штаны) повержен, потери (чувство собственного достоинства) не считаем». Дальше — водопой. Он пополз к столу, где стояла кружка с вчерашней, протухшей на вид водой. Движения были похожи на передвижение раненого таракана: одна рука вперёд, подтянуть тело, другая вперёд… Дополз. Поднял кружку дрожащей рукой. Сделал глоток. Вода была тёплой и отдавала медью. «Нектар богов. Амброзия для будущего гуру мировой революции. Питьё говночиста», — констатировал он внутренним голосом, который уже начал сбоить от усталости. Финальный аккорд — завоевание кровати. Она, предательница, стояла всего в полуметре, но казалась Эверестом. Он поднялся, сделал шаг, и мир накренился. Его нога наступила на тот самый сброшенный резиновый комбинезон, который лежал на полу, как сброшенная шкура. Нога уехала вперёд с комическим шлёп-шурш, а тело, описав в воздухе неуклюжую дугу, шлёпнулось на матрас не грудью, не боком, а чем-то средним, с глухим уфф и хрустом пружин. Он лежал, раскинувшись, как морская звезда, выброшенная штормом на берег, и пытался отдышаться. Мысль о том, чтобы залезть под одеяло, показалась ему задачей уровня покорения Цицилинских пещер. «Оккупируем территорию. Покорение горизонтальными методами». Сознание начинало отключаться кусками. Великие идеи о подрыве основ тейватской экономики смешались с мыслью «а не забыл ли я плюнуть в ту раковину». Образы Царицы Снежной, зачитывающей его трактат, слились с лицом мадам Клодин, которая завтра будет ругаться на грязь в коридоре. Финальная, ядовитая мысль пронеслась, как комета: «Я… сеятель идей… семена мирового хаоса… а завтра мне в шесть на работу в архив… и там Ренар опять будет показывать на букву „а“… как на диковинку…» Его веки сомкнулись. Но даже во сне его лицо сохраняло гримасу сосредоточенного безумия. Он тихо засопел, потом захрапел — негромко, но с какой-то обиженной интонацией. Одна рука беспомощно свесилась с кровати, пальцы слегка шевелились, будто набирали незримый текст будущего манифеста. Он был похож на уставшего ребёнка, заигравшегося в великого полководца и уснувшего прямо на карте сражения, обняв игрушечную саблю. Со стороны это выглядело бы дико смешно и немного жалко: грязный, худой парень, только что мечтавший перевернуть мир, спящий мёртвым сном в комнатке, пропахшей дешёвым мылом и отчаянием. Великий диверсант реальности потерпел сокрушительное тактическое поражение от собственной простыни и усталости. Но завтра… завтра он снова будет стратегом. Как только проснётся. И если, конечно, сможет отлепить голову от подушки. А в это время, в тёмном воздухе за окном «Старого Якоря», прямо в трёх сантиметрах от заляпанного грязью и туманом стекла, висела, свернувшись калачиком в невидимом кресле из сплетённых лунных лучей и звёздной пыли, сама Алиса. Она подперла подбородок кулачком, а её глаза, сиявшие в темноте аметистовым огнём, были прикованы к тому, что происходило в комнате. Это зрелище было лучше любого спектакля в Опере Эпиклез. Гораздо лучше. Она наблюдала за всем циклом. Сначала — его торжественное, полное мрачного достоинства возвращение с «войны». Потом — эпическая битва со штанами, которая закончилась его пирровой победой и чуть не обернулась капитуляцией перед ночным столиком. «О, божечки, смотрите-ка! Наш великий стратег ведёт партизанскую войну с собственными портками! Враг (хлопок) использует тактику манёвренного обвития! Гений контрит… ой! Почти проиграл!» — мысленно комментировала она, беззвучно хихикая так, что в воздухе за окном заколебались мелкие, невидимые миру искорки. Потом начался монолог. Вернее, бормотание. Она, обладая слухом, способным уловить шёпот червяка под землёй на другом конце Тейвата, отчётливо слышала каждое слово. И когда он начал вещать про «диалектический материализм» как оружие против архонтов и «теорию прибавочной стоимости» для подрыва экономики Фонтейна, её сдержанный смешок перерос в тихий, но безудержный угар. Она схватилась за невидимые бока, её плечи тряслись, а слёзы — настоящие, из чистого веселья — выступили на глазах. «А-а-а-ах! Ой, нельзя же так! Маленький, грязный человечек! Он… он собирается победить Невиллета… политэкономией! Фокалорс… критикой чистого разума! Царицу… теорией перманентной революции!» — она затыкала рот ладонью, стараясь не шуметь. «Это же гениально! Это самый идиотский и самый прекрасный план самоуничтожения, который я видела за последние двести лет! Он хочет устроить апокалипсис… с помощью конспектов! Конспектов, Карл!» Она видела, как его глаза горят лихорадочным блеском, как он тычет пальцем в невидимого врага, и её охватывала новая волна хохота. «Смотрите, смотрите! Он сейчас Наполеон! Нет, Троцкий! Ой, нет, он уже Фрейд, который будет анализировать неврозы Фатуи! А потом Суворов! „Тяжело в учении — легко в архиве!“ Ой, умру!» Кульминацией стало великое падение на кровать. Этот неуклюжий полёт тела, напоминающего мешок с костями, этот жалкий «уфф» и финальное беспомощное раскидывание конечностей — это было слишком. Алиса зажала рот невидимой рукой, чтобы не взвыть от смеха на весь спящий квартал. Её магия колебала воздух так сильно, что на стекле, за которым она висела, проступил узор из инея, хотя на улице было далеко не морозно. «Тактическое поражение от матраса! Крах операции „Завоевание постели“! Все его армии (то есть он один) разбиты, понеся потери в виде остатков гордости!» Она наблюдала, как он засыпает, как его храп приобретает обиженную, детскую интонацию. Как рука свесилась, пальцы продолжали шевелить воздухом. Это зрелище окончательно добило её. «Он… он даже во сне строчит доносы на архонтов! Или заказывает идеологическое оружие оптом! Маленький, безумный гений!» Когда наконец в комнате воцарился лишь мерный храп, Алиса откинулась в своём незримом кресле, вытирая слёзы. Её смех постепенно стих, сменившись тёплой, почти нежной улыбкой, такой же опасной, как огонь в пороховом погребе. — Ну что ж, мой дорогой проект, — прошептала она в ночь, и её голосок звенел, как колокольчик, подвешенный к лезвию бритвы. — Ты превзошёл все мои ожидания. Я думала, ты начнёшь учиться магии или плести интрижки. А ты… ты объявил войну смыслов. Ха-ха-ха! Это восхитительно! Наивно, безнадёжно, смешно до слёз… и гениально в своей чудовищной наглости. Ты хочешь взорвать их мир… библиотекой. Я обожаю это! Она сделала воздушный шаг в сторону, и пространство вокруг неё дрогнуло. — Ладно, спи, мой маленький сеятель хаоса. Спи и набирайся сил для своих крестовых походов шариковой ручкой. Я не буду тебе мешать. Наоборот. Я, пожалуй… помогу. Неявно. Очень-очень неявно. Может, подкину тебе как-нибудь парочку настоящих, скучных экономических отчётов из Ли Юэ, чтобы твои теории были покрепче. Или наведу на след какого-нибудь контрабандиста с вкусом к запретным текстам. Потому что если уж ты взялся громить этот скучный театр, то делай это с размахом! С фейерверком! А я… я буду сидеть в первом ряду, кушать попкорн из звёздной пыли и морально поддерживать тебя. Ну, почти морально. Она бросила последний взгляд на спящую, жалкую и величественную в своём безумии фигуру, ещё раз тихо фыркнула и растворилась в ночном воздухе, оставив после себя лишь шепоток, похожий на звук лопнувшего мыльного пузыря и детский смешок одновременно. Её «проект» оказался куда интереснее, чем она могла предположить.