Кровавые узы

      Антон ощущает боль в рёбрах. Такую жгучую, стреляющую во все области грудной клетки. Такую неоднородную, сбивающую с ног, словно ему разом перерезали все связки. Антон спотыкается снова, пятый раз за последние полчаса — считает он, отмечая собственное отвратительное состояние. Антон вдыхал чистый воздух, но чувствовал будто в лёгкие попадают частицы бурлящей лавы, что струилась по артериям огненным веществом. Кровь закипала, жгла, сводила с ума, текла слишком медленно, словно сердце в одночасье перестало работать нормально. Словно перестало биться, хотя Антон точно знает, что дышит.       Синяя ветровка полностью перекрасилась алым пятном, расползшимся с правого бока, где ещё теплым отзвуком отдавала текущая кровь. Его собственная, полностью отдавшая свою синеву и ставшая ярко-алой, как те прекрасные розы из оранжереи, взращиваемые хозяином здания. Вдохи стали чаще, и Антон не понимал, почему все ещё может бежать, казалось, его тело уже давно умерло, ведь где-то за рёбрами помимо сгустков боли он не ощущал никакого движения. Но… почему он ещё на ногах, почему руки подчиняются его воле, закрывая рану в боку, почему он может мыслить?       Глаза закрывались сами по себе, однако Антон знал, что его не клонит в сон. Что все ощущения организма — самые базовые, те, что испытывают обычные люди, но что-то совсем не так. Его пальцы онемели, мышцы одеревенели, только почему-то всё равно слушались, обхватывая очередную ветку на пути к… чему-то. Не такому болезненному. Не такому губительному. Не такому манящему, как запах ликориса, следующему по пятам от самой башни особняка.       Легкие загорелись новым жаром, заставив остановиться, Антон вздохнул, ощутив резь в дыхательных путях, а после из его рта вышли красные сгустки. Чтобы не упасть, Антон рукой опёрся о близ стоящее дерево, огромным корневищем уходящее вглубь земли, Антон садится на самую массивную ветвь — переводит дыхание, которое не поддаётся контролю, наоборот, перед глазами возникает мутная пелена, а тело резко бросает в дикую дрожь.       Антон чувствует, как приближается незапланированный обморок — рана стала ещё больше, он думает, что может поместить в дыру свою ладонь полностью. Смеётся тихо, истерично, потому что на испачканные джинсы падают новые капли с лица, и это значит, что в город ему вход будет закрыт. Хочется плакать навзрыд, чтобы избавиться от этого давящего чувства внутри, которое съедает кровоточащие ткани, отравляет организм собственными ранами и едким запахом ликориса, оставшимся где-то. То ли на сжатых руках, то ли на футболке, то ли на чешущихся клыках, порезавших десна. Антон чувствует боль и затуманивающий разум голод, и злится ещё больше. От сложившейся ситуации, от несправедливости, в которую попал совершенно случайно, однако сейчас сжирает её плоды по полной. Собирается встать и бежать дальше, ибо едкий цветок застревает в горле, и клыки вырастают ещё больше. Но колени подгибаются неожиданно, Антон удивлённо выдыхает, пытаясь выровняться, только зрение подводит — глаза закрываются, и Антон опадает на землю, судорожно сжимая онемевшие пальцы. Тёмное небо, что заслонили мощные ветки, и металлический вкус крови — всё, что помнит Антон перед тем, как окончательно отключится.

***

      Дождь заливал длинную улицу, заставляя людей бежать до зданий быстрее, пока гроза не усилилась и цены на такси не прыгнули до небес. Антон раздражённо повёл плечами, остановившись на крыльце библиотеки, и буравил недовольным взглядом образовавшиеся лужи, отвратительно заполняющие тротуар. Сжав лямки рюкзака сильнее, Антон уж было подумал о том, чтобы вернуться в хранилище тишины и книг и провести в одиночестве ещё пару-тройку часов за чтением очередной фантастической литературы, однако злобные глаза охранника, постоянно задерживающиеся на его профиле, очень бесили. Неужели он так похож на преступника? Посмотрел на дверь, потом снова на улицу, и, вздохнув, натянул капюшон пониже, двинувшись на ближайшую автобусную станцию.       Ветер хлестал по щекам, раздражая нежную кожу, но парень не останавливался, лишь понуро глядел под ноги, перепрыгивая попадающиеся на пути лужицы. На переходе неожиданно машина проехала слишком близко к нему, окатив мерзнувшего Антона грязной водой, заляпавшей всё, вплоть до лица. Поджав губы, Антон постарался не начать кричать на улице. Принял ситуацию, пожаловался миру и покойным родителям на то, что у них родился неудачник, а после побрёл по пустующим улицам, качая головой в такт музыке. Мрачные здания сменились, стоило только ступить за границу неблагополучного района, но парень не обратил внимания на серую атмосферу переулков и не видел закрытых, заброшенных магазинов, в одном из которых промелькнул силуэт.       Остановка находилась недалеко — стоило пройти один квартал, в котором раньше работал завод по производству газировки, но закрылся из-за слишком больших убытков. Антон свернул в щель между домами, оказавшись в крохотном тоннеле, ничем не освещаемом. Руки замёрзли прилично, поэтому Антон всунул сжатые кулаки в карманы, зашагав дальше. Резкий толчок вбок заставил сбиться с курса, отклониться ближе к стене. Антон почувствовал, как кровь закипела, и развернулся, чтобы высказать недовольство прохожему наглецу.       Первое, что заставило поумерить пыл — пронзительный взгляд, устремленный в него, такой же острый, как наконечник стрелы. Следующее, что выбило из мыслей все ругательства — блестящая радужка мужчины, сверкнувшая красным в темноте, а после — жуткий оскал. Антон хотел уже сам извиниться потому, что мужчина показался ему отнюдь не доброжелательным. Но стоило ему открыть рот, как тело отказалось его слушать, словно повисло в воздухе.       Из рта вырвались лишь хрипы.       Антон выпучил глаза в ужасе, осознав, что лицо незнакомца находилось всего в паре сантиметров от его собственного. Он чувствовал смертоносное дыхание возле губ, из которых всё выходили жалкие хрипы. Антон понял, что не может дышать — крепкая хватка у шеи мешала ему это сделать.       — Какой запах... — прошептал незнакомец, чьи зрачки уменьшились в размерах до атома. Выглядело жутко, но нехватка воздуха его пугала больше. Из-за оцепенения Антон не сразу начал вырываться, лишь когда в глазах стало темнеть, а щеки загорелись пламенем. Ослабшие пальцы обхватили чужую кисть, и он попытался убрать хватку, однако у него не получалось — его сил не хватало. Мысли перемешались, Антон судорожно бегал глазами по бледному, почти трупному лицу, пока его кости трещали. Вдруг лёгкие обожгло порцией кислорода, и Антон опал на землю, словно его больше не удерживали. Глаза не могли сосредоточиться на чужом лице, искажённом в злобной ухмылке.       — Чт?..       Мир переворачивается на сто восемьдесят. Когда Антон открывает глаза снова, перед его взором затянутое тучами небо и блондинистые волосы. У шеи чужое дыхание. Ледяное. Как страх, который пригвоздил его к земле, как и массивное тело над ним.       — Постой!..Я..       Собственный крик заглушает уличные звуки вокруг. Боль пронзает тело, затуманивая рассудок, и Антон только успевает, что вдыхать воздух глубокими вдохами, будто это может его спасти, пока чужие острые зубы буквально раздирают сгиб шеи. Он знает, что его руки не держат, что можно попробовать скинуть с себя незнакомца, но в ушах звенит сильно, а организм резко слабеет. Конечности мёрзнут от нехватки крови, которую Антон ощущает только в месте соприкосновения чужих клыков с кожей. Слезы стекают по ставшей фарфором коже, и Антон выдыхает.       Страх и красные пятна остаются в памяти.       Следует темнота.

***

      Стук.       Один. Второй. Третий.       Потом ещё. И ещё.       В сдавленных висках слышится только это. Поднявшееся давление качает её, такую тёплую, в отличие от нового тела, по сосудам, почему-то останавливаясь у кромки черепа. Возле лобной доли, потом в затылочной, потом ещё где-то вблизи ушей. Она такая живая... Такая притягательная... Такая сладкая и на свой прекрасный вид, и на сладковато-горький вкус тоже. Судорожные глотки отдавались в голове ещё сильнее, раздражали до проявлявшегося электрического тока на кончиках пальцев, а после доводила грёбаная сухость. Везде — во рту, желудке, артериях. Антон почувствовал крохи появившихся сил и попробовал разлепить слипшиеся веки, и только с третьей попытки ему это удалось. Мир поплыл сразу, показалось, словно он вернулся в детство, когда мама водила на карусели в парк аттракционов, где он развлекался на горках до появления тошноты. Странно, он вроде не катался, а тошнота резво подкралась кислотным комком к глотке. И вроде он ничего не ел...       Хах. Точно.       Прикрыв глаза, Антон старался дышать глубже и реже, — как раньше учила мама, — чтобы избавиться от этого мерзкого чувства, но ничего не происходило. Антон выругался, не поняв, как нашёл в себе силы на это, наверное, настолько отчаялся. Несмотря на помутнённое сознание после его обморока, зрение было стопроцентным — Антон точно знает, потому что у него такого никогда не было. Вздох вырвался по привычке, Антон даже сразу не заметил этого за попытками пошевелить руками. О, чудо! Пальцы поддались зову мозга, и он ощутил мокрый и холодных мох под ладонями. Это заставило его улыбнуться, слишком криво для человека, но определённо подходяще под ситуацию. Спустя ещё каких-то жалкий — теперь жалких, — минут Антон смог присесть на ту же, как подсказали пятна крови, ветку, и Антон уставился бесцветным взглядом в пустоту, думая о многом и ни о чём одновременно. И, честно, просидел бы тут всю жизнь, пока из него не выйдут все оставшиеся соки, однако начавшая затягиваться рана притягивала удручающий взгляд к себе, а сворачивающийся в трубочку желудок направлял мысли в другое русло.       Как назло чуткого носа касается приторный запах чужой плоти. Антон дерёт ногтями древесину, стискивая бедра до скрипа натянутой ткани. Поджимает губы в обиде, потому что действительно обидно за собственную проебанную жизнь, за то, что вместо маленькой уютной квартирки, оставленной на другом краю города, он сидит в холодном лесу, почти истекая кровью, чувствуя обжигающий клетки голод, который очень хочет утолить, но позволить себе такую опасную вылазку рискованно. Найти оголодавшего обращенного всего каких-то девять дней назад, не успевшего ещё даже отвыкнуть от людских привычек, проще простого, особенно, если за ним пришлют чистокровного вампира. Такой гад его не упустит, и придётся снова оказаться в особняке под присмотров старших, которые учат его, как быть «правильным» кровососом. Особенно тщательно, потому, что он, блять, как всегда отличился.       — Не мог же стать обычным обращенным, не-е-ет, Антон, ты и тут проебался… — вздохнул молодой вампир, откинувшись головой о мощный ствол. Кости затрещали, но Антону было плевать, лишь бы мозг встал на место. Он пытался захватить хоть одну рациональную мысль, только не получалось, сколько бы Антон не пытался поймать в голове что-то — всё было в тумане, словно в сосновом бору ранним утром, когда ни пение птиц, ни следов зверушек, только ветер колышет листья. Антон не знает, почему сравнивает с этим, но лицо искажает натянутая улыбка. — Наверное, в жизни тоже…       Антона ломает пополам. Крик застывает в глотке — он прикусывает внутренние стороны щёк, из-за чего чуть ли не давится собственной кровью — горькой, металлической, густой. Усмешка касается посиневших губ, он не замечает, как вскакивает на ослабевшие ноги, а после даже мысли не успевают за ним. Сверхскорость определенно снижена, не хватает держаться ровно, он не успевает за собственным телом, иногда спотыкаясь о лежащие на земле ветки. Мир проносится перед глазами размытыми линиями. Антон открывает глаза, оказываясь где-то посреди небольшого переулка. Нос чует добычу, заставляя внутреннего монстра удлинять клыки, а радужка медленно окрашивается в светящийся багровый, застилая прозрачный голубой.       Перед ним — куча людских трупов. Антон сглатывает, смотря на литры крови на полу, пахнущей так… отвратительного для его чуткого нюха. Его вмиг начинает тошнить настолько сильно, что он невольно кривиться, зажимая ноздри ладонью и переставая дышать. Звуки мерзкого чавканья доносятся из-за угла, Антон кривится, стараясь шагать как можно тише. Два шага, и его голова высовывается на безлюдную улицу, ведущую, как помнится Антону, в разрушенный посёлок, куда никто давно не заходит. Отличное место для кормления решил сидящий перед ним вампир, который высосал уже пятерых человек, всё никак не насытившись. Антон ухмыльнулся плотоядно, зная, что его еда сейчас напитывается чужими соками.       Вздохнув, Антон легко прыгает на взвизгнувшего паренька, буквально оторвавшего от испуга живую человеческую плоть вместе со своими зубами. Два крика раздались на улице, также шустро замолкнув, — человек умер от болевого шока сразу же, а Антон легко вцепился в местечко на лебединой шейке, где к позвоночнику так удобно прилежит сонная артерия. Мозг отключается, стоит только горячей жидкости заполнить рот. Антон срывается — рот наполняется красным, и он с жадными глотками наполняет свернувшийся от голода желудок. Капли стекают по розоватым губам, падая на грязный бетон, на его собственные порванные джинсы с разодранными коленками, на толстовку парня, вцепившегося в него мертвой хваткой когтей, разрывая одежду и молочную кожу вместе с ней. Антон рычит, сильнее вгрызаясь в неживую плоть и чувствуя, как силы наполняют тело. Раны лечатся с невероятной скоростью, Антон знает, что не насытится.       Когда он отрывается от переставшей сопротивляться жертвы, закрывшей глаза навсегда, не сразу понимает, что сделал. Голова кружится от большого количества пришедшей крови, руки мелко дрожат от нервозности, привычной ему, а клыки разрывают только зажившие губы. Облегченный вздох вырывается сам по себе, когда он откидывает от себя мертвое тело ко всем остальным, и приземлился задницей на землю, устремив стеклянный взгляд к небу. Он не мог плакать — просто это было уже не для него, но грустить всё ещё умел, может, чувства все же характерны для таких существ, как он?       Клыки не затягивались обратно, знает он, ощущая кожей губ их острие. Голод никуда не ушел, лишь раны затянулись, чтобы просто не сдох здесь, однако тело требовало подкрепиться, только не чем. Запах ликориса кружил в воздухе, смешиваясь с горьковатым людским, попадал ему в лёгкие так легко, несмотря на то, что даже дышать ему больше не нужно. Словно сами цветки проросли в его организме, отравляли его совершенно точно, но заставляли хотеть ещё больше. И Антон, вопреки собственному разочарованию, хотел. Мечтал снова ощутить свежий вкус этого цветка.       Грудную клетку сжало изнутри непонятным волнением. Антон сжал кулаки, впившись ногтями в ладошки, чтобы не издать ни одного звука. Чужие шаги слух уловил отчётливо. Неторопливые, аккуратные, ужасно знакомые его воспаленному сознанию и урчащему желудку. Антон опустил голову, чувствуя нарастающую ярость, — неконтролируемую, жестокую, голодную. Сдирая кожу с рук, Антон хотел успокоиться, взяться за ум, наконец, перестать творить дичь, которой совершил достаточно за эти блядские десять дней. Шаги на соседней улице стали громче.       — Не могу, не могу… — шепчет, глотая собственную кровь. — Нельзя… пожалуйста, не иди сюда…       Зрачки уменьшаются, и он становится похож на дикого зверя, медленно подходящего к своему безумству. И это было так, Антон изо всех сил старался не позволить себе встать на ноги, однако тело решило всё за своего хозяина. Как только стук стал ближе, Антон почувствовал, как забурлила его кровь, и сорвался во второй раз. Влетев в переулок, он сразу схватил за серую футболку парня и встряхнул его, взглядом сразу зацепив нужную артерию. Слюни заполонили рот, и Антон где-то на подкорке ещё думающего сознания, что точно захлебнётся, а он и не был против. Особенно в этих руках, схвативших его запястья также грубо, как и он сам, и дергают их в противоположные стороны. Антон кривится, рыча, ловко вырывая кровоточащую кисть из захвата, после впичатывая сжатый кулак в чужое бледное лицо со всей силы.       Парень отшатывается, сплевывая яркую кровь, что ещё больше злит Антона — красная слюна привлекает его внимание, все больше затуманивая разум. Запах ликориса взрывается в нём непреодолимым желанием вгрызться в чужое тело и испить желанную жидкость. Антон тянет оскал, несмотря в чужое лицо, лишь струйка крови на полных губах отпечатывается в сознании так четко, что он, задумавшись, пропускает удар в грудь и захват длинными пальцами волос на затылке. Лицо впечатывается с характерным трещанием костей в грубое колено, Антон вскрикивает, стискивая зубы, и ловко выламывая кисть, держащую его за голову.       Вампир отшатывается от него, ругаясь на него похуже любого учителя в школе, и уклоняется от очередного тяжелого удара, прилетевшего в стену, по которой тут же пошли трещины. Словно камень под его кулаком — обыкновенная стекляшка, легко поддающаяся слому. Как и его тело сейчас, вроде бы превзошедшее человеческое в десятки раз, но не находящее в себе силы отступить от манящего запаха. Вампир бьёт наотмашь, попадая Антону по голени, однако он не остаётся в долгу — хватает крепкое плечо пальцами, сдавливая до хруста головки плечевой кости. Вампир рычит сдавленно, жмурится, не позволяет отступить, ловким движением руки сжимая длинную шею в своей руке. Если сломает, Антону понадобится дня три на восстановление её каркаса из-за нехватки питания.       Он бы обязательно так и подумал, разумно скрывшись в ближайших зданиях на сверхскорости, если бы ещё мог думать.       Антон когтями проходится по напряженным мышцам держащей его руки, и с неведомой силой толкает массивное тело на землю, вбиваясь пострадавшими коленками в бетон и слыша глухо удар чужой головы. Рука вампира не отпустила его шею, наоборот, боль поступавшая от твердого захвата заставляла застонать. Лишь на секунду, пока перед глазами не замаячило манящее местечко. Антон утробно зарычал, испугавшись самого себя, и кинулся зубами к белой шее, намереваясь припасть острыми клыками к коже, наполнить себя жизненной энергией. В миллиметре его останавливает вторая рука вампира, снова схватившая его затылок. Слюна стекала с обкусанных губ прямо на дрожащую артерию под ним, однако сильный парень не позволял вцепиться в себя — удерживал на месте, так, что накачанные руки лентами увили синеватые вены, где кровь текла медленно, тягуче. Антон слышал такт её движений и сходил с ума от невозможности вмешаться этот в ход.       Слух тронула усмешка, слетевших слов он различить не смог, его лоб встретился с асфальтом быстрее, чем он смог ощутить что-то, кроме голода, а после — вспоротой раны на боку, в которую врезались такие же острые, как вампирские клыки, когти, сжавшие в себе ближайшие, ещё не успевшие до конца срастись ткани. Антон не успел даже вскрикнуть, как тело обмякло. Собственная кровь стекала с ушиба на голове, забирая вместе с недавней, не подходящей ему пищей хрупкое сознание. Антон коснулся губами плеча, но не смог сжать зубы.       Удар был тяжелым, точно пробившим в его черепе дыру.       Антон был рад отключиться, утонув в окружающем запахе ядовитого цветка, такого же алого, как и его теперь любимая кровь.

***

      Антон не знал, сколько времени прошло после его смерти, и почему он может мыслить до сих пор — тоже. Темнота вокруг пугала до чёртиков, Антон оглядывается по сторонам, стараясь увидеть хоть малейший источник света, чтобы стало легче. Он же умер, значит это и есть ад? Тогда почему он может двигаться? Или ему только кажется?       Антон ярко ощущал несколько эмоций, перемешанных, непривычных, не понимал, к чему они относятся, и как он вообще может что-то чувствовать, если после смерти ему всегда обещали одно забвение? Антон пытается встать, и, на удивление, ощущает, как дрожат мерзлые кончики пальцев, под которыми точно что-то находится? Рыхлое, склизкое. Земля? Его тело закопали? Нашли?       Антону хочется открыть глаза, грудь сдавливает откуда-то взявшаяся паника, охватывает его в мгновенье. Дыхание сбивается, словно легкие захватывают в стальные тески, чтобы он точно не мог продолжать жить, а он точно жив — Антон почему-то в этом уверен. Глупо, наверное, быть уверенным в таких мыслях, однако Антон позволяет себе помечтать. Глаза резко распахиваются, являя ему всё ту же темноту, что была в его сознании. Мир идёт рябью, он замечает противную тошноту, застрявшую где-то на уровне скрутившегося желудка. Антон не знает, сколько прошло времени, но раз ему так хочется есть, что зубы сводит, наверное, достаточно.       Сесть получается с трудом, однако он заставляет себя опереться о стену и вздохнуть глубоко, останавливая рвотные позывы. Голова начинает гудеть неприятно, боль отдаётся от каждого неровного движения. Антон прислоняется к холодному камню, стараясь дышать через рот, правда, выходит из ряда вон плохо, но он пытается, сглатывает вязкую слюну, которой почему-то стало слишком много во рту. Это не привлекает внимание Антона, гораздо важнее то, что он, блять, жив, точно дышит, по крайней мере, точно это слышит, чувствует, как пульсирует в висках, как течёт отчего-то горячая кровь, отвратительно обжигающая сосуды. Как самая настоящая лава. Причин Антон не знает — ни в одной заумной книжке по медицине, которых он прочел за жизнь достаточно, не было таких симптомов после «смерти».       Смерть…       — Почему я выжил? — задаёт Антон вопрос, кажется, воздуху. Думает, думает, в том числе и о том, что ему делать. — Что было? Меня… душили и пили… кровь?… Мне же не кажется?       Антон хватается за шею ледяными руками, чтобы проверить, остались ли следы от удушения, и пугается невероятно, не чувствуя никаких полос. Встает с места так быстро, что сам не успевает осознать это, пока в голове бьёт набатом одна мысль — он больше не человек. Выбегает на улицу, откашливаясь, потому что воздух забирается в организм слишком резко, Антон сгибается пополам, упираясь ладонями о коленки, а после его голову посещает ещё одна безумная мысль. Он смотрит на свою руку диким взглядом, видит кровь, точно свою, — чувствует с ней родство, что добивает в конец, — и подносит раскрытую, дрожащую ладонь к груди, где должно биться главный человеческий орган.       Его встречает оглушающая тишина.       Антон обхватывает себя за плечи, заходится в немой истерике, потому что до конца поверить не может. Бредет по улице в поиске непонятно чего, возможно, спасения. Не мог же он стать… вампиром? Они существуют, да, ему не раз рассказывали эти истории про малочисленный народ кровососов, обитающих в темных уголках их города. Но лично Антон никогда не видел их, поэтому не сильно верил в эти сказки. Усмешка разрезает теперь всегда бледное лицо, когда Антон останавливается у одной из витрин. До его недавней смерти. До той встречи в переулке, где монстр решил пообедать им. Видимо, что-то пошло не так. Не знает Антон, повезло ли ему в этом или нет, что он может дальше проживать на этом свете.       Красные глаза смотрят на него в отражении.       Антону кажется, что смерть была бы лучшим исходом.

***

             Глаза неприятно жжёт. Антон морщится, отворачиваясь от солнечных лучей на другой бок, утыкаясь носом в пахнущую свежестью подушку, чтобы доспать ещё пару часов. Однако сон не приходит, отчего Антон злится, вспоминая, что теперь ему больше никогда не нужно будет спать просто, если захочется, а только для того, чтобы восстановить потраченные силы. Которые, к слову, и правда восстановились. Немного, правда, но напасть ни на кого он не сможет, а значит можно успокоиться и отдаться смерти от голода — решает обращённый, порядком уставший от своей новой жизни.       Из вредности тянет на себя одеяло, что укроет его от злого мира вокруг, однако ему вдруг мешают. Антон мычит недовольно, слышит смешок, от которого внутри скипает кровь невероятно, а клыки снова удлиняются, царапая нежную слизистую. Приходится вцепиться ими в неё, чтобы не позволить себе сорваться. Запаха крови становится так много, что он начинает мешать дышать — Антон, кажется, впервые перестает пользоваться легкими, чтобы не чувствовать его. Монстр внутри протестующе рычит, дергаясь в невидимых цепях. Антон поджимает коленки к лицу и жмурится, отчитывая в голове минуты.       — Ну и долго ты будешь валяться? — голос раздаётся у самого уха, скрытого тонкой тканью одеяла. Кровавое дыхание Антон чувствует даже сквозь неё, словно сама смерть дышит ему в лицо. Может, так действительно и было. Вампир улыбался — Антон чувствовал это своей кожей, привыкшей к этому ощущению. К этой клыкастой надменной усмешке, что искажала лицо Данила каждый гребаный раз, стоило их глазам найти друг друга. — Ты дрожи-и-шь… — выдохнул он ему в нос сладковатый запах ликориса, — это от голода?… Или чего-то ещё более утробного? Неконтролируемого, манящего… м-м?       Антон зажмурился до цветных всполохов перед глазами, думая о том, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы всё в принципе закончилось — не склонившийся Данил над ним, а его собственная жизнь. Так проще. Так было бы правильнее. Антон сам виноват в том, что случилось после его обращения. Не удержался, был слишком голоден. Растерзав человеческое тело, чуть не умер от кислотности этой крови, которая ядом растеклась по организму, обжигая хрупкие вены. Данил хотел помочь ему, а Антон не сдержался… укусил. И теперь он мучился от собственных действий, утянув за собой и этого чистокровного вампира, который пожалел рожденного пару часов назад каннибала, решив спасти, и попал в этот кровавый капкан, закрывшийся навсегда для Данила, для них обоих.       — Анто-ша, давай поговорим.       — Уходи, пожалуйста… — нашёл в себе силы просипеть Антон, уклонившись от ласкового поглаживания, — и так всё в пизде, не тащись за мной….       Данил откинулся на этом же диване, как понял Антон, и тихо хмыкнул.       — Я уже, Антон, и ты сам знаешь причину. — Антон приоткрыл грустные глаза, подавив спазмы желудка, и выдохнул, потому что Данил говорил правду. Уже поздно говорить о чём-то, стало поздно в тот момент, когда Антон не сдержал своих клыков в неосознанной попытке насытиться, упасть в бездну чужой крови и связать их прочными узами.       — Прости меня…       — Антон, ты не знал, я не злюсь.       — Всё равно! — Антон скидывает с себя одеяло, садясь на диване и устремляя покрасневшие от стресса глаза, красиво мерцающие багровым, в точно такие же, правда более спокойные, что раздражает Антона. Потому что Данил должен злиться на него по-хорошему! Он сломал жизнь не только себе, но и Данилу, которого всего раз укусил и связал с собой. Навсегда! Антон сжимает кулаки, не понимая, с чего бесится больше: беспечной улыбки Данила или с реакции своего тела на неё. — Ты должен как минимум мне глотку перегрызть или радоваться моей смерти, а не бегать по городу, чтобы найти…       — Но ты хочешь, чтобы я за тобой бегал, — Антон поджимает губы, не решаясь взглянуть на лицо вампира, потому что спорить нет смысла. Данил прав, укусив его, он привязал их друг другу, но именно из-за этого без Данила не может он, никак не наоборот. Так что он мог просто забить, дождаться смерти Антона от голода или… — Ты слишком много думаешь, Антон. — спустя время говорит Данил, придвигаясь ближе, — уже всё сделано, и ни ты, ни я ничего не вернем назад. Так получилось, что ты привязался ко мне, и я к тебе тоже, тем что укусить можно в жизни только лишь раз. И ты уже это сделал.       Голос Данила ровный, будто вовсе не горестный, хотя Антон сделал отвратительную вещь по отношению к нему в большей степени, ибо вампиры — однолюбы, связывающие себя на всю жизнь с одним только человеком. Поэтому и существует правило, что кусать можно только свою пару и только после согласия с обоих сторон. А у них… Данил просил не кусать, когда подносил свою окровавленную руку к его рту, но Антон был слишком не в себе, чтобы услышать просьбу. Да и про правила он не знал, уже потом в Особняке ему разъяснили, что он сделал. Вампиры были растеряны, некоторые презирали его за неосознанное действие, другие добавляли к неприязни ещё и тот факт, что обращённый посмел укусить не просто вампира без согласия, а именно чистокровного, коих на свете осталось очень мало.       Хуже всего, что они оба — парни, а значит Данил не сможет продолжить свой род. И даже, когда Данил старался его приободрить словами о том, что он не против их неправильного союза, Антон всё думал о его семье, перед которой тоже было невероятно стыдно. Он так просто погубил дальнейшую судьбу единственного сына рода Гавриловых. Антон не понимал, почему Данил ему улыбается, утешает объятиями и словами о хорошем будущем. Почему он так спокойно принял тот факт, что больше не сможет влюбиться в другого вампира и связать себя с ним? Почему он улыбается ему, Антону, который уже чувствует к нему помимо привязанности, крохотную влюблённость, ведь сам этого ощутить не может?       — Антон. — парень вздрагивает, поднимая голову и глаза, тут же застывает, кажется, переставая существовать в этом мире, поскольку лицо Данила всего в нескольких миллиметрах от его собственного. Багровая радужка блестит, выдавая Данила с головой, но Антон упорно не понимает, почему это происходит. Почему вместо жгучей пощечины его кожу обжигают ласковые пальцы? — Не беспокойся обо мне, я правда не против этого.       — Но… — Антон забывается на секунду, потому что Данил смотрит предельно спокойно, и даже сам для себя он отрицать этого не может, — почему?       — Сложный вопрос, — Данил пожимает плечами, слегка обнимая его плечи руками, — сначала я, конечно, напугался. Не знал, как себя вести и что мне с отключившимся тобой делать, потому что сталкивался с этим впервые. Да и Каннибалов довольно мало среди наших, поэтому бросать тебя было бы кощунством. Ну и прилетело бы потом, и ты бы не смог уже без меня, сам понимаешь, — да, понимает. Чертовски раздражает, что он это понимает, ведь успокаивается почти мгновенно, стоит Данилу побыть к нему настолько близко. Запах ликориса проникает в саму суть Антона, оплетая внутренности и даря покой. Клыки чешутся неимоверно, потому что безумно хочется есть именно его кровь. Антон скрипит зубами, утыкаясь в его футболку, чтобы не видеть маняще открытую шею. Данил усмехается, сжимая его сильнее, — а потом… ты мне понравился?.. Это не любовь, пока, но я уже хочу, чтобы ты был ближе, понимаешь? Не хочу тебя отпускать.       Антон почти задыхается от этих слов. Ему всегда казалось, что Данил ведёт себя с ним так хорошо только из жалости к обращённому, не успевшему толком умереть, а уже повязавшему себя навеки вечные с вампиром. Ещё не отвыкшим дышать, хоть ему это больше не надо, есть обычную еду, на которую Антон засматривался переодически печальным взглядом. И Данил тратил на него деньги впустую, просто чтобы ему становилось спокойнее. И ходил на все уроки, которые уже тысячу раз слышал за свою жизнь, сидел рядом и подсказывал временами, когда видел растерянность, или клал руку на коленку, когда чувствовал нарастающее раздражение вампира. Антону казалось, что это несерьезно. Что Данил просто пытается смириться со своей новой реальностью, где Антон всегда будет балластом, идущим за его запахом следом.       Антон никогда не надеялся на что-то похожее на взаимность его странных, отвратных чувств.       — Не смотри на меня так, я правда хочу познакомиться с тобой поближе, — и вместо дальнейших слов Данил делает то, отчего у Антона пальцы впиваются в его футболку, грозясь порвать ткань, а рот безбожно наполняется слюной, когда Антон видит отодвинутый ворот одежды парня и слегка сдвинутую вбок голову Данила, призывно открывшего свою шею его клыкам. Антон смотрит на него всего пару недолгих секунд прежде, чем припасть губами к сладкому местечку, одарив его коротким поцелуем, а после проткнув кожу острыми клыками.       Кажется, у Антона перед глазами взорвался целый мир, стоило алой жидкости попасть на язык. Данил шикает на его нервозность, но притягивает за затылок ближе, позволяя Антону проникать глубже. Судорожные глотки заполонили светлую комнату, где двое вампиров позволяли друг другу слишком многое для обычных товарищей. Антон отстранился, ощущая сладковатый запах красного цветка на губах, и облизал их, смотря на Данила уже ясным взглядом, не затуманенным голодом.       — Ты как? — взволнованно спрашивает Антон, чувствуя, что крови выпил слишком много.       — Пойдёт, но… — Данил вдруг прикусывает щеку изнутри, позволяя струйке крови примагнитить внимание Антона, которой, как ему казалось, уже точно был сыт, но взгляд от этого оторвать не мог. — Но думаю ты не против стать ещё ближе?       Данил валит его диван, придавливая своим телом, теперь отчетливо сверкая алыми глазами. Антон смотрит в них завороженно, тонет в этом кровавом океане напротив, даже не собираясь пытаться выбраться на берег, наоборот, — руками оплетает жилистую шею, позволяя Данил уткнуться носом в свою. Слышит усмешку, а после холодная кожа встречается с мокрыми от крови губами. Данил ведёт дорожку поцелуями от угла нижней челюсти ниже, где слегка присасывается, оставляя красный след, а после с предвкушающим вздохом, проникает в неровно бьющуюся артерию, впервые пробуя Антона на вкус. Данил присасывается глубже, не обращая внимания на полустон Антона, вырвавшийся совершенно случайно, и глотает с упоением, причмокивая от приторного вкуса чужой крови, пахнущей такими же сахарными ландышами.       Отрывается, тяжело дыша, но тут же припадает ниже — к ключице, не сдерживая сил и грубо кусая место между костей. Антон взвизгивает от неожиданности, потому что клыки Данила задевают хрупкую кость, однако не смеет отталкивать, лишь сжимает волосы парня сильнее, с силой оттягивая назад на радость Данила, чьи пальцы в отместку стискивают его бёдра до жалобного треска ткани и судорожного выдоха в макушку.       — Ты сладкий, в курсе? — произносит Данил, отрываясь от своего занятия только, чтобы стянуть мешающую ему одежду, и снова припадая к вздымающейся груди.       — А ты невыносим, — Антон вздрагивает от очередного нетерпеливого укуса, — ты меня сожрать хочешь?       — Может, и хочу.       Кровавая ухмылка Данила оказывается слишком близко, и Антон начинает ощущать их смешанные запахи, что окончательно срывает ему крышу. Он резко припадает к губам Данила, несдержанно кусая чужой проворливый язык и получая такой же грубый укус в ответ, от которого голову кружит невероятно. Антон обхватывает ногами талию Данила до хруста костей и впивается в плечи острыми когтями, пуская ароматную кровь, стекающую по сильной руке и падающую на их голые торсы.       — Мы обречены, — шепчет Антон, выгибаясь от очередного жесткого укуса на этот раз в бедро.       — Плевать, я готов стерпеть любую неприязнь за это, — Данил чувствует, как его сжирает беспроглядная тьма, но не останавливается, да и пробовать даже не хочет, несмотря на все упреки и ругательства, что они услышат по возвращении в особняк. Ему будет всё равно, если Антон позволит прижиматься к нему с такой силой и пить его кровь до изнеможения. Потому что он будет позволять ему это в ответ.       Их мир сужается до острых клыков, хриплых стонов, вечной, ненасытной жажды и крепкой любви навеки. И даже этого времени им не хватит, чтобы насытиться друг другом.