Shaggy boy

Сынмин стоял, прислонившись к стволу раскидистой сосны, чей смолистый запах смешивался с ароматом дождя на камнях. Чёрный пиджак, взятый наспех из гардероба Чанбина, висел на нём мешком. Чуть длинноватый рукав скрывал серебряную цепочку на запястье — подарок Хенджина на их первую годовщину. Пальцы сжимали медальон, тёплый от долгого соприкосновения с ладонью. Внутри — их общая гравировка «H♡S». «… — Закрой глаза, открой рот! — весело сказал Хенджин. Они сидели на пледе друг напротив друга, скрестив ноги по-турецки. Его глаза горели предвкушением чего-то особенного, а колени то и дело сталкивались с коленями Сынмина. — Джинни, тут и так темно, ничего не видно, — закатив глаза, ответил Сынмин и развел руками, обозначая окружающую их непроглядную тьму. Слабый огонёк костра в паре метров от них тонул в ней, не в силах осветить даже края поляны. — Если ты этого не сделаешь добровольно… — хитро прищурился Хенджин, — я использую свой купон на желание, который ты мне подарил на день рождения. — Зря потратишь. — Сынмин посмотрел на него скептически и, вздохнув, закрыл глаза и приоткрыл рот. — На то он и купон, — легко парировал Хенджин. Послышались звуки непродолжительного шуршания, и через секунду Сынмин почувствовал, как его волос коснулись чуть прохладные пальцы; Хенджин накидывал ему на шею тонкую цепь. Затем те же пальцы вложили в приоткрытый рот кусочек холодного металла. — М-м? — от неожиданности Сынмин распахнул глаза и, коснувшись пальцами губ, извлек изо рта небольшую серебряную подвеску на цепочке. С одной стороны металлического кружка были выгравированы небольшие четырёхконечные звёздочки. Он перевернул медальон — на обороте гравировка гласила: «H♡S». Взгляд Сынмина смягчился, а губы тронула нежная улыбка. Он посмотрел на Хенджина: — Спасибо. Это… очень романтично. Хенджин в ответ улыбался, и у глаз его лучились морщинки. Он не мог налюбоваться: то на отблески костра в глазах Сынмина, то на свой подарок у него на шее. — А теперь, — оживился Хенджин, его голос стал на пару тонов ниже, — поцелуи. Привстав, он впился губами в губы Сынмина. Затем, подхватив его за талию, аккуратно уложил на плед, накрывая своим телом. Его ладонь скользнула вниз, отыскивая край футболки, чтобы прикоснуться к теплой коже под ней…» В нескольких шагах от него, у свежей могилы, кипела церемония прощания. Родители Хенджина стояли неподвижно, словно каменные изваяния, лишь механически кивая гостям и указывая на длинный стол с чхапсаль-ттоком. Возле гроба горели палочки сандалового благовония, дымок вился в сыром воздухе. Тётушки в чёрных ханбоках, подходя к гробу, причитали: «Аигу, какой прекрасный юноша! Как несправедливо!». Сынмин ловил обрывки фраз: «Скорая сказала — мгновенно», «Машину даже не стали восстанавливать…», «На том перекрёстке всегда было опасно…». Каждое слово впивалось в его грудь иглами. Одна из тётушек, разглядывавшая его, обмахиваясь веером, громко прошептала, кивая на Сынмина: — А этот молодой человек — чей родственник? Мать Хенджина, не поворачивая головы, ответила устало: — Однокурсник Хенджина. Поддержать пришёл. Сердце Сынмина сжалось. Однокурсник. Шесть лет любви. Тысячи ночей вместе. Сотни «люблю» — и всё свелось к этому единственному слову. Пальцы так сильно сжали медальон, что металл врезался в ладонь. Плечи его под слишком широким пиджаком опустились ещё ниже. Сынмин поднял взгляд на мать Хенджина. Её волосы, всё такие же густые и угольно-чёрные, будто седина и горе не посмели их коснуться, были убраны в строгий пучок. Крупные, красивые губы, точь-в-точь как у Джинни, сейчас были плотно сжаты и не выражали ровным счётом ничего. И её глаза... Потухшие, затянутые пеленой невыносимой боли, они сейчас совсем не напоминали живые, сияющие глаза её сына. Хотя раньше Сынмин находил их удивительно похожими. Он даже представлял, глядя на неё, как будет стареть Джинни, сохраняя эту семейную черту. В памяти само собой всплыло одно из тех их глупых, солнечных воспоминаний. Тот самый день, когда он в очередной раз расхваливал её моти. «— Детка, прекрати так говорить! — сделал смешную обиженную гримасу Хенджин, уперев руки в боки. — Иначе я буду думать, что ты на самом деле влюблен в мою маму, а не в меня! — О! Она просто действительно слепила самого вкусного моти на свете, что я могу поделать? — Сынмин тогда рассмеялся, обнял его за талию и притворно укусил за плечо. — Ам! Вот он, самый сладкий.» Сынмин тепло усмехнулся и взгляд упал на фотографию на столе. Там Джинни тоже улыбался. Гости начали подходить к гробу по одному, кланяясь портрету и оставляя на специальном подносе белые хризантемы. Сынмин оттолкнулся от дерева и медленно пошёл вперёд. Ноги были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Он встал в стороне, стараясь не смотреть на открытый гроб. Вместо этого он уставился на фотографию самого Хенджина — улыбающегося, живого, с той самой хитринкой в глазах. Внезапно он почувствовал лёгкое дуновение, хотя ветра не было. Запах сандала стал гуще, смешался с нотами жасмина и лимона — что-то похожее носил Хенджин. И на мгновение ему показалось, что тёплые пальцы коснулись его загривка. Он задержал воздух в легких, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это призрачное ощущение его присутствия. Иллюзия не исчезла. Она материализовалась. Сначала — как дрожание воздуха у края зрения, игра света и теней. Потом — чётче. В нескольких шагах от него, будто растворяясь и вновь собираясь из струящегося сандалового дыма, стоял он. В той же кофте в дизайнерских дырках и темных джинсах. Хенджин. Непрозрачный, вполне реальный, но в то же время отдававший лёгкой дымкой, будто смотришь на мир через запотевшее стекло. Он медленно вышагивал вокруг группы гостей, вглядываясь в их лица, — и никто, никто, кроме Сынмина, не обращал на него ни малейшего внимания. Никто не вздрагивал от его невесомого прикосновения к плечу, не оборачивался на почти беззвучные шаги. Сынмин инстинктивно сжал в кармане медальон так, что звёздочки врезались в ладонь острой, почти реальной болью, пытаясь этим жестом ухватиться за что-то точно существующее в мире, который внезапно пополз под ногами. Это было невыносимо. Видеть его вот так — живым, и в то же время понимать, что это не так. Призрак, наконец, закончил свой бесцельный обход и направился прямо к нему. Остановился в шаге. В его глазах не было ни боли, ни печали — лишь лёгкое, отстранённое любопытство. — Хорошо, что не сожгли, — произнёс он, и его голос прозвучал странно: и знакомо, и как эхо из глубокого колодца. Сынмин посмотрел на него. Он смотрел долгим пристальным взглядом, будто взвешивая теоретическую вероятность собственного помешательства. — А если б сожгли? — наконец выдавил он, почти не разжимая губ, не отрываясь от его лица. Призрак Хенджина вздохнул — звук вышел странным, больше похожим на шелест сухих листьев. — Знаешь, я как-то не задумывался. Наверное, разлетелся бы где-нибудь над морем. Неплохой вариант, в принципе, — он говорил с привычной лёгкостью, но в его прозрачных глазах не было и тени улыбки. — А так... А так я просто здесь. И, кажется, мне не нравится тут. Как-то неуютно. Чувствую себя... батарейкой, которая вот-вот сядет. Давай уже свалим с этого душащего места, а? Он помолчал, взгляд скользнул по скорбной группе у могилы, и его черты исказились на мгновение — не болью, а скорее досадой. — Ладно, хватит стоять тут, как памятник самому себе. Пошли отсюда? Или ты хочешь смотреть до конца, как меня закопают? Я и сам не очень-то горю желанием на это глазеть. Он сделал шаг назад, по направлению к выходу с кладбища, и вопросительно — почти по-старому, по-живому — взглянул на Сынмина. И Сынмин, всё ещё не веря ни себе, ни миру, но уже не в силах отрицать то, что видел во второй раз за эту неделю, пошёл за ним. Ноги по-прежнему были ватными, но теперь они несли его вперёд, ведомые призраком того, кто был его путеводной звездой. Они шли несколько минут в гробовом молчании. Лишь ветер шелестел листьями старых клёнов, будто в такт их беззвучным шагам. Этот звук был единственным, что подтверждало — время всё ещё идёт. — Слышал, я — твой университетский знакомый. Хах, — выдохнул Сынмин, и этот звук был больше похож на стон. Он не верил ни одному своему слову. — Это не так, детка, — голос Хенджина прозвучал тихо, но чётко, словно он из последних сил старался быть настоящим. — Для них это так, — Сынмин отвернулся, смотря куда-то в сторону. — Хотя, теперь это уже не важно. — Важно. Для меня. Иначе меня бы здесь не было. Сынмин шмыгнул носом, и этот звук показался ему ужасно громким в окружающей их тишине. — Минни, пожалуйста… — Хван повернулся к нему и инстинктивно протянул руку, чтобы потрепать его по зачесанным набок волосам — так же, как делал это тысячу раз. Но пальцы не встретили сопротивления, лишь скользнули сквозь пряди с ледяным покалыванием. Сынмин замер, наблюдая, как кончики пальцев Хенджина исчезают в его собственной голове. Это было так нелепо и так ужасно, что у него перехватило дыхание. — Ты помнишь, как всё было? — спросил он почти шёпотом, всё ещё не в силах отвести взгляд от той точки, где только что была его рука. — Нет, — Хенджин отвернулся, смотря куда-то в даль, в никуда. — Помню только… — Что? — Сынмин отозвался слишком быстро, с надрывом. — Твоё лицо. Прямо перед тем… — его голос стал совсем тихим, призрачным, взгляд упёрся в собственные ботинки, на которых не было ни пятнышка пыли. — …как всё случилось. Сынмин закусил внутреннюю сторону щеки до вкуса крови и тяжело втянул воздух. Его нижняя губа предательски задрожала, а ком в горле разросся до размеров скалы. — Прости меня, — прошептал Хван так тихо, что это было похоже на дуновение ветра. — Я такой мудак. Не смог сделать тебя счастливым при жизни. И теперь… — Не говори глупостей, — голос Сынмина сломался. Он из последних сил пытался сохранить хоть каплю самообладания. — Я был счастлив… — он попытался проглотить ком, задрал голову выше, чтобы слезы скатились вниз по гортани и задохнулись там, не найдя выхода. Но это было напрасно. Горячий поток уже подступал к глазам. — …с тобой. — Но не до конца, — также тихо, но с неизменной проницательностью, констатировал Хенджин. Сынмин глубоко вдохнул, пытаясь поймать в лёгкие хоть немного воздуха, смешанного с его запахом — жасмина и лимона, и медленно выдохнул. Он должен был сменить тему, иначе просто развалится на части прямо здесь, на этой дорожке. — А помнишь, как мы встретились? — спросил он, заставляя свой голос звучать легче, и ему даже почти удалось выжать из себя что-то похожее на улыбку. — Конечно, — лицо Хенджина тоже будто просветлело, он ухватился за эту соломинку воспоминания. — Я когда увидел тебя на той вечеринке, вокруг всё будто замерло. Будто звук выкачали из… — На какой вечеринке? — Сынмин нарочно фальшиво возмутился, пытаясь копировать их старые, привычные роли. — Мы же познакомились в комитете организаторов университетского фестиваля, ты всё перепутал, как обычно. — Ну, возможно, я заметил тебя раньше, — Хенджин сделал такое таинственное выражение лица, какое только может сделать призрак. — Джинни, — Сынмин покачал головой, и по его лицу наконец скатилась первая предательская слеза, но он уже не пытался её скрыть. — Я бы помнил. Мы впервые увиделись именно в… *** НОЯБРЬ. УНИВЕРСИТЕТ. ПОМЕЩЕНИЕ СТУДЕНЧЕСКОГО СОВЕТА. Комната оргкомитета университетского фестиваля была завалена рулонами бумаги, образцами тканей и плакатами, которые кто-то явно пытался нарисовать от руки и не слишком в этом преуспел. Воздух пах растворимым кофе из ближайшего автомата, дешёвой краской и предэкзаменационной паникой. Сынмин, первокурсник-инженер, чувствовал себя здесь случайным гостем. Он робко стоял у входа, сжимая в руках свёрнутый в трубку ватман — план расстановки палаток на площади перед главным корпусом, который их группа делала всем потоком. Его выбрали сдать работу, потому что он ближе всех стоял к двери. Он уже пять минут озирался, пытаясь понять, кому можно вручить этот чертёж, но все вокруг были поглощены своим хаосом. Внезапно дверь за ним открылась, и в комнату вошёл кто-то новый. Сынмин инстинктивно отступил в сторону, пропуская человека. Тот был такого же высокого роста, что и Сынмин, в простой серой зипке и широких джинсах. Его тёмные волосы были коротко подстрижены по бокам, а сверху лежали мягкие, отросшие пряди, слегка растрёпанные и делающие его похожим на уставшего, но милого щенка. Парень сразу заметил растерянного Сынмина с бумагой в руках у входа: — Ищешь кого-то? Тебе подсказать? — его голос был тёплым и немного хрипловатым, как будто он уже весь день всем всё объяснял. — Я... это... от инженерного, — слегка смущённо произнёс Сынмин, протягивая ватман. — План расстановки. Сказали передать. — О, это как раз то, чего мы ждали! — лицо парня озарилось искренней радостью. Он взял чертёж, и его пальцы ненадолго коснулись пальцев Сынмина, быстро развернул его, чтобы взглянуть. — Мы тут уже думали, что вы забыли про нас. Спасибо, что принёс. Выручил. Он бегло просмотрел план, кивнул, явно довольный, и снова перевёл взгляд на Сынмина. Его глаза, тёплые и живые, на мгновение задержались на лице парня, будто отмечая его черты, а затем так же быстро опустились на чертёж. — Я Хенджин, кстати, — представился он, с лёгкостью сворачивая ватман. — Второй курс, финфак. Помогаю тут с организацией, потому что не могу сказать «нет», ха-ха. — Сынмин, — выдохнул тот. — Ким Сынмин. Первый курс, инженерный. — Приятно познакомиться, Сынмин-сси, — Хенджин улыбнулся чуть шире, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок. — В целом вроде всё понятно. Если будут вопросы, я знаю, кого теперь искать, — он снова бросил на него короткий, но внимательный взгляд. — Ты нас здорово выручил. Если захочешь ещё чем-то помочь — милости прошу. У нас всегда не хватает рук. Он кивнул и растворился в хаотичном движении комнаты, унося с собой чертёж. Сынмин ещё секунду постоял на месте и вышел в коридор, наполненный прохладным ноябрьским воздухом из открытого окна. В ушах звенела тишина после общего гама, а на кончиках пальцев осталось лёгкое, едва заметное тепло. В голове непрошено крутилась одна мысль: «Хван Хенджин». И с ней — смутный образ тёплых глаз и растрёпанных волос, которые ему вдруг, совсем не к месту, захотелось поправить. *** Университетский коридор между парами был забит студентами. Сынмин, уткнувшись в конспект, пробирался к выходу вместе с сокурсником Минхо, мысленно повторяя формулы. Он уже почти забыл о той встрече в оргкомитете, загнав её в дальний угол памяти под гнётом учёбы. Было и было. Внезапно кто-то легко тронул его за локоть. — Эй, привет! Сынмин обернулся и на секунду замер. Перед ним стоял тот самый парень с растрёпанными волосами и лучиками у глаз — Хван Хенджин. Он улыбался во весь рот, словно встреча с Сынмином была самым приятным событием его дня. — Привет! — выдохнул Сынмин, слишком поздно осознав, что звучит это оглушённо. — Как успехи с покорением электросетей? — поинтересовался Хенджин, легко подстраиваясь под их шаг. Он пахнул свежим воздухом и чем-то лимонно-приятным. — Ничего, живём, — Сынмин попытался собраться, чувствуя, как глупая улыбка расползается по его лицу против его воли. Минхо рядом с любопытством смотрел то на него, то на незнакомца. — Точно, — Хенджин вдруг остановился, порывшись в кармане рюкзака. Он достал пакетик с двумя конфетами-подушечками. — Держи. Оплата авансом за будущие чертежи. Чтобы не забыл про нас, когда станешь знаменитым инженером. Он сунул конфеты Сынмину в руку, его пальцы снова на мгновение коснулись его ладони. — Мне сюда, — Хенджин кивнул в сторону лестницы. — Не зазнавайся! И он растворился в толпе, оставив Сынмина стоять с конфетами в руке и с абсолютно выветрившимися из головы формулами. Электрический разряд от этой мини-встречи пробежал по его ладони. Минхо тут же свистнул, выдергивая его из ступора. — Это кто такой симпатичный был? — прищурился он, смотря вслед удаляющейся фигуре. — Знакомь, а? Сынмин покачал головой, всё ещё не в силах совладать с улыбкой. — Да так… Парень с финфака. С фестивальным комитетом. — А, — Минхо понимающе кивнул, и его взгляд стал немного игривым. — Ну, если он не твой типаж, то познакомь с ним меня. Выглядит… веселым. Сынмин фыркнул и наконец развернул конфету, суя её в рот, чтобы скрыть смущение. — Забей. Вряд ли он… наш. — Жаль, — вздохнул Минхо. — Тогда тем более познакомь. Для науки. Но Сынмин уже не слушал. Он шёл, чувствуя сладкий привкус во рту и лёгкое, навязчивое щемление надежды под ребром, с которым он уже давно научился бороться. Но в тот день оно оказалось сильнее. Кажется, он понял, что хочет видеть эту улыбку снова и снова, даже если это ничего не значит. *** ДЕКАБРЬ. УНИВЕРСИТЕТ. Морозный воздух колол щёки, а изо рта при разговоре шёл пар. После очередной затянувшейся встречи оргкомитета Сынмин уже представлял, как будет мёрзнуть на остановке в ожидании автобуса. — Эй, Ким! — его окликнул уже знакомый голос. Хенджин стоял у открытой двери старенького седана, припаркованного у самого выхода из корпуса. — Садись, подброшу. Сынмин, слегка ошеломлённый, колебался всего секунду. — Ты уверен? Мне не по пути… — В такую погоду все пути одинаковые, — махнул рукой Хенджин, и пар от его дыхания смешался с морозной дымкой. — Садись, замерзнешь же. Дорога заняла не больше пятнадцати минут. В салоне пахло мятным освежителем и чем-то неуловимо его — кожей, зимним ветром, лёгким цветочно-цитрусовым парфюмом. Они болтали о пустяках — о тестах, которыми всех завалили, о глупом слогане для фестиваля. Слова летали легко, но под ними чувствовалось тихое, настороженное напряжение. Сынмин украдкой наблюдал за его руками на руле, за профилем, освещённым неоновым светом рекламы. Машина остановилась у гравийной дорожки, ведущей к дому Сынмина. — Ну, вот и… — начал он, поворачиваясь к Хенджину. Их взгляды встретились. И тут Сынмин увидел это. Взгляд Хенджина скользнул по его добрым, немного растерянным глазам, задержался на губах, чуть приоткрытых, и снова вернулся к глазам. Это было быстро, почти невесомо, но Сынмин поймал его. Поймал и замер, почувствовав, как по телу разливается тёплая, густая волна. Он видел это. Видел интерес. Не дружеский, а… — Спасибо, что подвез, — слова вырвались у Сынмина сдавленным, неестественно высоким шёпотом. Он буквально вылетел пулей из машины, не помня себя, и побежал по гравийной дорожке, не оглядываясь. Только вбежав в дом, он позволил себе остановиться и откинуть штору. За окном была пустая ночь. Старенького седана у его подъездной дорожки уже не было. Сынмин прислонился лбом к холодному стеклу, чувствуя, как бешено колотится его сердце. *** Сынмин открыл глаза. Они с Хенджином сидели на холодной каменной лавочке, спиной к выходу с кладбища, и молчали. Тишину нарушало лишь их дыхание — одно ровное и тяжёлое, другое... другое и не дыхание вовсе, а лишь его иллюзия. — Ну и что мы теперь будем делать? — голос Сынмина прозвучал хрипло, он был выжат как лимон после этого длинного дня. Или дней. Или… Хенджин обернулся назад и проскользил взглядом по жёлтой машине такси, застывшей у входа. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу от прохлады, стоял невысокий молодой человек в джинсовой куртке и копался в телефоне. Чанбин. — Я не знаю, Джинни. Я не знаю… — Сынмин повторил, и в этих словах была вся его беспомощность. В кармане пиджака зажужжал телефон, заставив обоих вздрогнуть. Сынмин медленно выудил аппарат — на экране высветилось «Чанбин». — Хм, а я у тебя был записан как «Самый сладкий пирожочек», — фантомная обида в голосе Хенджина была почти осязаемой. — Не было такого, Джинни. Там было просто… — Сынмин ткнул в кнопку приема вызова и, всё ещё не отрывая от него взгляда, поднёс трубку к уху. — … «Любимый». Да? Хван закати глаза, и уголок его губ дёрнулся в слабой, почти невидимой улыбке. Горькой. —… Ты скоро? — голос Чанбина в трубке прозвучал приглушённо и пусто, словно из другого измерения. Хенджин опять обернулся, находя взглядом парня у такси. Его черты исказились от внезапной, ревнивой ярости. — Скотина бесчувственная. — зло прошипел он, и воздух вокруг похолодел. — Он что, не понимает, что ты тут потерю близкого оплакиваешь, а не на светском рауте?! — Тссс… — Сынмин инстинктивно приложил палец к губам, глядя на призрака, словно тот был живым и его мог услышать кто-то, кроме него. — Две минуты и иду, — добавил он, обращаясь в трубку, и положил телефон. — Как можно быть таким чёрствым?! Мы даже не попрощались! — голос Хенджина сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Сынмин не ответил. Он поднялся с лавочки, чувствуя, как подкашиваются ноги. Посмотрел на Хенджина — яростного, красивого, несправедливого. Потом — на огонёк такси и силуэт Чанбина вдалеке. Он сделал шаг. Не к выходу, а к Хенджину. И, не находя слов, которые что-то изменят, молча протянул руку. Его пальцы, конечно, прошли сквозь холодное марево плеча, но Сынмин на секунду задержал их там, чувствуя ледяное покалывание. — Я вернусь завтра, — тихо выдохнул он. Это не было просьбой или вопросом. Это было обещанием. Самому себе. Ему. Им обоим. Развернулся и пошёл, не оборачиваясь, по гравийной дорожке, прочь от могилы, от призрака, от себя. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди. Такси тронулось, оставляя за собой клубы пыли, взметнувшиеся из-под колёс. А на лавочке осталось сиять одинокое, едва видимое пятно, будто клочок тумана, не желающий рассеиваться, — холодное свечение, которое Сынмин чувствовал спиной даже через сотню метров.