Shaggy boy

Раннее утро на главном железнодорожном вокзале Сеула пахло кофе из автомата и резким морозом. Хенджин стоял на платформе — незнакомо взрослый в новом синем пальто с золотой окантовкой, волосами, затянутыми в небольшой хвостик и с гладким новым чемоданом. — Ты же не забудешь, где носки лежат? — Сынмин смахнул с его плеча несколько налипших снежинок. Он старался звучать сердито, чтобы скрыть, как противная, щемящая тоска разливается у него под рёбрами. — Буду звонить тебе каждое утро, как будильник, и специально спрашивать, где они, — обещал Хенджин, и его глаза смеялись, хотя в самых их уголках таилась точно такая же тоска. — И фотографировать все свои завтраки. — Ох, удар ниже пояса! — фыркнул Сынмин, и из его рта вырвалось морозное облачко. Он похлопал Хенджина по груди, и ладонь его на мгновение задержалась там, слева, где пряталось сердце. — …Чтобы ты завидовал, — договорил Хенджин в унисон. — Обязательно. В «Хёндэ», наверное, кормят как в ресторане. Громкоговоритель хрипло объявил посадку на поезд «НуроРо» до Пусана, отправление с третьего пути. Они замолчали, вслушиваясь в объявление. — Всего две недели. И я вернусь, — сказал Хенджин, и его взгляд стал серьёзным. — Да… — Сынмин покусал замёрзшие губы. Его чёлку трепал ледяной январский ветер. — Это наше первое расставание. — Минни. — Хенджин наклонился, чтобы поймать его взгляд, и еле слышно прошептал: — Целую тебя… прямо в твой красный от холода нос. Сынмин фыркнул, но ответил так же тихо: — А я целую твои сумасшедшие губы. — Нет. Это я целую. Мягко, нежно… — его шёпот стал горячим и густым, — а потом провожу языком по твоим холодным губам. Согреваю их своими… — Ох, Джинни, — Сынмин закатил глаза, но щёки его порозовели. — Что ты делаешь… Мы же на людях. — Я? Ничего, — в глазах Хенджина заплясали чертики. — Мы же на людях. Проводишь меня до места? Они вошли в ярко освещённый вагон. — Ого! Люкс-условия! — восхитился Сынмин, оглядывая пустое купе. — Словно ты не студент на стажировке, а какой-нибудь важный директор. — Ха! Если повезёт, и никто не подсядет, буду ехать один. Настоящий VIP-номер. Дверь купе с грохотом захлопнулась, щёлкнул замок. В следующее мгновение Хенджин прижал Сынмина к прохладной перегородке, и их губы встретились — холодные снаружи и жаждущие внутри. Длинные прохладные пальцы сжали талию, а всё тело Хенджина навалилось на него с такой силой, что перехватило дыхание. Сынмин издал сдавленный скулеж прямо в поцелуй. Хенджин ответил глухим, сладким стоном, не отрываясь. Они растворялись в этом — в тепле друг друга, в горячем дыхании, на коротком пятачке отвоеванного у мира пространства, где существовали только они. Резкий звук поворачивающейся ручки двери заставил их отпрянуть друг от друга, как ошпаренных. Хенджин провел рукой по своим губам, смахивая следы поцелуя, а потом шумно, по-мальчишески, втянул носом. С мороза в тепло — носы текли у обоих, и Сынмин, чувствуя, как у него самого предательски щиплет в ноздрях, вдруг понял, что не разберет — то ли это физиология, то ли сдерживаемые слезы прощания. Хенджин фыркнул, встречая его взгляд, и в его глазах читалось: «Я знаю. У меня тоже». Он открыл дверь резким движением: — Простите, дверь, кажется, сама захлопнулась! — весело бросил он женщине в дорогой шубе, стоявшей в коридоре. — Проходите, пожалуйста. Они вышли, пропуская пассажирку, и остались стоять в узком проходе. На губах Хенджина играла бесстыдная, счастливая улыбка. Сынмин покачал головой, но ответил тем же. Миг неловкости — они снова были на людях. Хенджин по-дружески хлопнул его по плечу, но его пальцы впились в ткань куртки задерживаясь там, передавая всё, что нельзя было высказать вслух. — Береги себя, — выдохнул Сынмин, отступая к выходу на перрон. — Ты тоже. Сынмин вышел из вагона и остановился у окна. Хенджин прижал ладонь к холодному стеклу изнутри. Сынмин поднял руку. Поезд медленно тронулся. —Люблю тебя, — беззвучно прошептал он, глядя на уезжающую фигуру за стеклом. Губы Хенджина в точности повторили его движение. — Люблю. Он почувствовал, как по щеке потекла предательская горячая дорожка. Сынмин прикрыл глаза… *** …и снова открыл. Перед глазами был потолок его спальни. Не арочный свод вокзального перрона, где он когда-то провожал Хенджина, а знакомые трещинки в штукатурке. Сознание вернулось медленно, как тяжёлая илистая муть поднимается с речного дна. Сон был таким ярким, что в груди ещё отдавалась физическая боль от той давней разлуки. Он провёл рукой по лицу — щека была мокрой не только в воспоминаниях. На второй половине кровати уже никого не было, лишь идеально заправленное одеяло говорило о том, что Чанбин ушёл на работу. Голова раскалывалась, словно после долгого плача. Сынмин с трудом поднялся. Трикотажные брюки пижамы бесформенно сползли на бедра, а старая футболка растянуто болталась на плечах. Взгляд его упал на чёрный пиджак, небрежно брошенный на спинку кресла, и на тёмные брюки рядом. Похмелье горя. Он потянулся к стакану с водой на тумбочке, заботливо оставленному Чанбином, и, сделав глоток, побрёл на кухню за кофе. Он замер в дверном проёме. Хенджин сидел на столешнице, свесив ноги, и смотрел в окно на давно проснувшийся город. Полуденное солнце проходило сквозь него, делая контуры чуть размытыми, но не менее реальными. — Твой Чанбин оставил тебе какую-то коричневую бурду в термосе, — произнёс он, не поворачиваясь. — Я бы на твоём месте не пил. Выглядит опасно. Сынмин прислонился к косяку, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Не от страха. От полного, абсолютного истощения. — Как ты тут оказался? — его голос скрипел от невысказанных эмоций. Сынмин инстинктивно скрестил руки на груди, будто старая футболка могла защитить его от последующего ответа. Холодок от прикосновения к собственным рукам напомнил ему, что он всё ещё в пижаме, и этот кошмар — скорее всего не сон. Хенджин наконец обернулся. В его прозрачных карих глазах плескалась знакомая смесь дерзости и тоски. — Проснулся. Здесь. Видимо, твой «Самый сладкий пирожочек» теперь имеет безлимитный абонемент. А ты почему не на работе? Устроил себе выходной в честь моего воскресения? — Я… сказал, что заболел. — Понятно. Кстати, удивлён, что вы спите под разными одеялами, — Хенджин усмехнулся, и в его прозрачных глазах мелькнула ядовитая искорка. — Как-то… по-соседски. Для парня с обручальным кольцом. Сынмин медленно подошёл к столу, не сводя с него глаз. Он протянул руку, пытаясь коснуться его плеча. Пальцы прошли сквозь дымку, встретив лишь холодок. — Я схожу с ума, — констатировал он с странным спокойствием. — Думаю, это можно классифицировать как болезнь. У меня галлюцинации. На почве горя. Это известный феномен. — Вполне может быть, — парировал Хенджин. — Но тогда это очень детализированные галлюцинации. Не находишь? — И очень дерзкие. — кивнул Сынмин. — Я думал, ты останешься на кладбище. — И почему я, интересно, должен быть на кладбище? Там холодно и скучно. А мой дом… — он сделал широкий жест рукой, — …всегда был здесь. Рядом с тобой. Пока ты не подселил сюда этого… ну, в общем, пока не подселил соседа. Он спрыгнул со столешницы, и его фигура на мгновение стала чётче. — Он, кстати, мои тапки не надевал? Я серьёзно. У меня были классные тапки-единороги… *** ЛЕТО. ТРИ ГОДА НАЗАД. Мини-грузовичок, нанятый на полдня, стоял у обочины скромного одноэтажного дома Сынмина, прогнувшись под тяжестью коробок с книгами, одеждой и парой загадочных предметов, которые Хенджин упорно называл «атмосферными безделушками». Воздух дрожал от жары, а Сынмин, весь в поту, выгружал очередную картонную гробницу с надписью «Разное. ОЧЕНЬ ХРУПКОЕ (НЕ БРОСАТЬ!)». — До сих пор не могу поверить, что твои согласились на это! — Хенджин, сияя, распахнул дверь в пустой от родителей дом Сынмина. — Начинаем новую эру! Детка, только ты и я! Это будет самый лучший год в нашей жизни! — То есть ты уже… — пыхтел Сынмин, занося коробку в прихожую. На спине его серой футболки были влажные пятна от пота. — …думаешь, как уедешь от меня… — он бросил коробку на пол и вытер проступившие на лбу капли тыльной стороной руки. — …через двенадцать месяцев? — Нет, конечно! — Хенджин приблизился и взял его лицо в свои руки. — Но… твои родители уехали всего на год?… — Как минимум на год. А там посмотрят. Если бабушке не станет лучше… — Сынмин вздохнул. — Ну и в любом случае… они хорошо к тебе относятся. Я надеюсь, что мы сможем что-то придумать. — он отвел взгляд и быстро добавил: — Если, конечно, ты захочешь. Губы Хенджина растянулись в нежной улыбке: — Конечно, захочу. — он прикрыл веки и приблизил лицо, прошептав это уже в губы Сынмина. — Я и мечтать о таком не мог. Их поцелуй был солёным от пота и сладким от надежды. И пока губы Хенджина мягко двигались в такт его собственным, Сынмин мысленно проговорил то, чего не решался сказать вслух. Он был рад — боже, как он был рад! Целых два года их отношения существовали в крошечной щели между реальностями: украдкой, в чужих квартирах на вечеринках, в быстрых поцелуях в тёмных переулках. Два года главным врагом их любви была не чья-то злая воля, а обыденность, не готовная их принять. А теперь — целый год и целый дом. Их дом. Целый год просыпаться рядом. Год завтраков на одной кухне. Год фильмов по выходным. Сложный, нервный разговор с родителями, которые, зная правду, всё же доверили ему и Хенджину семейное гнездо, стоил того. И самой главной, тайной надеждой Сынмина была мысль, что эти двенадцать месяцев станут мостом к чему-то большему. Что, почувствовав вкус настоящей совместной жизни, Хенджин перестанет бояться. Может, не сейчас, не когда он только что соврал своим родителям про «дешёвый вариант с другом», но через год — уж точно. Сынмин был готов ждать. Он верил в это, даже если его инженерную душу смущал хаос, который вот-вот должен был воцариться в идеальном порядке его дома детства. Хаос по имени Хван Хенджин. И словно в подтверждение его мыслей, последняя коробка была наконец внесена в прихожую. Хенджин замер на пороге, загораживая собой дверной проём и обмахиваясь краем розовой футболки. В руке он сжимал небольшой, потрёпанный пакет. — Стой, не двигайся! — скомандовал он, и в глазах его вспыхнул озорной огонёк. — Первым делом — самое главное. Чтобы удача не убежала. Он зажмурился, что-то прошептал себе под нос, и с силой швырнул пакет вглубь коридора. Из него с глухим шлепком вывалилась пара невообразимых тапок. Ядовито-розовых. С пришитыми рожками и блестящими глазами-пуговицами, смотрящими в разные стороны. Грива и хвост были из лилового синтетического меха. Сынмин застыл, наблюдая, как эти кошмарные существа приземляются на, хоть и старенький, но вымытый до блеска паркет. — Это… что? — единственное, что он смог выдавить. — Это Единороги Удачи, глупыш! — Хенджин весело вбежал в дом и поднял один тапочек, бережно сдувая с него невидимую пыль. — Без них ни один настоящий дом не становится домом. Они будут охранять наш порог. И наши пяточки от холода. — Джинни, они такие… — осторожно подбирал слова Сынмин. — яркие. — Магические вещи не могут быть блеклыми! — Хенджин протянул ему второй тапок. — Носи на здоровье. Это твой. Сынмин взял в руки мягкую вещь: уродливую в своем очаровании или очаровательную в своем уродстве — он до конца не понимал. Он хотел возмутиться, привести десяток логичных аргументов, почему эти тапки нельзя не то что в дом — в гараж пускать нельзя. Но он посмотрел на Хенджина. На его сияющее, счастливое лицо, на капельки пота на висках, на абсолютную, непоколебимую уверенность в правоте этого момента. И его сердце сжалось от такой внезапной и всепоглощающей нежности, что все аргументы разом испарились. — Спасибо, — хрипло сказал он. — Они… очень особенные. — Я знал, что ты оценишь! — Хенджин обнял его за плечи и потащил вглубь дома. — Теперь мы официально живём вместе. Скоро здесь будет пахнуть моей пеной для ванны и твоей жареной картошкой. Сынмин шёл, всё ещё сжимая в руке тапок-единорога. И понимал, что ни за что на свете не променяет этот дурацкий розовый рог на все разумные доводы в мире. Потому что это был не просто тапок. Это был символ. Их общий, смешной, неидеальный и самый любимый талисман. Он был безразмерно счастлив. *** Они сидели в гостиной, и лучи предзакатного солнца пронизывали фигуру Хенджина, ложась на пол и диван оранжевыми бликами. Сынмин выдохнул, откидываясь на спинку дивана: — Ты для меня слишком реальный, чтобы быть призраком, и слишком призрак, чтобы быть реальным. Он снова потянулся к его колену, затянутому в чёрные джинсы. Рука снова прошла сквозь холодную дымку, встретив лишь пустоту. Кончики пальцев покалывало будто после соприкосновения со снегом. — Как это выходит: сидеть на диване можешь, а взять ничего не можешь? — Потому что, когда я «сижу», я просто парю на высоте дивана, — Хенджин усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Кажется, я могу управлять этой... иллюзией материальности. Обман для твоего мозга. А чтобы поднять кружку, надо обмануть не мозг, а законы физики. Со мной они пока не согласны. Сынмин встал и прошел в прихожую. Распахнул входную дверь. — Выйди. Хенджин поднялся и, пройдя за ним, легко шагнул за порог. Но на второй ступеньке крыльца его фигура дрогнула, стала прозрачной, как струящийся дым. — Дальше — не могу. Чёрт. Как на невидимом поводке. — А в зеркале? — Сынмин кивнул на зеркало в прихожей. Хенджин подошёл и внимательно посмотрел на пустое отражение, в котором был виден только сам Сынмин — растерянный, взлохмаченный, все еще в пижамной майке. Хенджин, стоявший в полушаге перед ним, в зеркале отсутствовал. Безупречная, жуткая пустота. — Ничего. Я — твоё личное кино, детка, — Хенджин обернулся к нему, стараясь, чтобы улыбка выглядела легко. — Только для одного зрителя. Сынмин вдруг резко наклонился, будто прижавшись лицом к его плечу, и глубоко, с отчаянием, втянул воздух. Ничего. Ни запаха его шампуня, ни его кожи. Лишь лёгкий, холодный запах озона, будто после грозы. И вдруг Хенджин захихикал и скривился, будто ему стало щекотно. — Эй, ты что делаешь?! — кокетливо фальшивя, рассмеялся он, и Сынмин увидел, как его глаза стали беззаботными, солнечными. — Ты… почувствовал? — глаза Сынмина распахнулись от надежды. Он снова посмотрел в зеркало, но там по-прежнему был только он один, с глупым, потерянным лицом. — Нет, — тихо и уже без всякой игры ответил Хенджин, опустив взгляд. — Просто… подумал, что это могло бы быть щекотно. Если бы ты мог меня почувствовать. Его голос дрогнул на последнем слове, и Сынмин отчётливо услышал, как тот пытается сглотнуть ком в горле. Эта маленькая, жалкая попытка сыграть нормальность, похоже, ранила их обоих. Сынмин, движимый странной решимостью, схватил с небольшого столика квитанцию за электричество и сунул её Хенджину. — А это? Попробуй. Хенджин сжал губы, сосредоточился. Его пальцы сгустились, стали почти плотными. Он взял бумагу. Она затрепетала в его руке, как пойманная бабочка. — Получается! — в его голосе прозвучало детское торжество. Но через секунду квитанция выскользнула из его пальцев и упала на пол. — Чёрт. Недолго. — Зато я могу проходить сквозь стены! — не сдавался Хенджин, пытаясь вернуть лёгкость. — Наконец-то не буду собирать лбом косяки и биться мизинцем о мебель. — Сколько же плюсов у твоего нового положения, — голос Сынмина прозвучал плоско и устало. Рука его снова непроизвольно потянулась к Хенджину — и снова прошла сквозь холодную пустоту. Это было невыносимо. Бесконечное тестирование правил лишь сильнее загоняло в тупик. — Мне нужно… воды, — выдавил он, отступая. Ему нужно было уйти, чтобы не закричать от бессилия. Он побрёл на кухню, чтобы налить воды. Его руки слегка тряслись. В голове стучало: «Не реален. Не может коснуться. Не может уйти. Призрак. Призрак. Призрак». Он не услышал шагов — их и не было. Но он почувствовал за спиной стремительное движение, похожее на ледяной вихрь. — Ловись, рыбка! — донёсся весёлый крик Хенджина. И в тот же миг на спину Сынмина обрушился не вес, а всепоглощающий, пронизывающий до костей холодный ужас. Чудовищный, инстинктивный страх, как от прикосновения к трупу в тёмной комнате, сковал всё его тело. Колени подкосились сами собой. Немой крик застрял в горле. Стакан вылетел из его руки и разбился о кафель с оглушительным треском. Сынмин грузно рухнул на пол, на колючие осколки. Острая боль врезалась в ладони, которыми он инстинктивно попытался смягчить падение. Он лежал на холодном кафеле, не в силах пошевелиться, слушая, как его собственное сердце колотится в горле в животном страхе. Капля холодного пота скатилась по лбу и упала на пол, усыпанный прозрачными осколками. Он втянул ртом воздух. Его руки колотило от неконтролируемого тремора. Но он оторвал одну ладонь от пола и посмотрел на кровь, проступающую на ней. Хенджин замер рядом, его лицо исказилось от шока и осознания. — Минни! Я… я не думал… — голос Хенджина дрожал. Сынмин медленно поднялся на колени, его трясло мелкой дрожью, а по спине все еще полз холод, заставляющий мышцы непроизвольно напрягаться. Он смотрел не на Хенджина, а на свои окровавленные ладони, на осколки разбитого стакана. — Не трогай… меня, — его голос был тихим и прерывистым, не от злости, а от шока. — Просто… не трогай. — Я просто хотел… как раньше… — Хенджин сделал шаг вперёд, но Сынмин инстинктивно отпрянул, с грохотом врезаясь в дверцу кухонного шкафчика плечом. И этот жест, этот непроизвольный ужас, отпечатался болью на лице призрака. — Моё тело… — Сынмин выдохнул, наконец поднимая на него глаза, полные ужаса и слёз. — Оно среагировало на тебя… как на угрозу. Как на смерть. Понимаешь? Хенджин застыл: — Прости…— прошептал он. — Я… я исправлю!.. Его взгляд метнулся по кухне, выискивая хоть что-то, чем можно помочь. Он рванулся к шкафчику, где всегда лежала аптечка, но его рука снова и снова проходила сквозь дверцу. — Чёрт! ЧЁРТ! Берись сучья ручка! — он закричал от бессилия, ударяя кулаком по дверце, но не оставляя ни звука, ни следа, и его рука снова проходила насквозь. — Я не могу даже это! Я не могу тебя даже перевязать! Его полупрозрачная грудь тяжело и часто вздымалась от несуществующего сбитого дыхания. — И это… это самое ужасное, — голос Сынмина сорвался, в нём заплескалась истерика. — Ты украл не только наше будущее! Ты заставил моё собственное тело забыть, что оно тебя любит! Оно тебя боится! — Виноват! — выкрикнул Хенджин, отчаянно глядя на него. — Я виноват! Я был неосторожен за рулём, я… я не справился! — он вскинул руки в капитулирующем жесте. — Я всё испортил! Как и всегда! — НЕТ! — рёв Сынмина оглушил кухню. Он вскочил на ноги, сжимая окровавленные кулаки. — Это я всё испортил! Это я перестал верить, что ты когда-нибудь сможешь! Это я не дождался! Это я устал ждать, пока ты перестанешь прятаться! Это я настоял на расставании в тот вечер! Если бы не я… если бы не я, ты был бы сейчас жив! Мы были бы… Его голос сломался, и он рухнул обратно на пол, разбитый, истекающий кровью и болью. — Это я во всём виноват… Прости меня, Джинни… Прости, что не спас тебя… Прости, что не смог любить тебя так, как ты этого хотел… Прости… Он бился в рыданиях на кухонном полу, среди осколков своего прошлого и капель собственной крови, а призрак его любви бессильно метался рядом, не в силах ни обнять, ни помочь, ни даже утешить.