Shaggy boy

В детстве я любил сидеть на крыльце бабушкиного дома и смотреть на яблоневый сад. Точно так же как и сегодня, закутавшись в теплый пушистый свитер. Раннее утро заливало ветки золотистым светом, по синему безоблачному небу пролетала птица, и я почему-то проследил за ней взглядом, пока она не скрылась за откосом крыши. В голове было пусто. Впервые за много месяцев — пусто. И это было не страшно. Это было спокойно. Чанбин уехал. Он пришёл в больницу за пару дней до выписки. Выглядел измождённым — под глазами залегли тени, плечи опущены, будто он нёс что-то тяжёлое, а я даже не замечал. Он сказал, что меня нашли прохожие на том перекрёстке. Вызвали скорую. Я был без сознания. Он сказал, что я звал Хенджина. Постоянно. Бредил, просил прощения, говорил, что это единственный человек в моей жизни. Самая большая любовь. Я не помнил этого. Но знал, что это правда. Чанбин сказал это и просто ушёл. Ключи от дома оставил на прикроватной тумбочке. Его вещей там уже не было. Будто его никогда и не существовало. Будто я не делал ему больно. Я не пытался его остановить. Не имел права после всего, что сделал. И он это тоже знал. Теперь, сидя на крыльце родительского дома, пить кофе и смотреть на фотографию Хенджина было не больно. И даже не страшно. Я поставил ее на полку в своей комнате. На ней он смеялся — запрокинув голову, зажмурившись, беззащитно, как умел только он. А я смотрел на него. Я тогда не знал, что этот смех станет для меня главным звуком всей моей жизни. А может, знал. Просто не понимал. Мой Джинни. Мне показалось, что я слышу знакомый смех. Или это ветер шумел в яблоневых ветках? Я закрыл глаза. Слёзы потекли сами — тихие, тёплые, не такие, как раньше. Раньше они были солёными, жгучими, они выжигали всё внутри. А эти — просто текли. Как дождь, который наконец закончился, а капли всё ещё падают с листьев. Он хотел попрощаться. Хенджин не умел говорить о чувствах. Он прятал их за сарказмом, за действиями, за своим «я же обещал быть твоим хилером». Он боялся родителей, боялся быть отвергнутым, боялся быть уязвимым. Но когда настал момент он не стал цепляться. Не стал требовать. Не стал обещать то, чего не мог дать. Он хотел попрощаться там, на холме. А я не понял. Я всё ещё надеялся, тянул его назад, ждал, что он скажет то, чего я ждал шесть лет. А он уже сказал. Только не словами. Вечером. Пледом. Звездами. И своим молчанием, которое я тогда принял за смирение, а теперь знал — любовь. Я настолько боялся потерять его, что каждая наша встреча была «крайней» — лишь бы не называть её «последней». Это было моим оберегом, тайным заклинанием, скрещенными пальцами, которые я прятал ото всех. Какая ирония: «крайнее» желание действительно стало самым что ни на есть последним. Хенджин мог попросить, о чем угодно и я бы ответил «да». Он не стал просить о сексе или о том, чтобы расстаться с Чанбином. Не попросил остаться. Передумать. Он попросил о том, чтобы просто быть рядом. Он хотел, чтобы мы запомнили нас не жалкими, не заблудшими, не ломающими себя. А теми, кто любил, кто делил одно небо на двоих. И он сделал это. Сделал, чтобы я смог оглянуться и увидеть не истерзанные души, а нас. А потом отпустил. Улыбнулся. Сел в машину. И уехал. И даже когда я попросил: «Напишешь, как доедешь?» — он покачал головой. Потому что если бы он написал, это был бы не конец. А он хотел, чтобы это был финал. Красивый. Настоящий. Окончательный. Я открыл глаза. Посмотрел на фотографию. И улыбнулся ему в ответ. — Ты успел, Джинни, — сказал я вслух. — Ты успел попрощаться. А я только сейчас. Сколько должно быть мужества в человеке, чтобы принять единственно правильное решение сквозь боль? За нас двоих. Он взял на себя то, что не смог бы взять я. И подарил мне жизнь, даже когда знал, что я не сразу это пойму. Хенджин любил меня. Любил с первого дня и до конца. Любил так, что весь остальной мир действительно переставал существовать. И в последний вечер он дал мне не обещания или надежду, не боль и не тоску. Он подарил мне прощание. Удивительно, как мы привыкли подчинять любовь статусам. Можно любить семью, своего партнёра… но разве любовь — это не нечто большее? Почему никто не рассказывает о том, что можно любить просто человека? Не потому, что он твой парень или муж. А потому, что он стал частью тебя. И эта часть остаётся с тобой навсегда. Не мешая любить других. А помогая — потому что она сделала тебя больше. Я не хочу забывать. Не хочу делать вид, что все прошло или ничего не было. То, что было между нами с Джинни — не проходит. Не знаю, смотрит ли он на меня с неба. И есть ли он вообще где-то кроме городского кладбища. Но Хенджин навсегда останется в моём сердце. Его частью, благодаря которой оно стало чуточку больше. А значит, однажды сможет открыться и отдать кому-то ещё больше любви. Я любил тебя, детка. И буду любить. Но теперь — иначе.