Где кончается миф

      Двор у дома Ханны утопал в лёгкой утренней дымке. Воздух был прохладным, свежим, с запахом сырой травы и бензина. Старенький Фольксваген Гольф Оливера громко зафыркал и затормозил прямо перед крыльцом, скрипнув подвеской — фирменный звук, по которому все соседи уже давно узнавали, кто приехал. — Ну всё, пора бить в набат, — хмыкнула Саманта, развалившись на заднем сиденье. Её кеды болтались на панели, а руки лениво свисали вдоль сиденья. — Может, она уже уехала? — сонно предположила Рейчел, поправляя резинку на запястье. — Та ну, посмотри на окна, — Оливер кивнул подбородком в сторону дома. — Шторы закрыты, байк на месте. Всё спит. И правда — чёрно-красный спортивный мотоцикл Ханны стоял под навесом, покрытый тонкой росой. Ни следа раннего пробуждения. — Спорим, она храпит лицом в подушку? — хохотнул Оливер, глуша мотор и вылезая из машины. — Пять баксов, что у неё волосы сейчас торчат во все стороны, — добавила Саманта и вышла следом. — Я ставлю на то, что она даже зубы не почистила, — усмехнулась Рейчел. Они подошли к двери. Вежливый стук быстро перешёл в откровенный грохот, потом в свист. Оливер уже почти орал: — Просыпайся, спящая красавица! Школа ждёт! И кое-кто с золотыми глазами тоже! На втором этаже что-то упало — глухо, с грохотом. В окне мелькнула растрёпанная тень, и раздался злобный голос: — Да чтоб вас всех…! — Ну вот, очнулась! — самодовольно сказал Оливер. — День можно считать удачным. — Мы уже морально прощались с тобой, когда поняли, что ты не выходишь, — подкинула Саманта. — Рид бы тебя зажарила без соли. Через пару минут дверь с грохотом распахнулась, и на крыльцо, почти спотыкаясь о собственные ноги, вышла Ханна. Её волосы были в полном беспорядке — пушистые пряди торчали во все стороны, будто она боролась с подушкой до последнего. Лицо заспанное, одно веко не до конца раскрылось, а под глазами залегли мягкие, ещё не ушедшие следы сна. Щёки чуть порозовели от перепада температуры, и на губах читалась та самая растерянная полуулыбка, с которой человек только что вынырнул из сна в реальность. В одной руке Ханна волокла свой чёрный мотошлем, в другой — рюкзак, который, похоже, был собран на ходу: из бокового кармана торчала ручка, будто готовая выскользнуть в любой момент. Куртка болталась на ней криво, только один рукав был надет, второй свисал. Она щурилась на солнце, словно видела его впервые за тысячу лет. — Чёрт, сколько времени?.. — пробормотала она сиплым голосом и прижала ладонь ко лбу, словно это могло подсказать ей, какой сейчас день. — Ну здравствуй, королева утра, — весело произнёс Оливер, прислонившись к машине. — Спала, как убитая, да? — Боже… — выдохнула Ханна, резко распахнув глаза. — Я проспала! Она чуть ли не выронила шлем, повернулась к ним со смертельным ужасом в глазах: — Почему вы меня не разбудили раньше?! — Мы тут уже десять минут поём серенады, — рассмеялась Саманта, — и это ещё не считая фальшивого бибикания и жертвенного воя Оливера. — Я почти кинулся на дверь, думал, скорая помощь нужна, — подхватил он. — Оказывается, ты просто отключилась. — Часы… — Ханна судорожно посмотрела на экран телефона и в отчаянии схватилась за голову. — Да ну нафиг… — Да расслабься, — сказала Рейчел, жуя мятную жвачку. — Мы все опаздываем. Снова. Все вместе. В этом есть свой стиль. Ханна зло хмыкнула и быстро натянула второй рукав куртки, одновременно пытаясь пристегнуть шлем к рюкзаку. — Какой первый урок?! — выпалила она, запрыгивая на нижнюю ступеньку крыльца. — История, — протянула Саманта с нарочито трагическим выражением лица. — Угадай с трёх раз, кто ведёт? Ханна застыла. На мгновение ей показалось, что шлем стал тяжелее, а рюкзак — горячим. Она закрыла глаза и медленно выдохнула. — Рид, — обречённо выговорила она. — Ну конечно. — И если ты не прилетишь хотя бы к половине, она лично выцарапает тебя когтями, — подмигнула Рейчел. — Хотя… ты вроде не против? — Вы как сороки, — пробурчала Ханна, — только проснулась, а вы уже стебётесь. — Зато бодрит, — пожал плечами Оливер. — Мы заботимся. Ханна на ходу расправила волосы, кое-как стянула их в низкий хвост, села на мотоцикл и, прежде чем надеть шлем, буркнула: — Если я умру на дороге — знайте, это ваша вина. Друзья только рассмеялись в ответ. Асфальт дрожал под колёсами. Раннее утро постепенно переходило в день — небо было стальным, ровным, без облаков, и солнце выныривало из-за домов, отбрасывая длинные тени на дорогу. Байк Ханны мчал чуть впереди, ревел мотором, будто эхом отдавая её внутреннее напряжение. Она прищурилась, сконцентрированная, будто скорость могла вытеснить мысли. Но в голове уже крутилась знакомая картина: строгий взгляд, золотисто-карие глаза, шелест бумаг, и голос — холодный, резкий, опасно красивый. Позади неё фыркал и подпрыгивал на каждой кочке старый Фольксваген Оливера, почти тарахтя, как чайник на последнем дыхании. Внутри — громкий смех. — Вы видели её лицо? — захлёбывалась от смеха Саманта, держась за живот. — Я думала, она нас ударит шлемом! — Она выглядела, как сова, которую разбудили посреди зимней спячки, — сквозь смешки добавила Рейчел. — Это потому, что ей снился сон, где она целуется с Рид на фоне библиотеки, — ухмыльнулся Оливер. — А мы всё испортили! — Ага, и у Рид в том сне, наверное, хвост волчицы и когти такие… — Саманта нарочито воет. Через мутноватое стекло Рейчел, смеясь, махнула вперёд — там мчалась Ханна, низко пригнувшись над байком. Шлем чернел в лучах утреннего солнца, глухо поблёскивая, а кожаная куртка трепетала на ветру. — Боже, она нас точно не слышит, — заорала Рейчел сквозь хохот. — Но ты только посмотри, как она жестикулирует! Ханна и правда резко обернулась на секунду, её чёрный визор сверкнул в сторону машины, и она подняла руку с выразительным жестом — средний палец взлетел вверх в безошибочном молчаливом послании. Угадала. Даже не слыша, поняла, что издеваются. — Она нас насквозь читает, — фыркнула Саманта. — Сейчас шлем скинет, и снова будет как кадр из клипа. Ханна тем временем уверенно свернула на школьную парковку, втиснулась между двумя пикапами и плавно остановила байк у стены, где всегда ставили мотоциклы и скейты. Мотор выпустил рычащий выдох и затих. Она сдвинула шлем, стряхнула с лица пряди и провела пальцами по волосам, словно это было частью ритуала. На щеках от утреннего ветра остался лёгкий румянец. Через пару секунд Фольксваген догнал её и встал в двух местах дальше. Двери хлопнули, и наружу высыпали трое — шумные, взлохмаченные, разогретые дорогой и подколами. — Ты видела её лицо, когда мы показали жест? — Рейчел подпрыгивала на месте. — Она бы и визор сняла, чтобы нас в лицо послать! — Ага, и при этом, небось, улыбалась, — добавила Саманта. — Такая: «Они, конечно, идиоты. Но свои». — Она сейчас войдёт, вся такая эффектная… — начал Оливер, — …и Рид посмотрит на неё. И начнётся драма. — Ага. Рид: «Мисс Дрейк, вы опять опоздали». А Ханна ей: «Потому что вы мне снились», — выкрикнула Рейчел. — Вы просто… — начала Ханна, подойдя к ним, — …ненормальные. — А ты — влюблённая ненормальная, — отрезала Саманта с широкой улыбкой. — Мы просто принимаем твою одержимость. Ханна закатила глаза, натянула рюкзак и молча направилась ко входу в школу, пряча улыбку. — Сегодня она хотя бы скажет «здравствуйте» или снова будет молчаливо страдать? — крикнула ей вдогонку Рейчел. Ханна только хмыкнула и шагнула внутрь школы, где уже царил утренний порядок — и где её ждало то, от чего сжималось сердце: золотисто-карие глаза, голос как стекло по металлу… и невозможность дышать свободно. Коридоры школы пахли свежей краской и кофе из автомата. Сквозь открытые окна пробивался слабый сквозняк — в воздухе висел запах сырого асфальта и чего-то металлического, как будто гроза недавно прошла рядом. Их шаги отдавались гулко: почти все уже расселись по кабинетам, звонок прозвенел минуты три назад. — Мы уже и так опоздали, — протянула Саманта, глядя на Ханну искоса. — Может, ну её? Пойдём в буфет. Там новые круассаны. С корицей. — Угу, и в добавок получим выговор, — буркнул Оливер, хотя звучало это не слишком серьёзно. — Хотя, если честно, я бы и предпочёл круассан её взгляду. Он… как рентген, только с сарказмом. Ханна шагала чуть впереди, крепко сжимая лямки рюкзака, и не оборачивалась. Но спину выпрямила — как будто уже чувствовала этот самый взгляд. Элиза Рид. Даже имя отзывалось внутри будто хруст тонкого льда. — Ну, давай, скажи, что не хочешь видеть её, — ехидно прошептала Рейчел, догоняя Ханну. — Только ври убедительно, пожалуйста. Без вот этого блеска в глазах, ага? — Я… — начала Ханна, но Саманта перебила: — Нет, не надо. Мы уже слышали эту драму: «Она смотрит на меня как будто сквозь», «Она говорит мою фамилию, и я теряю связь с реальностью», «Она слишком красивая, чтобы быть настоящей». Да мы могли бы спектакль поставить! Оливер скорчил страдальческое лицо: — «Мисс Дрейк, задержитесь на минуту»… — протянул он низким голосом. — И всё, шторы закрываются, музыка из «Твин Пикса» звучит, ты теряешь сознание. Рейчел хохотнула так громко, что звук эхом пронёсся по коридору. — И это вы друзья, да? — пробурчала Ханна, не удержавшись от улыбки. — А потом удивляетесь, почему я не рассказываю вам всего. — Потому что всё видно по тебе, дорогая, — Рейчел слегка ткнула её в бок. — Мы не слепые. Когда ты в одном помещении с Рид — ты просто… ну не ты. Ты превращаешься в смесь монашки и одержимой фанатки. — Так что, идём или сбегаем? — спросил Оливер, вставая у двери в кабинет истории. — Последний шанс. Вздохи, искры, ледяные взгляды — или круассаны, мемы и полный желудок. Ханна замерла у двери, взглянув на мутное стекло, за которым уже шёл урок. Там, за этой тонкой преградой — строгий порядок, голос Рид, и её глаза, что могли обнажить душу с одного взгляда. Ханна слабо улыбнулась — как будто эта улыбка могла спасти её от нарастающего ощущения вины. Но внутри всё дрожало, точно туго натянутая струна. Сердце билось где-то в горле, учащённо и громко, так что, казалось, его могли услышать даже Оливер и Рейчел. Она стояла прямо напротив двери в класс истории. За мутным стеклом угадывались чьи-то силуэты, чёткие движения руки, рисующей мелом по доске, и глухой, низкий голос, который невозможно было спутать ни с кем другим. Голос Элизы Рид — отточенный, строгий, властный. Он словно звал её внутрь, как тёмное притяжение, которому невозможно противиться. Ханна потянулась было к ручке, но… замерла. И покачала головой. Медленно, решительно. — Я не зайду, — едва слышно сказала она, глядя в пол. — Не сегодня. — Что? — удивлённо поднял брови Оливер. — Ты серьёзно? Ханна молчала, чувствуя, как напрягаются плечи. — Это… не страх, — выдохнула она наконец. — Это… самосохранение. Рейчел рассмеялась, вскидывая брови. — Серьёзно? Вот оно как. Ну ладно, во имя твоего душевного равновесия — предлагаю валить в комнату отдыха. Всё равно урок уже почти на середине. Прорвёмся как-нибудь без античной истории, верно? — Истории, приправленной взглядами ледяной королевы, — добавил Оливер, театрально поёживаясь. — Я за. Лучше кофе из автомата, чем смертельная тишина и её вечное «Мисс Дрейк, к доске». Ханна выдохнула, чуть расслабившись. Невольно скользнула взглядом по двери — сердце болезненно кольнуло. Было чувство, будто она оставляет что-то важное там, за мутным стеклом. Но она знала: не войди она сейчас, та странная дрожь в руках и голосе, это странное влечение и страх, всё бы только усугубилось. Она бы сгорела на месте. — Пошли, — тихо сказала она, поправив рюкзак и развернувшись. Оливер щёлкнул пальцами, будто давая команду к отступлению. — Спасаем бунтарку от фурии в юбке, — усмехнулся он и пошёл вслед за Ханной. Рейчел, бросив последний взгляд на дверь, добавила: — Сомневаюсь, что Рид даже удивится. Она, скорее всего, знает, где ты, Ханна. Она всегда знает. Брр. Коридор был почти пуст, только редкие учащиеся мелькали вдалеке, их шаги отдавались эхом в гулком пространстве. Стены школы, обычно наполненные шумом голосов и топотом ног, сейчас казались слишком высокими, слишком холодными. Они шагали втроём, медленно, как по инерции, в сторону лестницы, ведущей на первый этаж, туда, где находилась комната отдыха. Свет люминесцентных ламп делал лица чуть бледнее, а тени под глазами — глубже. Всё казалось немного не таким, как всегда, будто школа знала, что кто-то ослушался порядка. Оставив за спиной кабинет истории, они оставили и её. Элизу Рид. Женщину, чьё имя даже в мыслях звучало как строгое предупреждение. Они прогуляли её урок. Комната отдыха встретила их полутемным, лениво-тёплым светом из одного-единственного окна под потолком. Пыльные подушки на стареньком коричневом диване, автомат с кофе в углу, стол с облупленной кромкой и пара вечно скрипящих стульев — всё здесь дышало усталой, но такой родной неряшливостью. Рейчел первой бросилась к дивану и, плюхнувшись на подушки, вытянулась на спине, закинув одну ногу на другую. — И вот, граждане студенты, — объявила она театральным голосом, — мы официально прогуляли историю. Впервые за этот семестр! Поздравляю всех участников заговора. — Особенно заговорщицу номер один, — добавил Оливер, указывая на Ханну. — Или, как её теперь будем звать… мисс «Я боюсь учительницу». — Знаешь, — отозвалась Ханна, разворачиваясь к нему, — если бы ты видел, как она на меня смотрит, ты бы уже записался в армию и уехал в другую страну. — А я думал, ты любишь, когда на тебя так смотрят, — усмехнулся он, подмигивая. — Люблю, — сказала Ханна, не моргнув. — Но не когда это выглядит так, будто меня собираются разорвать на молекулы. Оливер рассмеялся и направился к автомату. — Кто кофе? — спросил он, уже начиная ковыряться в кнопках. — Или ты, Ханна, предпочитаешь кровь с утра? — Только если с ванилью, — хмыкнула она, опускаясь рядом с Рейчел на диван. — И только если подаётся в глазах Элизы Рид. — Эй, ну это уже звучит как признание, — сказала Рейчел, подтягиваясь к ней ближе. — Ты в неё втрескалась, признай. — Я? Втрескалась? — Ханна изогнула бровь и с преувеличенным презрением посмотрела на потолок. — Пф. Я просто уважаю авторитет. Особенно когда он в каблуках и с такой осанкой, что у меня аж позвоночник исправляется. Рейчел расхохоталась. — Нет, ну с этим не поспоришь. У неё и правда осанка, как у проклятой королевы. Мне кажется, она не ходит, а скользит по полу. — Как акула, — добавил Оливер, подходя с пластиковыми стаканами в руках. — Холодная, безжалостная и невероятно стильная. Тебе, Ханна, повезло, что ты избежала столкновения с её плавником. Ханна фыркнула, беря свой кофе. — А ты бы знал, как я о нём мечтала, об этом «столкновении». Только не сегодня. Сегодня я была на грани нервного срыва. Рейчел потянулась, зевнула и кивнула в сторону часов. — Всё равно звонок через пару минут. Сидим, отдыхаем, греемся, пока можно. Потом — обратно в пекло. — Да ладно, — сказал Оливер, садясь на край стола. — Один прогул — не конец света. Особенно если это история с ледяной фурией. — Вы сговорились, что ли, с этим фурией? — усмехнулась Ханна. — Кто-то сегодня получит учебником по голове. — Только если это будет её учебник, — подмигнула Рейчел. Ханна закатила глаза, но не смогла сдержать смешок. Напряжение всё ещё пряталось где-то внутри, тихо шевелилось, но под подколками друзей оно растворялось, словно пар. Она сделала глоток горького кофе и откинулась на подушку, наслаждаясь коротким покоем. — Ладно, шутники. Считайте, что у вас пять минут до конца жизни, пока звонок не вернёт нас в реальность. До тех пор — вы в безопасности. — Так вот как звучит амнистия от Ханны Дрейк, — хмыкнул Оливер. — Цените момент, — усмехнулась она. За окном прозвенел первый, тихий звонок — будто напоминание, что школа не забывает. Они переглянулись, каждый с лёгкой, но заметной гримасой. — Ну что, герои? — сказала Рейчел, подтягивая капюшон. — Возвращаемся в бой? Ханна допила кофе и медленно поднялась. — Готовьтесь, дети мои. Скоро мы снова встретимся с богиней дисциплины. — Ты говоришь это так, будто ждёшь с ней романтического свидания, — подколол Оливер. Ханна усмехнулась и швырнула в него пустым стаканчиком. — А ты просто завидуешь. Друзья встали с дивана и вышли из комнаты отдыха, где только что болтали и шутили. Ханна поправила рюкзак и накинула куртку на плечи. Они шагали по пустому школьному коридору, где горел приглушённый свет ламп, а стены казались холодными и немного пустыми. — Ну что, — усмехнулся Оливер, слегка протягивая слова, — идём на литературу или снова прогуляем? Рейчел фыркнула и подмигнула Ханне: — Как всегда в роли отличницы? Или сегодня ты просто «опоздала, но не паришься»? Ханна улыбнулась и покачала головой, но продолжила идти вместе с друзьями дальше по коридору. Они шли немного разбросанно, подшучивая друг над другом, ловя в воздухе остатки солнечного света, который за окном медленно гас, уступая место мягкой сумеречной тьме. Каждое движение, каждый звук — отдалённые эхо школьной жизни. Внезапно из-за угла, в повороте коридора, показалась стройная фигура — элегантная, уверенная, с точной выправкой и пронзительным взглядом. Это была Элиза Рид. Она шла неторопливо, как будто специально, и каждое её движение было продумано до мелочей. Друзья, заметив её, мгновенно поменяли выражение лиц — смех и шутки иссякли, уступив место напряжению и легкому страху. Их взгляды быстро скользнули к Ханне, будто ища спасения. Оливер и Рейчел моментально обменялись молчаливым сигналом и, не глядя назад, рванули в противоположную сторону, стараясь потеряться в длинных коридорах. Ханна же в оцепенении стояла на месте — слишком поздно было прятаться. Тонкие пальцы её рук сжали ремни рюкзака, сердце забилось быстрее. Она почувствовала холодный, пронизывающий взгляд Элизы, который сразу же нащупал её присутствие. Элиза остановилась, не делая резких движений, словно играя с мыслью подойти, но оставляя всё на волю момента. Взгляд её оставался неподвижным и внимательным. Ханна поняла: скрыться не получится. И в глубине души почувствовала, как невидимая нить между ними туже затянулась, объединяя в этом школьном коридоре две судьбы, которые уже нельзя было разлучить. Коридор школы казался особенно пустым и холодным в этот момент — полы блестели под тусклым светом люминесцентных ламп, стены, выкрашенные в блекло-бежевый цвет, словно сами впитывали напряжение, которое витало в воздухе. Отдалённый гул голосов и шагов давно стих, и слышался только лёгкий отзвук туфель на кафельном покрытии, который с каждой секундой становился всё отчетливее. Элиза Рид шла вперёд, её фигура оставалась неподвижно выпрямленной, а шаги — размеренными и уверенными, словно отбивая ритм чьего-то невидимого приказа. Её брови, тонко изогнутые над яркими золотисто-карими глазами, нахмурились, отчётливо делая взгляд ещё более холодным и безжалостным. Этот взгляд — неподвижный, не моргающий — словно мог прожечь насквозь стены, словно мог разоблачить и разрушить любое укрытие. Ханна стояла, словно в оцепенении, тело напряжено и неподвижно. Глаза её широко раскрыты, устремлены прямо перед собой, словно в попытке сконцентрироваться на каком-то далёком, невидимом предмете и не замечать приближающуюся фигуру. Сердце бешено колотилось в груди, словно барабан в военном строю, дыхание стало поверхностным и частым, но Ханна старалась не подавать виду, старалась удержать себя в покое. Её пальцы машинально сжали ремни чёрного рюкзака, словно пытаясь найти хоть какую-то опору в этой зыбкой ситуации — удержать себя, не дать страху овладеть разумом. Элиза остановилась в нескольких шагах от Ханны. Взгляд её остался неподвижным, пронизывающим, будто холодное жало. Она не сделала резких движений, не приближалась ближе — скорее дала понять, что отступать или прятаться — бессмысленно. Это было слово без звука, и вместе с тем — безоговорочное предупреждение. Тонкая невидимая нить напряжения натянулась между ними — напряжённая, словно струна, готовая лопнуть, но в то же время сильная и непреложная. В этом коротком пространстве школьного коридора столкнулись две судьбы — не просто ученицы и учителя, а личности, которым суждено переплестись и изменить друг друга. Их взгляды встретились, как два столкнувшихся мира, и в этот миг мир замер в ожидании новой главы, которая вот-вот начнётся. Элиза стояла молча. Тишина давила — не та, что бывает в библиотеке или после последнего звонка, а особая, тугая, настороженная. Она не просто смотрела на Ханну — судила. И в этом взгляде было не раздражение, не разочарование, а нечто хуже: тихое, безмолвное недовольство, которое не выражается словами, не кричит — оно существует как факт. Как приговор. Ханна чувствовала себя так, будто застыла под ледяным дождём — каждая капля будто бы протыкала кожу. Она не могла отвернуться, не могла сделать шаг — тело словно перестало слушаться, стало чужим, тяжёлым. Даже собственное сердце — и то било не в груди, а где-то далеко, будто в стенах школы, как глухой барабан тревоги. Элиза ничего не сказала. Но этот взгляд… он будто спрашивал. Не словами, не движением, а тем, как долго она смотрела. Будто Ханна должна была что-то объяснить, оправдаться, пока ещё есть время. Только вот — за что? За то, что осталась? За то, что друзья сбежали? За то, что она боится? Ханна сглотнула. Губы её слегка дрогнули, будто она хотела что-то сказать — извиниться? Поздороваться? Просто сделать хоть что-то, чтобы разрядить эту невозможную тишину. Но слова не поднимались — они застряли где-то в груди, где сидел ком, душивший с каждой секундой всё сильнее. Она вновь чуть сильнее сжала ремни рюкзака, ногти впились в ладони. Хотелось исчезнуть. Раствориться в этих блекло-бежевых стенах. Но Элиза всё ещё смотрела. Прямо в душу. И Ханна чувствовала, как внутри неё закипает смесь чувств: стыд, тревога, обида — и какая-то странная, пронзительная тоска, которую она не могла объяснить. — Они сбежали, — наконец раздался голос. Спокойный, низкий, ровный, но ледяной, как поверхность замёрзшего озера. — А вы остались. Ханна почувствовала, как её желудок сжался в узел. — Почему вы не пришли на урок? — тихо, но очень отчётливо спросила Элиза. Прямая. Без интонаций. Без намёков. Как хлыст. Она не повышала голос, и от этого было только хуже — в этой тишине каждое слово звенело, как выстрел. Ханна вздрогнула. Она открыла рот, потом закрыла. Губы чуть дрожали, язык словно прилип к нёбу. В голове мелькали слова, отговорки, причины — но ни одна не казалась достойной. Она даже не знала, что страшнее: соврать или сказать правду. — Я… — голос прозвучал хрипло. — Я просто… Просто что? Забыла? Решила, что не важно? Побоялась? — …не успела, — пробормотала она. Элиза медленно подняла бровь. Очень медленно. — Не успели, — повторила она. Не вопрос, не удивление — почти насмешка. В её голосе не было колебаний. Только холод. Только жесткая, натянутая сдержанность, за которой что-то дрожало — ярость? разочарование? Ханна почувствовала, как по спине прошёл мороз. Ей вдруг стало стыдно до боли — не потому, что поймали, а потому, что Элиза смотрела на неё так, будто от неё ожидали чего-то большего. — Не думайте, что мне есть дело до того, кто из вас бегает с громкоговорителем по коридорам, — тихо сказала Элиза, глядя прямо в глаза. — Но если вы хотите, чтобы вас воспринимали всерьёз, научитесь отвечать за свои решения. А не прятаться. Она сделала шаг вперёд. Близко. Слишком близко. Ханна не отступила, но дышать стало труднее. — Я бы не стала тратить на вас время, если бы не думала, что вы способны на большее, — добавила Элиза, всё так же ровно. — Но, возможно, я ошиблась. Она отвернулась. Разворот на каблуках — резкий, отточенный. Пальцы чуть дрогнули у края лацкана пиджака, как будто ей самой приходилось сдерживать что-то внутри. — Урок начинается через пять минут, — бросила она через плечо. — Постарайтесь не опоздать и на него тоже. Шаги удалялись по кафельному полу, отмеряя каждую секунду. Ханна осталась стоять в одиночестве, будто после ливня. В груди — пустота. Во рту — привкус железа. Она хотела что-то сказать, окликнуть, объясниться — но было уже поздно. Слова растворились, как дым. И всё, что осталось — тяжесть, стыд и то странное, необъяснимое чувство, будто она потеряла нечто важное, ещё не поняв, что именно.