Где кончается миф

Они сидели в тишине дольше, чем обычно выдерживала Ханна. Лес будто приглушал каждый их вдох, оставляя только треск далёкой ветки и стрекот невидимых насекомых. Ханна ковырялась пальцем в углу пледа, а взгляд сам собой снова и снова возвращался к лицу Элизы. Свет луны падал под углом так, что черты становились чуть резче, а глаза — совсем неестественно яркими. Золотистые, как у хищника. Золотистые, словно они сами отражали этот лунный свет. Ханна моргнула, пытаясь убедить себя, что это игра тени, что она слишком много надумывает после всех этих сплетен, но взгляд упрямо возвращался к глазам подруги. И, не выдержав, она чуть слышно, почти шёпотом, произнесла: — Они у тебя… золотые. Элиза, жующая последний кусочек сэндвича, замерла, а потом медленно улыбнулась уголком губ. Слишком спокойно, слишком уверенно — будто ждала этого момента. Она отложила еду на край пледа и вытерла пальцы о салфетку. — Замечательная наблюдательность, Хан, — мягко проговорила она, прищурив глаза, будто нарочно делая их ещё ярче. — Долго думала, когда ты наконец скажешь? Ханна нахмурилась и, не удержавшись, усмехнулась: — Ну извини, обычно у людей глаза не светятся, как у новогодней гирлянды. Элиза тихо рассмеялась, качнувшись ближе, так что между ними осталось меньше полуметра: — Новогодняя гирлянда? Вот так обидеть можно. Я-то надеялась хотя бы на «богиню заката». Ханна фыркнула и покачала головой: — Ага, «богиня заката», которая таскает сэндвичи из кустов. Элиза издала короткий смешок и покачала головой, но в её взгляде уже теплилось то самое — обещанное «после», которое становилось всё ближе. Элиза какое-то время сидела молча, глядя куда-то в сторону деревьев. Ханна уже привыкла к её затяжным паузам — казалось, что Элиза сначала тщательно перебирает в голове слова, прежде чем произнести их вслух. Она провела ладонью по колену, выдохнула и наконец заговорила: — Моя семья… мы не совсем такие, как остальные люди. Мы живём рядом с ними, учимся в одних и тех же школах, ходим в магазины, ездим на работу, но всегда остаёмся чуть в стороне. Нас не так много, и каждый из нас знает, что нельзя привлекать к себе лишнего внимания. — Она на секунду замялась и бросила взгляд на Ханну, словно проверяя её реакцию. Ханна лишь подняла бровь и усмехнулась, мол, давай-давай, продолжай, меня не так просто напугать. Элиза кивнула и продолжила: — Мои родители живут не здесь. Они перебрались в соседний город, потому что так безопаснее для семьи. Но Окфилд… — она провела рукой по воздуху, будто очерчивая невидимую границу, — это территория нашей семьи. Здесь всегда были мы. Даже если кто-то из нас уезжает, это место считается нашим домом. В голосе её звучало что-то, что напоминало гордость, перемешанную с тоской. Ханна уловила это и слегка наклонила голову, но всё равно не удержалась от ехидного замечания: — Звучит, как будто у вас тут монополия на тишину и белочек. Элиза хмыкнула и покачала головой, но не стала отвечать прямо на подколку. Она чуть потянула за рукав своей толстовки, будто собираясь сказать что-то важное, и медленно добавила: — Всё, что я умею, — не случайность. Это наследие. Нас с детства учат контролировать себя, чтобы не выделяться. Но ты же заметила: я быстрее, сильнее, и… да, глаза у меня иногда такие, какими у людей они быть не могут. Ханна приподнялась на локтях, скрестив ноги и хитро прищурившись: — А вот это мне как раз интересно. — Она ткнула пальцем в сторону лица Элизы. — Золотые глаза и твоя суперловкость — это что, бонусный пакет при рождении? Или у вас там семейные тренировки по превращению в олимпийских чемпионов? Элиза на это только усмехнулась, и в её улыбке мелькнула лёгкая хищность, та самая, что обычно проскакивала, когда она становилась серьёзной. Она медленно поднялась с пледа и отряхнула ладони от крошек. — Хочешь понять? — её голос был мягким, но в нём сквозила энергия, будто что-то сейчас изменится. — Я могу рассказывать ещё долго… но лучше один раз показать. Она выпрямилась, глядя сверху вниз на Ханну, и в этот момент её фигура вдруг показалась более высокой, тенью чего-то дикого и несдержанного. — Вставай, — спокойно сказала Элиза, протягивая руку. — Сейчас объясню так, что ты точно запомнишь. Ханна, конечно, не удержалась: — Ну, если ты собираешься прыгать с дерева или бегать по кустам, предупреждаю: я в кедах, а не в кроссовках для паркура. Элиза рассмеялась — коротко, с хрипотцой, — и качнула головой: — Обойдёмся без паркура. Но кое-что я тебе всё-таки покажу. Она шагнула вперёд, и свет луны на мгновение отразился в её глазах так, что золотистые оттенки вспыхнули особенно ярко. Элиза медленно сделала шаг назад, не сводя глаз с Ханны. В её движениях было что-то осторожное, будто она боялась спугнуть или перегрузить её слишком резкой демонстрацией. Она подняла ладонь и, слегка улыбнувшись, произнесла: — Только не бойся. Всё будет хорошо, ладно? Ханна тут же закатила глаза и села поудобнее на пледе, упершись локтями в колени: — Ага, знаешь, обычно, когда кто-то говорит «не бойся» — это значит, что сейчас будет что-то очень подозрительное. Прямо как в фильмах ужасов: «не волнуйся, я скоро вернусь» — и через минуту этого персонажа уже съели. Элиза прыснула со смешком, но, не поддаваясь на сарказм, продолжила: — Я серьёзно. Я хочу, чтобы ты увидела меня такой, какая я есть. Это не маска, не трюк. Это часть меня. И это всегда было частью моей семьи. С этими словами она расстегнула молнию тёмной толстовки и сбросила её на плед. Под ней остался чёрный кроп-топ, который плотно облегал тело. Ханна моментально вскинула бровь и усмехнулась: — О, ну всё ясно. Вот где начинается твой суперсекретный ритуал — ты просто решаешь свести меня с ума стриптизом? Элиза громко рассмеялась, покачала головой и бросила толстовку рядом с Ханной. — Нет, не стриптиз. Но я должна освободиться от всего лишнего, чтобы… Она стянула кеды, затем аккуратно, неторопливо — спортивные штаны. Оставшись в облегающем топе и нижнем белье, она снова посмотрела на Ханну, и её взгляд был уже совсем другим — более сосредоточенным. Ханна, конечно же, не удержалась: — Ага. Значит, это у вас семейное: по вечерам выходить в лес, раздеваться до половины и устраивать мистические шоу. Скажи честно, ваши собрания сопровождаются костром и гитарой? Элиза едва сдерживала улыбку, но всё же старалась продолжать серьёзно, ровным голосом: — Это наша природа. В моей семье всегда было так. Каждое поколение… у всех одна и та же особенность. Мы рождаемся с этим. Мы учимся это контролировать. Это не болезнь и не проклятие, хотя для посторонних так может выглядеть. Это — наследие. Она говорила так, будто повторяла важные слова, которые сама много раз слышала от родителей. Ханна чуть склонила голову, рассматривая её. В её взгляде смешались интерес и привычная ирония: — Окей, допустим, я верю. Но ты, конечно, понимаешь, что звучишь так, будто вот-вот предложишь мне вступить в тайное общество. С печеньками и членскими взносами. Элиза улыбнулась уголком губ, уже почти не реагируя на подколки, и добавила: — Ханна… я показываю тебе то, что видели единицы. Даже не все мои друзья. Это не шутка и не игра. Ты для меня достаточно важна, чтобы рискнуть вот так — прямо сейчас. Она отошла ещё чуть дальше, встав между пледом и линией деревьев. Свет луны падал прямо на её фигуру, очерчивая линии тела и делая её движения ещё более уверенными. Лес будто притих и присел на корточки — выжидая. Ветер провёл по кронам, раздвинул тонкие облака и выплеснул на поляну бледный лунный свет. Элиза стояла на краю пледа, плечи расправлены, взгляд — прямо в Ханну. В золотистых радужках загустел тёплый отблеск, как у металла в огне: сначала едва заметный, потом — ярче, глубже. Дыхание Элизы стало мерным, редким. На шее заиграли сухожилия, под кожей пробежала волна — не болезненная, а упругая, как будто под поверхностью шевельнулась другая, более сильная фигура. Послышался тихий, непривычный щелчок — словно кто-то по очереди хрустнул всеми пальцами. Линия ключиц расширилась, спина выгнулась дугой; тень от неё потяжелела, выросла. По коже пошли мурашки — и тут же, будто их кто-то дорисовал чёрной кистью, проступил первый короткий, густой ворс. — Не бойся, — успела шепнуть она, и голос уже шёл низом, с едва слышным рыком на последнем слоге. Ханна сглотнула. Сердце ухнуло и подпрыгнуло, как мяч. Она отпрянула на локоть — и в этот момент всё случилось быстрее. Плечи Элизы нависли, как крылья; позвоночник переложился, будто кто-то пересобрал его под новую нагрузку. Не было крови, крика — только сухой перестук суставов, похожий на треск льда в стакане. Чёрный ворс пошёл плотной волной от лопаток к талии, по шее — к подбородку. Черты лица вытянулись: нос и губы сдвинулись вперёд, плавно складываясь в мощную морду; зубы, едва блеснув, стали длиннее и ровнее, как свежевыточенные. Уши поползли выше по вискам, вытянулись, заострились, дрогнули — улавливая каждый шорох. Пальцы рук сжались, укоротились, ногти утолщались и зачернели, превращаясь в когти; ступни встали на носки, вытягиваясь в сильные, пружинящие лапы. Ткань нижнего белья легко соскользнула; кроп-топ, растянувшись, сам сполз к пледу — она готовилась к этому. На поляну мягко ступило новое существо — большое, плотное, с плечом почти у Ханны по пояс. Шерсть — глухо-чёрная, с сырым, ночным блеском; по хребту — более жёсткий гребень. На холодном воздухе из пасти шёл пар, уши были насторожены, хвост держался низко — не угрожающе, сдержанно. Ханна пискнула — совсем не по плану — и шлёпнулась на пятую точку, больно ударившись о влажную землю. Пятками нащупала сухую листву, судорожно отползла на полметра, ладонями собирая в кулаки жёсткие стебли. Горло стало сухим, язык чуть прилип к нёбу. — Э… Элиза? — выдох сорвался хрипом. Волк повернул к ней морду. Те самые глаза — не просто жёлтые, а густо-золотые, как расплавленное стекло, — смотрели внимательно и ясно. Он сделал шаг. Точно, мягко, почти бесшумно. Потом ещё один — с паузой, давая время. Никакого оскала, только напряжённая, собранная сила во всём теле и спокойствие, будто в центре шторма. Ханна судорожно усмехнулась — рефлекс спасения шуткой всё ещё работал, хоть и дрожал: — Только… только не кусайся, ладно? Хорошие… э-э… волки же не едят одноклассниц. Точнее… учениц. Вообще — людей. Волк коротко фыркнул — тёплым облачком — и замер, опуская круп ниже, чтобы быть с ней на одном уровне. Пальцы у Ханны дрожали. В висках стучало. Но паника отступала — медленно, как отлив. В этой черноте шерсти, в этой высокой шее и тяжёлых плечах она отчётливо узнала его: того самого, что в ту ночь лёг ей на грудь и смотрел так близко, что хотелось дышать осторожнее. Ещё шаг — и он был почти рядом. Ханна, всё ещё сидя на холодной земле, отступила ладонью назад — и вдруг остановилась. Взгляд — в глаза. Сердце — бух. И второй раз — тише. — Ты… это ты, — прошептала она. Волк наклонил голову — короткое, знакомое движение Элизы, просто интонация теперь была звериная. Лапы упруго распружинились на податливом мху; по ветвям над ними пробежал ветер. Луна высунулась из-за облака полностью и серебром пролилась по чёрной шерсти, по траве, по оставленному на пледе плоскому кругу термоса. Ханна выдохнула долго, до лёгкого головокружения. Опёрлась на ладонь, уже не отползая дальше. Волк медленно, как будто спрашивая разрешения, приблизился ещё — и их разделяли всего два вытянутых пальца. Он не рычал, не шевелил губами; только слушал её дыхание и сердце, и в золотых глазах стояло такое узнавание, что некстати захотелось рассмеяться и расплакаться разом. — Ладно, — выдохнула Ханна едва слышно. — Я поняла. В ответ волк кратко мигнул — и тихо, почти неслышно, выдохнул ей в ладонь тёплый воздух. Лес наконец снова зашумел — не так страшно, как минуту назад, а по-домашнему: капля сорвалась с ветки, где-то стрекнул кузнечик, вдалеке хлопнула поздняя птица. Поляна приняла новую тишину — ту, в которой двое знают друг друга по глазам. Ханна сидела на влажной земле, дыхание её всё ещё сбивалось, сердце колотилось в груди так сильно, что казалось — его слышно на всю поляну. Ладони подрагивали, пальцы дрожали так, что она едва могла их удержать в месте. Волк — Элиза — стояла напротив, чёрная, мощная, вся будто сотканная из ночи и блеска луны. И эти глаза — золотые, ясные, живые, такие родные, что у Ханны перехватило горло. Она медленно, словно боялась разбудить сон, подняла руку. Сначала пальцы зависли в воздухе, вытянувшись вперёд — сантиметр за сантиметром. Она сама слышала, как слегка царапает её ногти о собственные джинсы, пока она вытягивала ладонь. Внутри что-то вопило: «Не трогай! Это же оборотень! Огромный! Он же…» Но другая, тихая и твёрдая мысль перебивала: «Это Элиза. Это она. Та же самая. Твоё сердце не врёт». — Ладно… если ты меня съешь, я обижусь, — прошептала Ханна, и уголки её губ дёрнулись в нервной улыбке. Волк слегка склонил голову набок, золотые глаза мягко блеснули. Он не шелохнулся, лишь дыхание тёплой волной коснулось кожи Ханны. Наконец её пальцы дотронулись. Сначала подушечки, осторожно, как будто касаются не шерсти, а живого огня. И тут же удивление: шерсть оказалась не колючей, не жёсткой, а густой и тёплой, как мягкий меховой плед, только живой — с тихим внутренним теплом. Под ней ощущались мышцы, упругие, сильные, будто натянутые канаты. — Ого… — сорвалось у неё шёпотом. — Ты настоящая… до ужаса настоящая… Она медленно провела ладонью вдоль широкой шеи, пальцы погрузились глубже в густую шерсть. Волк прикрыл глаза, тяжело, но спокойно выдохнул, и на секунду Ханна даже почувствовала лёгкую вибрацию — словно мурлыканье, только низкое, грудное, волчье. Смелости прибавилось. Вторая ладонь сама потянулась, не слушаясь головы. И вот уже Ханна обеими руками гладила тёплую, гладко сбитую шерсть на шее Элизы, осторожно проводила пальцами по линии плеча. Внутри всё ещё дрожало, но страх начал отступать, уступая место странному восторгу и ощущению… близости. — Знаешь… ты нереально красивая, — выдохнула Ханна, сама испугавшись своей искренности. Волк снова приоткрыл глаза и смотрел прямо на неё. В этом взгляде было узнавание — та самая Элиза, её саркастическая усмешка и то тихое «не бойся». Ханна вдруг тихо усмехнулась и прошептала: — Ну всё, считай, приручила. Теперь ты официально моя собака… только очень, очень большая. Волк — Элиза — коротко фыркнула, тёплый пар коснулся щеки Ханны. И это было похоже на смех. Волк стоял напротив Ханны — высокий, густо-чёрный, с тем самым золотистым взглядом. Он моргнул, и по его шкуре прокатилась почти незаметная рябь, как по воде, если в неё бросить камешек. Следующая секунда — и рябь превратилась в волну: плечи сузились, лопатки хрустнули глухо и ушли внутрь, лапы словно «распустились» на суставы. Шерсть стала редеть, стягиваясь к коже, будто растворяясь тёплым паром. Мордочка укоротилась, смещаясь к привычной линии скул, дыхание сменило ритм — из низкого рыка перешло в человеческое, более короткое. Ханна, заворожённая, не сразу поняла, что уже видит не зверя. В последний момент до неё дошло, что Элиза — теперь человек, и она резко отвела взгляд в сторону, уткнувшись в сосновый ствол. Щёки обожгло жаром. — Эм… я… — пробормотала она, нервно хмыкнув. — Я не смотрю. Честно. Элиза коротко рассмеялась — спокойно, без смущения, как человек, для которого это всё — рутина. — Расслабься, Дрейк, — сказала она мягко. — Дай мне секунду. Послышался шелест: из-под пледа вытащили сложенную одежду. Молния, шлёпок кеда по траве, негромкое «угу» — и ещё пара быстрых движений. Ханна упрямо продолжала смотреть на кору, на смолу, на муравья, переползающего через щепку, и только когда за спиной раздалось: «Готово», — медленно повернулась обратно. Элиза стояла уже одетая: тёмные спортивные штаны, кроп-топ под застёгнутой наполовину толстовкой, белые кеды чуть в росе. Волосы стянуты в низкий хвост, на лице — привычная уверенная улыбка с прищуром. — Ты могла бы… — Ханна прокашлялась. — Предупреждать, что у тебя… вот это всё. — Превращение? — подсказала Элиза, усмехнувшись. — Учту на будущее: табличку повешу. Ханна фыркнула, но улыбка всё равно прорезалась. — Ладно, — сказала она уже тише и, собравшись, задала вопрос, который грыз её с той ночи. — Как ты тогда улизнула из поместья? С тех пор думаю, не сошла ли я тогда с ума. Элиза присела на край пледа, поджала ногу и, уставившись на тёмную кромку леса, начала говорить ровно, словно выкладывала схему на стол. — Я выходила через боковую дверь, она старая, плохо прикрывается и всегда издаёт этот скрип. Вот его ты и услышала. Я тогда уже собиралась в лес. И, да, в ту же минуту, когда вышла во двор, ты оказалась там же. Она замолчала, будто подбирая слова, и добавила: — Я не хотела, чтобы ты заметила. Думала, что ты спишь. Но ты вдруг выскочила, а я уже почти обернулась… и потому вместо меня ты увидела волка. Я тогда и правда собиралась выйти в лес: проверить границы территории, потому что по окрестностям шатался чужак. Я знала, что могу улизнуть, но не знала, что ты меня услышишь. Ханна опустила плечи, словно из неё выпустили накопившееся за эти дни электричество, и провела ладонью по холодному пледу, собирая пальцами влажные соринки листьев. — Я… тогда просто испугалась звука, — сказала она негромко, не отводя взгляда. — Грохнула дверь — и у меня сердце в пятки. Спасибо, что сказала честно. Элиза чуть наклонила голову, в её улыбке было меньше озорства, больше тепла. — Понимаю. — отозвалась она мягко. — И… пожалуйста. Они замолчали. Лес вокруг дышал ровно: редкий капель с ветвей, шорох позднего жука в траве, далёкое «у-у» совы. Небо поредело — тучи расползлись в рваные лоскуты, между ними мерцали острые, чистые звёзды. В походном фонарике на краю пледа шевелилась тёплая ламповая дрожь; её свет ложился на лицо Ханны тонкими бликами, а золотистые искры в глазах Элизы то вспыхивали, то гасли, подчиняясь дыханию огня. Ханна подперла щёку кулаком, прислушиваясь к себе: тревога ушла, осталась ясная усталость — как после длинной дороги. Она бросила взгляд на сложенный в стороне контейнер с сэндвичами, наполовину пустую бутылку сока, аккуратно свёрнутые салфетки. Всё это выглядело почти смешно «обычным» на фоне того, что она только что увидела и услышала. — Это абсурд, — пробормотала она с почти довольной усмешкой. — Пикник под звёздами и ликбез по… эм… семейным особенностям. — Согласна, — кивнула Элиза. — Но, по-моему, тебе пошёл на пользу. Они ещё немного посидели: молчали без неловкости, слушали, как внизу под пледом хрустит подмёрзшая трава, грели ладони о тёплый металл термоса. В какой-то момент Элиза протянула руку и легко коснулась костяшек пальцев Ханны — просто знак «я здесь». Ханна ответила тем же. — Ладно, — наконец сказала Элиза, глядя на небо, где тьма становилась плотнее, — пора возвращаться. Чем позже, тем выше риск, что тебя будут искать. Вернём тебя в комнату, пока твоя личная служба безопасности не объявила тревогу. — О, конечно, — шепнула Ханна с привычным сарказмом. — «Операция: вернуть принцессу в башню». Надеюсь, без драконов и отчётов в три экземпляра? — Без драконов, — улыбнулась Элиза. — И с отчётностью на уровне «тихо забраться в окно». — Отлично, — Ханна поднялась, стряхивая с колен сухую траву. — Тогда в графике на вечер у меня: «вернуться незамеченной, не сломать себе ничего и не наступить на ветку так, чтобы услышал весь Окфилд». — Пункт третий особенно одобряю, — подхватила Элиза тем же тоном. Они быстро и ловко собрали вещи: плед свернулся в плотный рулон, посуда ушла в рюкзак, фонарик щёлкнул и спрятался в карман. Лес принял их обратно без лишних звуков. Перед тем как двинуться, Элиза чуть наклонилась к Ханне: — Готова? — Как никогда, — фыркнула та. — Только, если что, это всё равно была ваша идея. Я, на всякий случай, записала свидетелей — звёзды, сову и вот тот подозрительный куст. — Свидетели надёжные, — хмыкнула Элиза. — Пошли. Элиза вдруг резко шагнула к Ханне и, не дав времени возразить, подхватила её на руки. Ханна ойкнула так громко, что даже сова где-то поблизости ухнула в ответ, возмущённая внезапным шумом. — Ты что творишь?! — Ханна тут же обхватила Элизу за шею, пальцы невольно сжались, будто она держалась за единственное спасение. — Я же могу сама идти! Элиза склонила голову к её уху и усмехнулась: — Знаю. Но так быстрее. И… удобнее, согласись. Ханна закатила глаза, но возражать уже не стала. В этот момент её взгляд зацепился за свернутый плед и контейнеры, оставшиеся под кустами. — Эй, а вещи? — она ткнула подбородком в ту сторону. — Плед, еда, твой фонарик… ты всё оставляешь? Элиза лишь махнула рукой, удерживая Ханну так, будто та весила не больше пушинки: — Утром заберу. Никто их не тронет. Лес — надёжный сейф, проверено поколениями. — Великолепно, — фыркнула Ханна. — Завтра местные еноты устроят романтический ужин века. Элиза рассмеялась, и звук её смеха мягко отозвался в ночи. Она слегка присела, и в тот же миг её ноги вновь начали меняться: под кедами проступили лапы с чёрной шерстью. В этот раз Ханна не отвела взгляда и даже не пыталась отвернуться — наоборот, с любопытством следила, как привычная девичья фигура снова обрела звериную силу. — Готова? — спросила Элиза, крепче подхватывая её. — Ага… — Ханна сглотнула, а потом добавила с вызовом: — И в этот раз я глаза не закрою. — Ах вот оно что, — протянула Элиза с притворной строгостью. — Ну смотри. Если тебя укачает, я ни при чём. — Подумаешь, — парировала Ханна и ещё крепче прижалась к её шее. — Тогда держись, обезьянка, — усмехнулась Элиза и рванула с места. Они неслись сквозь лес, и казалось, что земля едва успевает коснуться лап Элизы. Каждое её движение было отточено до совершенства — упругие мышцы перекатывались под кожей, ритм её шагов был безошибочно ровным, будто отбивал невидимую мелодию ночи. Ветки деревьев проносились так близко, что Ханна могла различить каждую деталь: влажные капли росы, дрожащие на кончиках хвои, тонкие побеги, чуть тянущиеся к ним, словно сами деревья пытались задержать этот стремительный бег. Они мелькали сбоку, словно быстрые штрихи угольного рисунка — резкие, но изящные, вплетённые в общую картину. Воздух свистел в ушах Ханны, набрасывался на лицо потоками прохлады, пахнущей хвойной смолой, сырой землёй и чем-то звериным — сильным и диким, но при этом знакомым, почти родным. Каждый вдох обжигал лёгкие свежестью, заставляя сердце биться всё чаще. Ханна чувствовала, как каждая мощная лапа Элизы уверенно приземляется — мягко, но с силой, способной снести препятствие, будь то камень или корень. В этот миг Ханне показалось, что она едет не верхом, не несётся на руках, а летит над землёй — так лёгок и стремителен был их бег. Она прижалась щекой к плечу Элизы. Ткань её толстовки слегка натянулась, и Ханна ощутила тепло тела под ней, тепло, которое совершенно не сочеталось с ночной прохладой. На мгновение ей даже стало казаться, что её обнимает сама сила — надёжная, мощная и одновременно нежная. Несмотря на скорость и бурю вокруг, Ханну охватило удивительное спокойствие. Внутри всё гудело от адреналина, но не было ни страха, ни паники — лишь ощущение, что она в безопасности, что можно довериться этому дикому ритму и позволить себе расслабиться. И когда она повернула голову и взглянула в сторону, мир действительно будто распался на полосы — деревья, кусты и тени мелькали, как кадры старой киноплёнки, но одно оставалось неизменным: руки Элизы, крепко держащие её, и ощущение, что пока они вместе, бояться нечего. Они и сами не поняли, как быстро оказались у дома Ханны. Ещё мгновение назад лес казался бесконечным — влажная трава, тёмные стволы и запах хвои окружали их со всех сторон, — а теперь перед ними уже возвышался аккуратный двухэтажный домик, в окнах которого мерцал тёплый свет от ночника в прихожей. Элиза мягко замедлила шаг, её дыхание было всё ещё ровным, словно она не несла Ханну через пол-леса на руках. Ханна же, едва осознав, что они снова дома, фыркнула и качнула головой: — Великолепно. Мы прилетели сюда быстрее, чем я успела придумать, как объясню маме, почему волосы пахнут лесом. Элиза хохотнула низко, искренне, её глаза на мгновение блеснули в темноте золотистым светом. — Думаю, она решит, что ты тайно работаешь егерем. Или… — она наклонилась ближе, заговорщицки прошептав, — ты по ночам спасительница лесных белочек. Ханна закатила глаза, но уголки губ предательски дёрнулись. — Отлично. Осталось придумать костюм для патрулирования — плащ с капюшоном и значок с белкой. Они обе засмеялись, но смех Ханны вскоре сменился лёгким вздохом, когда она посмотрела на свою комнату на втором этаже. Окно было распахнуто настежь, занавеска колыхалась от лёгкого ночного ветра. — Вот и всё, — протянула она театральным тоном. — Финальная миссия: операция «Поднимись и не убейся». Элиза не удержалась от улыбки и покачала головой. — Ты драматизируешь. Это всего лишь окно. — «Всего лишь окно»? — Ханна сверкнула на неё глазами. — Для тебя «всего лишь», потому что ты прыгаешь, как гимнастка в рекламе кроссовок. А я нормальный человек, который вполне реально может свалиться вниз и стать… — она театрально подняла палец, — городской легендой: «девушка, которую сгубила попытка вернуться в комнату через окно». Элиза засмеялась, чуть тише, чтобы не разбудить весь дом, и в полголоса подкинула: — Могу устроить тебе VIP-сервис. Я — такси с лапами: довожу до нужного окна, без комиссии. Ханна на секунду замерла, прищурилась и кивнула. — Такси, значит? Только без чаевых. — Ну, — Элиза сделала серьёзное лицо, но глаза её блестели, — можно расплатиться улыбкой. Ханна фыркнула, спрятав смущение за привычным сарказмом. — Это у тебя такие расценки? Ну ладно, держи. — И нарочно коряво изобразила самую кривую «улыбку», больше похожую на гримасу. Элиза прыснула от смеха, чуть не потеряв равновесие. — Господи, Ханна, это было похоже на то, как будто тебе сунули в рот лимон. Ханна гордо вскинула голову. — Между прочим, это эксклюзив. Называется «улыбка для особых клиентов». И пока они обе сдерживали смех, дом стоял в полной тишине, словно сам хранил их секрет. Ханна закатила глаза, но улыбку спрятать не смогла. Она подошла ближе к стене, упёрлась руками в холодный кирпич и посмотрела вверх. — Господи, это выше, чем я думала… — Конечно выше, чем ты думала, — Элиза облокотилась на дерево и сделала вид, что наблюдает за цирковым номером. — Ты же всегда всё драматизируешь. — Я? Драматизирую? — Ханна задрала подбородок. — А то, что я сейчас, возможно, разобью себе нос о подоконник, это не драма, а реализм. С этими словами она осторожно поставила ногу на выступ кирпича, потом подтянулась руками. Её движения были осторожными, словно она карабкалась по Эвересту, а не по стене собственного дома. Элиза, стоя снизу, подняла голову и ухмыльнулась. — Давай-давай, только не забудь — левая нога чуть выше, правая рука на следующем выступе. — Спасибо, мисс-инструктор, без ваших указаний я бы никогда не догадалась, что руками нужно держаться! — буркнула Ханна, кряхтя и подтягиваясь выше. Она едва дотянулась до подоконника и зависла, болтая ногами в воздухе. — Отлично! Теперь я — флаг на стене. Подходи, снимай. Элиза едва сдерживала смех, её плечи дрожали от сдерживаемого хохота. — Боже, Ханна, ты — самая драматичная альпинистка в истории. Давай, подтягивайся, ещё чуть-чуть. — Сказала та, у кого лапы превращаются в реактивные двигатели! — простонала Ханна и с огромным усилием, вскинувшись, влезла в комнату, переваливаясь через подоконник, будто мешок с картошкой. Упав на пол в своей комнате, она распласталась, тяжело дыша. — Я… жива… но ненадолго. Завтра у меня всё будет болеть. Снизу донёсся смех Элизы: — Ну вот, видишь? А ты боялась. В следующий раз можно вообще вылететь через окно с эффектным сальто. Ханна высунула голову из окна и смерила её взглядом. — В следующий раз ты вылетишь отсюда сама. В качестве примера. Элиза рассмеялась ещё громче, но потом чуть смягчила тон: — Ладно, спи. Завтра будет новый день. Она отступила в темноту сада, её силуэт растворился среди теней. Ханна ещё постояла у окна, прислушиваясь к ночи. В животе было странное, щекочущее чувство — смесь смеха, волнения и чего-то… большего. Она захлопнула окно, упала на кровать и закуталась в одеяло. Но сон не приходил. В голове вертелись события вечера: смех, её «подвиг» на стене, лёгкий голос Элизы. И снова тот самый факт, который никак не укладывался в сознании: Элиза Рид — оборотень. Настоящий. Реальный. Ханна прижала подушку к груди и уставилась в потолок. Всё, что она знала о мире, вдруг оказалось шатким и ненадёжным. Но странное дело — вместо страха внутри было больше восторга и… какой-то невыразимой близости. Она улыбнулась, едва заметно, и только после этого позволила глазам закрыться.